НАТЮРМОРТ С ГРАНАТОМ

................. Картон, каз.-масл. темпера. 1977 г. Вспомнил об этой картинке... в связи с "Болеро" Равеля. Болеро как жизнь. Все та же одна тема (ну,две-три) и если развитие, то лишь усложнение оркестровки. А в конце неясность - то ли обрыв на вершине усложнения, то ли кончается как началось. А тема - она та же, с самого начала. Один мой старый приятель как-то признался – «лучше всего я сочиняю экспромтом на темы, в которых ни черта не понимаю…» Он был с юмором, но не врал. Если все ясно, врать не получается... Давно было, я тогда еще не рисовал. Как вспоминаются слова, вроде забытые!.. Память у нас как у собак, мало отличается. Правда, помним дольше, чем они, но воспоминания также возникают – нужен намек. Картинка, слово, или звук знакомый… И разом всплывают. Вроде, незначительные события... Но, думаю, важные, иначе бы так - сразу, целиком?.. Не проступали. Как изображение на фотобумаге. Мы с приятелем часто печатали фотографии. Напряженное молчание в темноте, красный фонарик в углу, и в ванночке перед нами постепенно чернеет, проявляется – картинка. На ней небольшое событие, или дерево, кусочек двора, где он жил… Неважно, что там, важней процесс. Мы с ним много фотографировали, печатали фотографии... Он вырос, и стал говорить экспромтом на незнакомые темы. Стихи писал. Но недолго прожил, до сорока, его тема прервалась. А я сначала лет двадцать гулял туда-сюда, по разным темам, пока к своим пришел. Или так кажется... Наверное, оттого моя жизнь длинней, на эти же... двадцать пять... Всегда хочется себе добавить, естественное желание. Обладание вещами трудно понять, а время особая вещь, жадность ко времени всем понятна. Но оно с нашими чувствами не считается... Существуют картинки, сценки, слова, события, лица, способные соединять разорванные нити, сращивать концы. Занятие фотографией, химическое таинство, важным было, я думаю. Когда начал писать короткие рассказики, тут же вспомнилась темнота и тишина в ванной комнате, в доме, где приятель жил. Наверное, дом как стоял, так и стоит, смотреть не хочу. И теперь, уверен, вход во двор через круглую арку, низкий проход, мощенный плотно вбитыми в землю круглыми камнями. Мама говорила, никто теперь не умеет эти камни вбивать плотно и надежно. Неужели, я думал, это же так просто… А потом этот вопрос решили, и тоже просто - перестали камнями улицы мостить. Так многие вопросы в жизни решаются, их обходят и забывают. Но это обман, они снова всплывают, только в иной форме, и все равно приходится решать... Фотографии утром, при свете разглядим получше... Но иногда не успевали, опаздывали в школу. Я жил рядом, на другой улице, если через дворы, то близко - два забора, в них дыры. Он всегда опаздывал. Мы жили у моря. Прибалтика, ветер никогда теплым не бывает. Я мерз, злился, ждал его... Он все равно появлялся неожиданно, переводил дух, и говорил – «опять я фотографии забыл снять… мать будет ругаться." Его часто ругали, он школу не любил. В технике разбирался, быстро соображал, но школу терпеть не мог. А я никогда не думал, люблю - не люблю... знал, что надо, и всё. Наверное, тоже не любил, там слишком громко, толкотня, постоянно приходится говорить, и отбиваться… Зато мы играли в фантики. Откуда только брались эти бумажки… От очень дорогих конфет. После войны!.. Но тогда мне и в голову не приходило, что кто-то ел эти конфеты. Нам матери приносили подушечки, голые конфетки, иногда с блестящими красными и розовыми полосками, иногда обсыпанные коричневым порошком, кофе с сахаром или даже какао. Мы сначала обсасывали конфетки, только потом жевали. Вернее, он жевал, а я – долго сосал, до-о-лго... Никогда не жевал. Наверное, потому он стал поэтом, а я... еле выкарабкался из своих зарослей... и никогда стихов не писал, никогда... А теперь уж чего... старики не пишут их, известное дело. Мы шли в школу, рядом музыка, всегда с нами. Утром по радиоточке играли оркестры. Это сейчас только поют и поют, умеют - не умеют... а тогда даже на концертах старались чередовать голоса с играющими музыку людьми... Мы шли, и с нами была одна мелодия. Почти каждый день. Или теперь так кажется? Неважно, когда что-то интересное рисуешь или пишешь, всегда преувеличиваешь, а как же!.. Я спрашивал у мамы, что это, она говорит – Болеро, был такой композитор Равель. А почему она повторяется, на месте толчется? Мама усмехалась, ну, не совсем на месте, но я не знаю, зачем он это, действительно, написал, одна мелодия сто лет. Не сто, конечно, но всю дорогу продолжалась. Я эти дома, заборы, камни на дороге, тротуары, садики, дворики, которые в сумерках еле видны, до сих пор помню. Хотя мы даже не смотрели, больше думали, редко говорили. Тогда дети были другими... послевоенные дети. А может кажется теперь, никогда не знаешь, как на самом деле было. Только слышу – болеро, и мы идем, идем, идем в школу... И до сих пор - болеро, болеро...