Рубрика: Uncategorized

Мне сказал один старый художник в Коктебеле:
— Федотов говорил — «рисуй раз за сто, будет все просто»
Сказал, а я не понял, что за — «разасто»…
А потом вспомнил через лет десять, и вдруг стало ясно!

…………………….
Это как роман, который печатается в газете крошечными кусочками. Одно утешает — герои все определились.

………………………

……………………………

……………………..
Блок видел символы тоскливого постоянства в России:
… улица, фонарь, аптека…
Городской человек.
А что видел я последние сорок лет, здесь же?
ДОРОГА
ДЕРЕВО
ЗАБОР
Помру, а через сто лет все то же:
… дерево, забор, дорога…
А еще говорят, в России нужно жить долго..

У нас была великая эпоха… (Э.Лимонов)
(навеяно вчерашним диспутом Жириновский-Рыжков, судьями, которые лягут под диктатора, и интеллигентно объяснят, что так надо)
……………………………………….
При всей неприязни к автору слов, с этими не могу не согласиться. Только не дай бог такую великую ЭПОХУ людям. Время великих войн, великих тиранов, великих праведников. Сегодня подумал — вовсе не А.Д.Сахарова вспоминаю, при всем уважении к заслугам, — нет, другого. Анатолия Марченко.
http://www.memo.ru/history/diss/books/map4ehko/
Все-таки легче стоять, когда за спиной великие заслуги, все-таки с тобой несколько церемонятся. А Марченко, «рабочий с 8-классным образованием», просто стоял и стоял, пока не убили.
………………….
Анатолий Тихонович Марченко погиб сорока восьми лет в Чистопольской тюрьме 8 декабря 1986 года. С августа он держал отчаянную, смертную голодовку, требуя освобождения всех политических заключенных. Такое освобождение уже приблизилось и вскоре началось: в ноябре были освобождены политзаключенные-женщины, отправлен из ссылки за границу известный правозащитник Ю. Орлов. Видимо, в конце ноября Марченко прекратил голодовку: от него пришло внеочередное письмо с просьбой о продуктовой посылке, не предусмотренной тюремными правилами. Может быть, он узнал о первых освобождениях. В ноябре же Ларисе Богораз, жене Марченко, был предложен выезд вместе с мужем в Израиль. Не решая за него, она настаивала на свидании.
А 9 декабря пришла телеграмма о его смерти.

На седьмом десятке
Жизнь как на запятках —
По лихим откосам
На кривых колесах
Оглянуться трудно
Впереди не видно
Кончилась бы тряска
Не больно, не обидно
И карета не моя
И не понял ничего я

………………..
Есть два величайших достижения после знаменитого определения жизни «как способа существования белковых тел» — в сущности пустого, ну, способ, и что? Есть и мертвые способы, их тыщи, например, распад, гниение, тоже способ… а вот живой особый, и все, и ничего не сказано по сути.
Первое, то, что сказала генетика: жизнь ЗАКРЫТАЯ система, то, что записано с рождения может реализоваться или нет, но ничего нового там по хорошему не возникнет, в этой записи.
Второе великое открытие — жизнь ОТКРЫТАЯ система с протоком и вещества и энергии и информации, мы пропускаем, преобразуем и выплевываем в окружающую среду, обычная термодинамика не работает, тут Пригожин наш лауреат. Хотя многое, что мы считаем мертвым, — открытые системы, но такого обмена всего-всего, особенно информации в неживом мире не найдешь.
Был у меня приятель, старше меня лет на двадцать, он много сидел в сталинские времена. Когда входил в столовую, то обязательно выбирал столик в углу. А я мог сидеть в середине зала, он это понять не мог. Он не хотел быть открытой системой. (разрыв, неохота дальше) А теперь, я чувствую, пойдет отмашка: мир начинает понимать идиотизм открытости, люди — многие — хотят обратно, в свою закрытость, от информации, от атак и наглости всякой, от всучивания, напора и промывки мозгов. Назад к закрытости. Моя крепость, идите вы… И не просто усталость или лень, физико-химия ставит границы: хочешь жить — открыт-открыт, а потом и закрыться не мешает.
И нечего жаловаться на самоубийства, дайте людям уйти в себя. Вот такое смутное движение, иногда это бунт, иногда тоска…

В очень небольшом количестве, но книжка есть, и скоро будет в Москве.
………………………………………….

Вечером у Аркадия на кухне уютно и тепло. Старик раздобыл курицу, расчленил ее как самый педантичный убийца, чуть обжарил на сковородке и теперь тушит в большом чану с ведром картошки.
— Три этажа прошел, а науку не встретил, — жалуется Марк.
— Знаю, — отвечает Аркадий, — но вы не спешите. Наука как бы религия, а Институт ее церковь: головой в небе, фундаментом в землю врыт.
— Наука не религия, — обижается юноша, — в ней нет бессмысленной веры.
— Шучу, шучу, — смеется Аркадий, — у нас не вера, а уверенность, то есть, не слепое чувство, а возникшее под давлением фактов убеждение, что познанию нет предела. Вот, к примеру, выйди на улицу, кругом небоскребы, так и прут из земли — сила! И почему, скажите, рядом с последним не будет выстроен еще, кто может помешать? Нет основания сомневаться.
— А вдруг обрыв? — для собственного спокойствия спрашивает Марк, не верящий в обрыв.
— Ну-у, вы слишком уж буквально восприняли. Не может быть никаких обрывов, наука духовный город, а царству разума нет предела… Неделя нам обеспечена. За вами хлеб и деликатесы. Неплохо бы кусочек колбаски, маслица…
— Зачем нам масло, лучше маргарин, растительный продукт.
— И то верно, — соглашается физик с химиком, — мне масло вредно — сосуды, а у вас идеальное сгорание, зачем подливать в такой костер.
Следы курицы окончательно исчезли в общей массе. Картошка?.. Аркадий ткнул огромной двузубой вилкой — готова. Сели есть.
…………………..

День позади. Волнения по поводу картошки, будоражащие мысли, неудача в борьбе за истину доконали Аркадия, он решил этой ночью отдохнуть. Взял книгу, которую читал всю жизнь — «Портрет Дориана Грея», раскрыл на случайном месте и погрузился. Чем она привлекала его, может, красотой и точностью языка? или остроумием афоризмов? Нет, художественная сторона его не задевала: он настолько остро впивался в смысл, что все остальное просто не могло быть замечено. Там же, где смысл казался ему туманным, он подозревал наркоманию — усыпление разума. С другими книгами было проще — он читал и откладывал, получив ясное представление о том, что в них хорошо, что плохо, и почему привлекательным кажется главный герой. Здесь же, как он ни старался, не мог понять, чем эта болтовня, пустая, поверхностная, завораживает его?.. Если же он не понимал, то бился до конца.
Аркадий прочитал страничку и заснул — сидя, скривив шею, и спал так до трех, потом, проклиная все на свете, согнутый, с застывшим телом и ледяными ногами, перебрался на топчан, стянул с себя часть одежды и замер под пледом.
…………………….

Марк этой ночью видит сон. Подходит к дому, его встречает мать, обнимает… он чувствует ее легкость, сухость, одни кости от нее остались… Они начинают оживленно, как всегда, о политике, о Сталине… «Если б отец знал!..» Перешли на жизнь, и тут же спор: не добиваешься, постоянно в себе… Он чувствует вялость, пытается шутить, она подступает — «взгляни на жизнь, тебя сомнут и не оглянутся, как нас в свое время!..» Он не хочет слышать, так много интересного впереди — идеи, книги, как-нибудь проживу… Она машет рукой — вылитый отец, тоже «как-нибудь»! Негодный вышел сын, мало напора, силы… Он молчит, думает — я еще докажу…
Просыпается, кругом тихо, он в незнакомом доме — большая комната, паркетная пустыня, лунный свет. Почему-то кажется ему — за дверью стоят. Крадется в ледяную переднюю, ветер свищет в щелях, снег на полу. Наклоняется, и видит: в замочной скважине глаз! Так и есть — выследили. Он бесшумно к окну — и там стоят. Сквозит целеустремленность в лицах, утонувших в воротниках, неизбежность в острых колючих носах, бескровных узких губах… Пришли за евреями! Откуда узнали? Дурак, паспорт в кадрах показал? Натягивает брюки, хватает чемоданчик, с которым приехал… что еще? Лист, лист забыл! Он же без меня погибнет! Поднимает кленовый лист, прячет на груди, тот ломкий, колючий, но сразу понял, не сопротивляется. Теперь к балкону, и всеми силами — вверх! Характерное чувство под ложечкой показало ему, что полетит…
И вдруг на самом краю ужаснулся — как же Аркадий? А разве он еврей… Не знаю. Но ведь Львович! У Пушкина дядя Львович. Спуститься? Глаз не пропустит. К тому же напрасно — старик проснется, как всегда насмешлив, скажет — «зачем мне это, я другой. Сам беги, а я не такой, я им свой». Не скажет, быть не может… Он почувствовал, что совсем один.
Сердце отчаянно прозвонило в колокол — и разбудило.
……………………….

Аркадию под утро тоже кое-что приснилось. Едет он в особом вагоне, плацкартном, немецком, что появились недавно и удивляют удобствами — салфетки, у каждого свой свет… Но он знает, что кругом те самые… ну, осужденные, и едем по маршруту, только видимость соблюдаем. С удобствами, но туда же. На третьей, багажной полке шпана, веселится уголовный элемент. Рядом с Аркадием женщина, такая милая, он смотрит — похожа на ту, одну… Они о чем-то начинают разговор, как будто вспоминают друг друга по мелочам, жестам… Он боится, что за новым словом обнаружится ошибка, окажется не она, и внутренним движением подсказывает ей, что говорить. Нет, не подсказывает, а как бы заранее знает, что она должна сказать. Она улыбается, говорит все, что он хочет слышать… Он и доволен, и несчастлив — подозревает, что подстроено им самим — все ее слова! И все же радость пересиливает: каждый ответ так его волнует, что он забывает сомнения, и знать не хочет, откуда что берется, и кто в конце той нити…
— Арик!
Этого он не мог предвидеть — забыл, как она его называла, и только теперь вспомнил. У него больше нет сомнений — она! Он ее снова нашел, и теперь уж навсегда.
Ее зовут с третьей полки обычным их языком. Он вскакивает, готов бороться, он крепок был и мог бы продержаться против нескольких. Ну, минуту, что дальше?.. Выхода нет, сейчас посыплются сверху… мат, сверкание заточек…
Нет, сверху спустилась на веревочке колбаса, кусок московской, копченой, твердой, черт его знает, сколько лет не видел. И вот она… медленно отворачивается от него… замедленная съемка… рука протягивается к колбасе… Ее за руку хвать и моментально подняли, там оживление, возня, никакого протеста, негодующих воплей, даже возгласа…
Он хватает пиджачок и вон из вагона. Ему никто ничего — пожалуйста! Выходит в тамбур, колеса гремят, земля несется, черная, уходит из-под ног, убегает, улетает…
Он проснулся — сердцебиение, оттого так бежала, выскальзывала из-под ног земля. Привычным движением нашарил пузырек, покапал в остатки чая — по звуку, так было тихо, что все капли сосчитал, выпил залпом и теперь почувствовал, что мокрый весь. Вытянулся и лежал — не думал.

……………

……………..
Не раз вывешивал, это глаза с автопортретов разных лет.

ПЕЧАЛЬ И ТЩЕТА ИСКУССТВА.
………….

Сначала было плохо, потом лучше, потом снова — хуже, потом — теплей, светлей… И снова потемнело. И так все время. Люди разъезжаются, умирают… или расходимся как в море корабли. Говорят, в России надо жить долго, только тогда есть шанс на «что-нибудь получится». Но долго жить скучно, — все повторяется, постоянно повторяется, даже слова те же…
А что остается — несколько человек, десятка два зверей, трава, холм, река течет…
Достаточно, чтобы жить. Если не очень долго.

Масло в странных отношениях с основами — они боятся масла, а оно хочет проникнуть, чтобы схватиться. Проникание масла в холст или дерево, в бумагу — смерть для основы, она окисляется и разрушается. А без проникновения краска сползет, и конец картине, как это часто происходит с живописью на масляных грунтах.
Графика же может быть ВПАЯНА В БУМАГУ. Это особое даже физическое ощущение…

Со вкусом сложно, это свойство больше зрителя-читателя. Мгновенный интуитивный выбор перед каждым мазком — это да. То же с писателями, которых понимаю ( а их мало). Вкус предполагает взгляд на себя со стороны, сравнение разных взглядов и точек зрения. Только мнение: автор (в идеале) вовсе лишен этого свойства — вкус. У него есть другое свойство — верность себе. А далее… все зависит от «ЕДИНСТВЕННОСТИ» его взгляда, от «качества вИдения» вещи, мира, насколько он глубок, содержателен, и независим в средствах, способах выражения.
Но… автор редко находится в «центре своего вИдения», он постоянно стремиться «ощупать» его пределы, погулять на границах, выяснить их, а может и немного отодвинуть.

………………….

……………..

………………………

…………………………
Пастель не субтильная техника, особенно, если не на бумаге, и размер подходящий. Здесь оргалит и около метра картинка.
Подходит в нашему дню. Тогда было — настроение (год примерно 1990-ый), сейчас — состояние.
Видно, что идти явно некуда.
……………….
Была в Москве выставка, меня взяли с этой работой. Странно. И еще две пастели взяли, примерно такие же, ну, может, чуть повеселей. А тогда был подъем надежд и процветание продаж. Эти пастели выглядели так, будто я плюнул в окружающее веселье.
Я все-таки дождался конца. Когда уносишь работы, легко становится. Освобождаешься от самому себе придуманной повинности.

////////////////////////////////
Окно на Оку, за ней заповедник, лес до горизонта. Лучшая квартира в моей жизни, в ней у меня писались рассказы. Потом дом объявили аварийным, и меня выселили. Дали хорошую квартиру в новом доме.
В течение двух лет я ничего не написал в ней.

…………………………..

Самое начало. Лет через пять после этих картинок у меня была первая выставка.
Мне писали в книгу отзывов — «и вам не стыдно ЭТО показывать?..»
Не-а, я гордился своими работами.
— Вы же образованный человек… — мне говорили.
Ну, и что, может я снежный человек по натуре…
У меня все было на отдельных полочках. Считается, признак болезни.
Тогда мне начали писать:
— Художник, Вы больны…
А другие говорили — «зачем Вам учиться, Вы все испортите…»
Это более серьезные голоса.
Но искусственно культивировать что-то, задерживаться казалось странным — потакать даже самой умной публике позорное дело.
Лучшие из ранних работ собраны здесь:
http://www.periscope.ru/gallery/bors2/frameb.htm

……………………

Эта картинка висела в отделе кооператива «Контакт-культура» на одной из первых выставок в Манеже, называлась «АРТ-МИФ». Год забыл, но давно. Я пришел посмотреть. Увидел свою, прошелся по огромному помещению (которое сгорело, да?), вернулся, еще раз посмотрел… После этого я еще кое-что выставлял в Москве, в частности на Герцена, в Доме Литераторов, на втором этаже. Но перелом в моем отношении к выставкам произошел именно на «Арт-Мифе».
Выставлять я стал меньше, неохотно, а потом и перестал.
Как-то я попытался объяснить, почему перелом произошел, а потом убрал объяснения. Не по себе стало, будто оправдываюсь. А мне не в чем оправдываться. Просто увидел тысячи картин, почти все говорили или кричали — «смотри на меня, смотри», или «купи меня, купи!» или «вот я какая!» или «вот как надо!» А моя (и еще было с десяток таких) — молчала, она к зрителю вообще не обращалась, замкнутая в себе. Зачем ей такая шумная выставка?
Я понял, что НЕ НАДО ЕЙ ЗДЕСЬ БЫТЬ. Картины должны висеть по домам, у хороших людей. А если нет таких, то у художника — в доме.
Пишешь для себя — и пиши.
А потом появился Интернет, где нет этих рож с кошельками, и мне здесь понравилось.
А сейчас и здесь шумновато стало.

……………..
Написана в 80-х годах, нигде не показывалась, не выставлялась слишком неуклюжа для чужого глаза.
И никакой «сатирической интерпретации» известной повести. Просто дама, а собачка у нее не болонка, вполне может закусать.
………………..
Я ее вывесил из-за этих двух арок, которые часто встречаются. А иногда и больше ходов, особенно подземных. Пошло после повести «ЛЧК», где оставшиеся люди живут в полуразвалившемся доме (но который многое напоминает), и есть обязательно теплый и большой подвал, в котором старик Бляс (Блясов, он до сих пор жив, переехал в деревню, там живет) жарит свининку и пьет настойку из пустырника, которой завались.
Это обязательный подвал, в нем множество ходов, в нем собираются хорошие достойные люди, каждый со своей историей. Это «Любовь к Черным Котам» (ЛЧК) Идиллия нового времени. Мечта на развалинах.
Но не получилось. Город проваливается в подземное озеро… И т.д.
Отсюда и пошли ходы, арки и провалы. Важно, что сошлось с интересом художника — поскольку в таких пространствах особым образом распространяется свет, а что важней света? А цвет? — только качество света. Тон? — его количество.

Замечание по поводу одного делового предложения. Участия в хорошем, симпатичном, веселом, легком журнале. Я не гожусь для легкости, и не гожусь для тяжести — по природе своей средневес. Хотя обладал сильным ударом. В молодости.
……………………………..

В один из весенних дней, когда нестерпимо слепило солнце, припекало спину, в то время как ветер нес предательский холодок, Марк отправился к избушке. Он шел мимо покосившихся заборов, снег чавкал, проседал и расползался под ногами. Но на этот раз на нем были сапоги, и он с удовольствием погружался по щиколотку в черную дымящуюся воду.
Показалась избушка. Дверь распахнута, замок сорван. Марк вошел. Все было разграблено, перевернуто, сломано — и кресло, и стол, и лежанка. Но стены стояли, и стекла уцелели тоже. Марк устроил себе место, сел, прислушался. Шуршал, гулко трескался снег, обваливался с невысокой крыши, струйка прозрачной воды пробиралась по доскам пола.
— Ужасно, ужасно… — он не заметил сначала, что повторяет это слово, и удивился, когда услышал себя. Разбой в трухлявой развалине больно задел его. До этого он был здесь единственный раз, зато с Аркадием; это был их последний разговор. Он давно знал, что живет среди морлоков и элоев, и сам — элой, играющий с солнечными зайчиками, слабый, неукорененный в жизни.
— Что же ты, идиот, ждешь, тебе осталось только одно — писать, писать! — он остро ощутил, как бессмысленно уходит время.
Будь он прежним, тут же отдал бы себе приказ, и ринулся в атаку; теперь же он медлил, уже понимая, как гибко и осторожно следует обращаться с собой. Чем тоньше, напряженней равновесие в нем, тем чувствительней он ко всему, что происходит, — и тем скорей наступит ясность, возникнет место для новых строк. Если же недотянет, недотерпит до предела напряжения, текст распадется на куски, может, сами по себе и неплохие, но бесполезные для Целого. Если же переступит через край, то сорвется, расплачется, понесет невнятицу, катясь куда-то вниз, цепляясь то за одно, то за другое… Поток слов захлестнет его, и потом, разгребая это болото, он будет ужасаться — «как такое можно было написать, что за сумасшествие на меня напало!»
— Это дело похоже на непрерывное открытие! То, что в науке возникало изредка, захлестывалось рутиной, здесь обязано играть в каждой строчке. Состояние, которое не поймаешь, не приручишь, можно только быть напряженным и постоянно готовым к нему. Теперь все зависит от тебя. Наконец, наедине с собой, своей жизнью — ОДИН!
……………………………………………..

Он ходил по комнате и переставлял местами слова. — Вот так произнести легче, они словно поются… А если так?.. — слышны ударения, возникают ритмы… И это пение гласных, и стучащие ритмы, они-то и передают мое волнение, учащенное дыхание или глубокий покой, и все, что между ними. Они-то главные, а вовсе не содержание речи!
Он и здесь не изменил себе — качался между крайностями, то озабочен своей неточностью, то вовсе готов был забросить смысл, заняться звуками.
Иногда по утрам, еще в кровати, он чувствовал легкое давление в горле и груди, будто набрал воздуха и не выдохнул… и тяжесть в висках, и вязкую тягучую слюну во рту, и, хотя никаких мыслей и слов еще не было, уже знал — будут! Одно зацепится за другое, только успевай! Напряжение, молчание… еще немного — и начнет выстраиваться ряд образов, картин, отступлений, монологов, связанных между собой непредвиденным образом. Путь по кочкам через болото… или по камням на высоте, когда избегая опасности сверзиться в пустоту, прыгаешь все быстрей, все отчаянней с камня на камень, теряя одно равновесие, в последний момент обретаешь новое, хрупкое, неустойчивое… снова теряешь, а тем временем вперед, вперед… и, наконец, оказавшись в безопасном месте, вытираешь пот со лба, и, оглядываясь, ужасаешься — куда занесло!
Иногда он раскрывал написанное и читал — с противоречивыми чувствами. Обилие строк и знаков его радовало. Своеобразный восторг производителя — ведь он чувствовал себя именно производителем — картин, звуков, черных значков… Когда он создавал это, его толкало вперед мучительное нетерпение, избыточное давление в груди и горле… ему нужно было расшириться, чтобы успокоиться, найти равновесие в себе, замереть… И он изливался на окружающий мир, стараясь захватить своими звуками, знаками, картинами все больше нового пространства, инстинкт столь же древний, как сама жизнь. Читая, он чувствовал свое тогдашнее напряжение, усилие — и радовался, что сумел передать их словам.
Но видя зияющие провалы и пустоты, а именно так он воспринимал слова, написанные по инерции, или по слабости — чтобы поскорей перескочить туда, где легче, проще и понятней… видя эти свидетельства своей неполноценности, он внутренне сжимался… А потом — иногда — замирал в восхищении перед собой, видя, как в отчаянном положении, перед последним словом… казалось — тупик, провал!.. он выкручивается и легким скачком перепрыгивает к новой теме, связав ее с прежней каким-то повторяющимся звуком, или обыграв заметное слово, или повернув картинку под другим углом зрения… и снова тянет и тянет свою ниточку.
В счастливые минуты ему казалось, он может говорить о чем угодно, и даже почти ни о чем, полностью повторить весь свой текст, еле заметно переиграв — изменив кое-где порядок слов, выражение лица, интонацию… легким штрихом обнажить иллюзорность событий… Весь текст у него перед глазами, он свободно играет им, поворачивает, как хочет… ему не важен смысл, он ведет другую игру — со звуком, ритмом… Ему кажется, что он, как воздушный змей, парит и тянет за собой тонкую неприметную ниточку, вытягивает ее из себя, выматывает… Может, это и есть полеты — наяву?
Но часто уверенность и энергия напора оставляли его, он сидел, вцепившись пальцами в ручки кресла, не притрагиваясь к листу, который нагло слепил его, а авторучка казалась миниатюрным взрывным устройством с щелкающим внутри часовым механизмом. Время, время… оно шло, но ничто не возникало в нем.
……………………………………………..

Постепенно события его жизни, переданные словами, смешались — ранние, поздние… истинные, воображаемые… Он понял, что может свободно передвигаться среди них, менять — выбирать любые мыслимые пути. Его все больше привлекали отсеченные от жизни возможности. Вспоминая Аркадия, он назвал их непрожитыми жизнями. Люди, с которыми он встречался, или мельком видел из окна автобуса, казались ему собственными двойниками. Стоило только что-то сделать не так, а вот эдак, переместиться не туда, а сюда… Это напоминало игру, в которой выложенные из спичек рисунки или слова превращались в другие путем серии перестановок. Ему казалось, он мог бы стать любым человеком, с любой судьбой, стоило только на каких-то своих перекрестках вместо «да» сказать «нет», и наоборот… и он шел бы уже по этой вот дорожке, или лежал под тем камнем.
И одновременно понимал, что все сплошная выдумка.
— Ужасно, — иногда он говорил себе, — теперь я уж точно живу только собой, мне ничто больше не интересно. И людей леплю — из себя, по каким-то мной же выдуманным правилам.
— Неправда, — он защищался в другие минуты, — я всегда переживал за чужие жизни: за мать, за книжных героев, за любого зверя или насекомое. Переживание так захватывало меня, что я цепенел, жил чужой жизнью…
В конце концов, собственные слова, и размышления вокруг них так все запутали, что в нем зазвучали одновременно голоса нескольких людей: они спорили, а потом, не примирившись, превращались друг в друга. Мартин оказался Аркадием, успевшим уехать до ареста, Шульц и Штейн слились в одного человека, присоединили к себе Ипполита — и получился заметно подросший Глеб… а сам Марк казался себе то Аркадием в молодости, то Мартином до поездки в Германию, то Шульцем навыворот. Джинсовая лаборанточка, о которой он мечтал, слилась с официанткой, выучилась заочно, стала Фаиной, вышла замуж за Гарика, потом развелась и погибла при пожаре.
— Так вот, что в основе моей новой страсти — тоска по тому, что не случилось!.. — Он смеялся над собой диковатым смехом. — Сначала придумывал себе жизнь, избегая выбора, потом жил, то есть, выбирал, суживал поле своих возможностей в пользу вещей ощутимых, весомых, несомненных, а теперь… Вспомнил свои детские выдумки, и снова поглощен игрой, она называется — проза.

…………………….

…………………….

/////////////////

………
Малая толика того, что выбрасывается. Я перечислял — Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Герцен, Л.Толстой, Достоевский, Ж.Верн, Дж.Лондон… Детская энциклопедия. Собрания сочинений, отдельные тома, издания многих лет… К.Симонов, Никулин… то, что перед глазами называю.
Полный распад.

Галопом по европам…
………………………….
Про воспитание мало что знаю, я про рисование детей. Много видел КАК и ЧТО рисуют дети.
Детское рисование, да и вообще детское творчество не стоит рассматривать как начало, прелюдию, трамплин для последующего восхождения на «вершины искусства» — ничего общего. Никакого умиления перед «гениальной наивностью» детей у меня нет. Большинство детей рисует плохо. Не сравнивая со взрослыми, а между собой. Очень немногие рисуют с природным пониманием цвета. В некоторых детях видно то, что я называю далее — «три пунктика». И есть единицы среди миллионов, которые с самого начала рисуют не как дети, а как взрослые виртуозы. Вот эти действительно начинают восхождение, примеры: Пикассо. Обычно же детские способности затухают, и нужно все начинать с начала, это как детский голос Р. Лоретти.
Поэтому рисование и творчество детей важны совсем не для рисования и прочего спецтворчества в дальнейшем. Так что же стоит воспитывать?

ТРИАДУ: ВОЛЮ, ИНТЕРЕС И ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

ВОЛЯ. Умение преодолевать трудности, решать задачи и получать от своего успеха удовольствие. Если лет до пяти это не начато, то все остальное просто развалится по ходу жизни. Это воспитание можно вести И через рисование, пение, танцы-пляски и прочее.
ИНТЕРЕС. При всем якобы любопытстве детей, оно слабое и ограниченное, у интравертов заперто в себе, у экстравертов наоборот, гуляет там где сопротивления поменьше, глазеет по сторонам. Попытаться развить и направить внимание — у одних на окружающий мир, у других — на себя, чтобы хотя бы частично компенсировать природный «перекос». Творческий глубокий интерес и внимание к себе и миру нужно Воспитывать и Культивировать, иначе останется такой вот «гуляющий интерес», за ним ничего кроме пустоты и лени не будет.

Третье — это ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ.
Занятия искусствами способны несколько усилить чувствительность ребенка — к цвету, свету, в формам, обратить его внимание и раскрыть глаза. Есть дети чувствительные от рождения, в других можно это качество слегка подразвить, побороться с «толстокожестью», которая в современном мире культивируется, но с ней о культуре и тонкости чувств говорить не приходится. Если родители ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хотят развить в ребенке глубокое, деятельное творческое отношение к Себе и Жизни, (к худ. Творчеству В ЧАСТНОСТИ) , то эти ТРИ ПУНКТИКА важны.
И совершенно неважно, как там рука «поставлена», как карандаш, и похоже ли рисует. Неважно. Это всего лишь один из способов воспитания ТРЕХ ПУНКТИКОВ, о которых выше.
То есть, детское творчество, это не путь в творчество вообще, это один из способов воспитать человека с творческими интересами, тонкого и чувствительного к себе и окружающему миру.
И родителям стоит серьезно подумать, стоит ли ЭТО ДЕЛАТЬ — раздражать, раскачивать и обострять, потому что гораздо спокойней и успешней идет воспитание человека «левополушарного» — компьютерного, тестового, логически точно мыслящего, умеющего хорошо считать и точно представлять свои возможности. Более успешного в нашем мире. Но куда менее интересного, если честно.

…………………..
Вспомнился Коктебель.
Раннее прохладное еще утро, крики петухов, лай собак…
Рисунков сотни, надо бы собрать…
А это… попалась под руку — бумажка желтоватая, перо, цветная тушь, а может акварель, использованная варварски… не помню…
Люблю темные почти немые вещи.
Ненаселенное, пустынное место, край земли.
Погоня за тем, чего уже нет.

На днях натолкнулся. Я перед этой повестью в долгу. «С тобой все в порядке», — говорю ей. Живет в «Неве»…
А это не так, в порядке, может быть, с «Жасмином». С Антом никогда «в порядке» не будет.
………………………………………..

ШУРИК.
1.
Я жил, делал дела, кое-что писал, но погибал. Нет, моя жажда существовать вопреки всему, муравьиная доблесть никуда не делись, но потеряно было теплое и нужное чувство. Я не могу описать его вам, но оно было, когда жизнь так не отторгала меня. Некоторые говорят о смысле. Жизнь всегда бессмысленна, не в этом дело, не в этом, не в этом… Раньше я с симпатией относился к некоторым людям. По утрам мне хотелось поскорей подняться, заняться интересными делами, я составлял планы… Теперь все стало сплошным серым вечером.
Однажды, возвращаясь домой, я шел мимо соседнего дома. Вернее сказать, передвигался. Здесь жили две сердобольные старушки, подкармливающие бездомных животных, кошек и собак, которых в последнее время становилось все больше. Я их тоже кормил, когда было, что вынести на улицу. На этот раз двум серьезным котам повезло — перед ними лежало несколько больших кусков вареного мяса, подпорченного, но не слишком. Они быстро и жадно ели, поглядывая друг на друга, но не проявляя враждебности — еды хватало. Благородство этих загнанных и забитых всегда восхищало меня. Вдруг из-за угла метнулась тень и между котами возник тощий черный котенок месяцев шести или около этого, остроухий, длинномордый, лохматый. Он набросился на один из свободных еще кусков, заверещал, впился в него, стал жадно выедать середину, и в то же время не забывал крутиться вокруг мяса и передними лапами, лапами отчаянно размахивать перед мордами остолбенелых котов. Кусок был размером с его голову, сам котенок в два-три раза меньше каждого из котов, но он так грозно верещал, рычал, и размахивал кривыми лапками, что вызвал панику среди взрослых животных — они схватили по свободному куску и отбежали подальше от завоевателя. Я тут же назвал котенка Остроухим, и смотрел, что будет дальше. Остроухий вызвал у меня симпатию и жалость, какую мало кто из людей мог вызвать. Какими бы жалкими, забитыми, беспомощными ни были люди, особенно дети и старики в наше время, а животным хуже. Наш мир при всем несовершенстве устроен для человека, а этим существам не досталось ни понимания, ни возможности строить жизнь по собственному желанию и инстинкту. Я всегда был за самого слабого.
Остроухий вылущил середину куска, схватил то, что осталось, и исчез в подвальном окошке. Я с трудом одолел несколько ступенек, ведущих вниз, вошел и огляделся. Здесь было не совсем темно, и постепенно привыкнув, я увидел то, что никогда не забуду. Остроухий принес добычу другому котенку, и теперь они поглощали остатки вдвоем. Маленькая черная кошечка, взлохмаченная растрепа со взглядом исподлобья. Я знаю этих зверей и называю их Жучками. С детства я помнил такую кошку — лохматая, грязная, маленькая, никому не нужная, она целыми днями лежала в траве и смотрела на мир со страхом и недоверием. Она так смотрела даже в утробе матери — с ужасом перед начинающейся жизнью, которой еще не знала. Страх возник и рос вместе с ней. Это мне понятно. Жизнь страшна, но большинство существ, звери и люди, не лишены сначала ожиданий, интереса; они смотрят на мир с радостью, желанием освоить или даже подчинить себе кусок пространства, теплый и спокойный уголок, и устроиться в нем по своему разумению. Такие, как Жучка, с самого начала смотрят с недоверием и ужасом. Вот и теперь передо мной была истинная Жучка: она даже ела с недоверием, отщипывая крошечные кусочки, хотя была до последней степени истощена. Остроухий наелся и отошел, упал, прислонившись к стенке и со стороны наблюдал, как ест его сестричка. Теперь из угла, из темноты вышел третий котенок, и тут же полностью завладел моим вниманием. Если Остроухий был боец, Жучка — забитое и напуганное предстоящей жизнью создание, то этот был совершенно другим. Довольно большой, рыженький с яркими белыми пятнами на шее и спине, с большой головой, он смотрел доверчиво и открыто яркожелтыми теплыми глазами. Он тоже хотел есть и был страшно истощен, но ждал, пока насытится Жучка, и ему достались крохи. Он ел не спеша, толково и аккуратно, и когда ничего не осталось, тут же начал вылизывать грудку, лапы и бока. Ему это нелегко давалось — оказываясь на трех лапах, он терял равновесие, настолько был слаб. Остроухий тоже обессилел, набег тяжело дался ему — он неровно и глубоко дышал, тряс головой, у него постоянно текла слюна… он был болен, да и все они были, можно сказать, на грани. Еще несколько дней, и они погрузились бы в полное равнодушие и угасли бы. Они видели меня, но я стоял на расстоянии и не представлял опасности.
И тут Рыжий, я сразу назвал его Шуриком, подумал и подошел ко мне, стал тереться головой о штанину. Он причинял мне острую боль, любое прикосновение к ногам мне дорого стоило. Я наклонился и поднял его. Он прижался к груди и смотрел на меня оранжевыми добрыми глазами… Трудно сказать, что со мной произошло в этот момент. Я заплакал, чего не делал многие годы, кажется, с тех пор, как Ефим выкинул меня из коляски и заставил ползти по шершавому мху. Прижал к себе Шурика, схватил двух остальных, которые после еды обессилели и вяло сопротивлялись, и принес домой. Так начался еще один период моей жизни.

2.

Как я ни старался, двое котят погибли в течение недели. Они все болели сразу многими болезнями животных — паразиты, вирусы, лишаи… не хочется перечислять. Я измучил их уколами, мазями, таблетками. Боролся, я ведь не умею сдаваться, но спасти не сумел. Первым угас Остроухий боец, самый смелый и сильный. Он в последние дни залез под ванну, там было тепло и темно. Я вытаскивал его, пробовал кормить, насильно открывая пасть. Он висел у меня на руках как лохматая тряпочка… Как-то утром я нашел его окоченевшим. Жучка жила дольше, все тот же взгляд исподлобья, он постепенно тускнел, глаза заволакивала пленочка, туман клубился в глазенках. Я пытался кормить ее, она равнодушно отворачивалась. Разжать ей челюсти было опасно, я боялся сломать хрупкие косточки. Я мазал ей мордочку сметаной, она по привычке облизывалась. Несколько дней удавалось обманывать ее, потом она сидела в белой маске, и только глаза исподлобья, загнанный и в то же время упорный взгляд. Как-то, отчаявшись накормить, я гладил ее. Острым горбиком спина. Ладонь почти полностью прикрывала ее, оставался виден лишь хвостик, тонкий у корня, распушенный и лохматый на конце. Я гладил и гладил, и вдруг она протянула лапку и ударила меня по руке, и второй раз, и третий… За что?.. Да за все, за все, за все! Ей нужно было отомстить кому-то за все, что произошло с ней с того момента, как стала ощущать жизнь, это непрерывное мучение. Я плакал и все гладил ее, давая возможность отомстить. Наконец, она обессилела и затихла, закрыла глаза. Я отошел и не трогал ее до вечера, а когда подошел, то она уже была холодной и твердой. Я забыл о боли в ногах, впервые за многие годы, безнадежно бродил по дому и повторял — » и это жизнь?.. Это жизнь?.. » Что-то во мне разрушалось, а взамен ничего не возникало, я стоял перед пустотой. Какая сволочь выдумала все это?.. В тот момент я бы отдал все, чтобы ударить посильней мерзавца. Я забыл, что не верю, что никого нет, некого бить, вокруг пустота. Некому мстить. Униженность, страх и боль — условия нашего выживания, почти невозможного явления в холодном отвратительном каменном мешке. Жизни не выжить, не выжить. Сволочная машина, а другой быть не может, не может, не может…

3.
Я ненавижу смерть. Больше я мог бы ненавидеть только бога. Но бога в этом сумасшедшем доме быть не может, а смерть — вот она, нате вам. Ненавижу, презираю грязь, боль и суету, в которую нас вовлекают, а мы рады-радешеньки, потому что нет выбора. Мы слабы и хотим выдрать у Случая крохи времени, вздохнуть еще раз, посмотреть кругом, а потом уж опустить голову и сдаться, подохнуть. Я не должен сдаваться. Так меня учили — вставай, муравей, ползи… а может я придумал это, извлек из своей квадратной головы? Или из ног?.. Возможно, я думал ногами.
Но все-таки мне что-то удалось сделать, хоть немного помочь жизни — рыжий Шурик выжил. Он долго тлел, несколько недель колебался между жизнью и смертью, а потом постепенно начал интересоваться едой, жильем, и я понял, что мы с ним победили.
Теперь мы были вдвоем, вместе, против всех. В жизни появилась щель, наполненная светом, как бывает иногда зимними вечерами в конце дня — яркая полоса над лесом у горизонта. Я наблюдал ее всегда с теплым чувством, свет это живое существо на небе, обезумевшем от темноты и холода.

Жизнь и смерть.

1.
Как он ждал меня!.. Подходя к дому я задирал голову и видел тонкую тень на подоконнике. До весны я его на балкон не выпускал, тем более, на улицу. Вожусь с ключом и слышу нетерпеливое попискивание у двери, он уже там и ждет. Он сразу бросается ко мне, скребет штанину, весь вытянулся, а я смотрю, какой он стал большой, но все еще тощий, позвоночник колется… Он карабкается по мне, забирается на плечо, трется головой о голову, дышит в шею, лижет ухо и довольно урчит. Мы идем мыться. Потом готовить еду, и он получал все, что хотел. Он сидит на плече или на краешке плиты, она приятно теплая, если не приближаться к комфоркам. Он заглядывает во все горшки. Он понемногу воровал, это доставляло ему удовольствие, и мне тоже. Я специально оставлял для него кусочки вкусной еды как бы забытыми, он находил их, настораживался, вытягивался, долго нюхал, сначала на расстоянии, потом приближаясь… Мы вместе едим — я за столом, он на столе, я из своей миски, он из своей тарелочки… поглядываем друг на друга. Потом он осторожно приближается, заглядывает ко мне в тарелку — что ешь?.. Если ему интересно, я оставляю немного, он аккуратно вылизывает, до блеска. Потом мы играли. Он приносил мне пробочку, которую особенно любил, я должен был бросить ее подальше. Он кидался за ней, находил и снова приносил мне, и так мы забавлялись, пока не уставали. Часто я приходил и сваливался у порога, и так сидел полчаса, чтобы придти в себя, и Шурик всегда рядом.

2.
Весной я начал понемногу приучать его к балкону, к улице, мы ходили вместе гулять около дома. Сначала я носил его, успокаивал, потому что мир открывался ему с гулом и треском, всеми своими отвратительными чертами — машины, собаки, мальчишки… Он вздрагивал при громких звуках, резких движениях. Понемногу освоился, стал спрыгивать с рук, а я трясся от страха, постоянно смотрел по сторонам, чтобы предупредить неприятности. Потом он стал просиживать днями на балконе, пытался спрягнуть вниз… Я живу на втором этаже, рядом с балконом козырек над подъездом, на который довольно легко спрыгнуть, только сначала страшно. Я чувствовал его страх, как свой. Прыгать-то он научился быстро, а вот вернуться на балкон оказалось сложней. И я, с немалыми усилиями выбравшись на козырек, учил его попадать в узкую щель между решетками… Потом он научился пробираться вниз, на землю — сначала с козырька на балкон первого этажа, а оттуда уже просто. Я с содроганием воспринимал его попытки. Но не могу же я запереть его дома, когда земля так близка и доступна! И так привлекательно там — кусты, трава, земля, песок… как я могу ограничить его жизнь диванными подушками… Теперь я подходил к дому, и видел в траве его яркую шерстку. Прятаться, дурак, не умеет. Как внушить ему, что жизнь опасна, непредсказуема?..
Однажды собака загнала его на дерево. Я долго учил его слезать и радовался, что он освоил высоту, спасение для кошек. С детьми хуже, он ко всем шел, лез на руки, и мне было страшно, потому что звери вокруг нас то и дело исчезали, их находили мертвыми, замученными. Все распадалось, писать об этом печально и противно.
Потом у него появились друзья и враги, и это правильно, ведь ему уже было больше года, почти взрослый кот. Я возвращался, он встречал меня на улице или на балконе, потом мы ели, играли, проводили вместе время и ложились спать. Он засыпал у меня на груди, наполовину под одеялом, а ночью перебирался в ноги. Где-то в середине ночи я слышал осторожное движение, мягкий прыжок … Он прыгает на подоконник, в форточку, на балкон, уходит гулять. Ночью я не беспокоился, темно и он всегда сможет убежать и спастись. Днем боялся, но все равно не запирал, как я мог сделать ему то, что всю жизнь ненавидел — лишить независимости, возможности выбирать по своему разумению…
Так мы жили зиму, весну, лето, это было счастливое время.
А осенью он погиб. Его разорвала собака.

3.
Я видел как это произошло. Обычно собаки гоняли его до ближайшего дерева или подвального окошка. Преследовали, но не старались схватить, не знали, что делать дальше. И он благополучно спасался. Это собака была особая. Свинячья морда. Из бойцовых, новорусское приобретение. Обычно их ценят и холят, а этот оказался выброшен, один, и, в отличие от дворняжек, туп и зол. Голоден и от рождения нацелен на смерть и кровь. Он накинулся на котенка, загнал его в куст и пытался достать своей зубастой рожей. Шурик в страхе тонко и пронзительно кричал. Я метнулся к двери — нет, не успею! Высунулся из окна, закричал, хлопал громко в ладони, резкий звук обычно отпугивает собак, но не тут то было!.. Я выскочил на балкон, перевалился на козырек, оттуда до земли метра два с небольшим, для здоровых ног чепуха, а для моих конец. Прыгнул, вернее, упал на бок, инстинктивно поджав ноги. Резкая боль в груди помогла забыть ноги. Вскочил, побежал туда, где видел их. Поздно. Пес отскочил в сторону, но Шурик уже был разорван пополам. Я хотел догнать эту скотину, но, конечно, не сумел.
Похоронил остатки, пришел домой. Я метался по дому, от окна к окну, крики Шурика и его боль стали сильней моей боли. Я не мог вздохнуть. Схватил шарф и перевязал грудь, стянул изо всех сил. Ног я не чувствовал, но они подчинялись мне. Со страху затаились?.. «Смотрите, сволочи, — я сказал им, — я устал от вас, возьму и отрежу, обойдусь, все равно буду жить!..» От полного отчаяния меня спасала холодная злоба — мерзавцу не жить. Это не зверь, а настоящий человек! Я задушу его, поймаю и придушу.
Но шли дни, пес исчез. В моей жизни образовалась пустота, яма, мне теперь незачем было спешить домой. Никто не ждал меня, не приносил пробочку, требуя поиграть. Не залезал под обеяло ночью, не дышал в ухо, не лизал щеку. Я погибал от тоски, от мутного марева, слепой ярости, полного отчаяния. Все напоминало о нем. Пройти из передней в свой угол — нырнуть в глубину: я не мог смотреть туда, где стоял его стул, любимый, валялись на полу игрушки, резиновый крокодил, меховая мышка, лохматая, с плешинами от его когтей… Я потерял равновесие и катился, катился. Звериная устойчивость изменила мне.
Как можно было так привязаться… — я говорил себе, но ничего поделать не мог. Жизнь стала пустой.

…………………

……………
(я теперь без смайлов)

Читаем:
» О мудрости Иеговы свидетельствует даже состав морской воды…»
…………………..
Речь идет о фитопланктоне, вырабатывающем половину кислорода, которым мы дышим.
Ощущение плотной перегородки между нами.
С понятной мне стороны — пытаются исследовать, понять планктон… и приспособить его к собственным нуждам (тоже не лучшее отношение, пусть живет планктон как ему хочется!), а с той, непонятной мне — хвалят Иегову за то, что он, видите ли, создал — ДЛЯ НАС! — для нашего удобства! — вот такой планктон. Эта наивная вера в то, что все вокруг — для нашего комфорта и удобства создано — уже не просто поражает, а здорово-таки раздражает. Особенно когда видишь следы зловредного жлобского потребления этого всего-всего…

Сегодня притащили домой не меньше сотни кг выброшенных на помойку книг — Пушкин, Толстой, Достоевский, полные собрания соч. В.Скотта, Ж.Верна, Дж.Лондона… Бомарше, Шекспир… перечислять долго… Выбрасывал парень лет двадцати, сосед. Умер дед, который собирал эти книги. А парню не надо — «отучился…» До нас уже выбросили десять больших пакетов, полное собр. соч. Л.Толстого ушло в помойку.
Не в первый раз подбираем. Ну, что скажешь — «новая Россия».

…………………

Есть молодые коты, которые приносят бумажку, и есть такие, которые не умеют, и научиться не могут. Мои коты всегда приносят бумажку, я бросаю, они бегут за ней, хватают зубами, когтями, очень ловко подбрасывают, а потом несут ее ко мне в зубах, чтобы снова бросил. Некоторые кладут бумажку передо мной, другие делают вид, что принесли совсем не мне, положат поблизости и отвернутся. А сами следят, возьму или не возьму. И так мы играем. Почему все? Секрет прост — ими надо восторгаться, не забывать хвалить, иначе они играть перестанут.
А к году почти все перестают играть, скучнеют, у них проблемы переходного возраста — их не признают ни коты ни кошки… И они презирают глупые простые игры.
Некоторые кошки играют всю жизнь. Но не все, только самые умные. У меня из трех кошек играет с бумажками одна, ей десять лет, и я думаю, она будет играть до конца.
Среди людей до старости играет один из пятидесяти примерно. Это среди мужчин. А среди женщин — одна из пятисот.
Ей-ей, не вру…

………………
Когда-то мне говорил суровый Волк из племени виннипегских волков, со рваным шрамом на сизой от перепоя щеке:
— Молчи, лисенок, фокс, и слушай… Жизнь дается один раз, пережить ее никому не удавалось. Сначала она — яркое окошко, за ним диковинно и страшновато. Потом — полянка, катаешься по ней щенок щенком… Потом она — горка, со свирепой серьезностью карабкаешься… И оказываешься — в ущелье с отвесными стенами, путь тебе только вперед. А в конце — труба, тебя сливают в отходы, удобряющие землю. И это неплохо, подумай, лисенок, твой прах послужит растениям подмогой, а твое последнее дыхание, легким паром поднимется ввысь, освежит усталую птицу, которая летит домой…
Добавлю, мне было семнадцать, а Волку — двадцать два, я был на первом курсе, он на пятом.
(фокс — первокурсник на студ. жаргоне (был))

«Настоящая мудрость немногословна»
Л.Н.Толстой. 2, 168
Полн. собр.соч. Т. 1-90. М., 1928-1958; «Слово о книге».

Ночь, улица, фонарь, аптека…
ВИдение городского человека.
А может и видЕние.
А тут другое, вдали об большого города, и тоже троица:
ДОРОГА. ДЕРЕВО. ЗАБОР.
А ночь — она всегда, везде…

МАНОН ЛЕСКО

Несколько слов еще об одной книге, которую я прочитал уже взрослым человеком. Я говорил, у меня был большой провал, много лет не читал художественной литературы. Не было желания. А потом от безделия и тоски взялся перелистывать страницы. Начал с детективов, фантастики… И почти случайно набрел на несколько важных для меня книг.
Сейчас «Манон» вызывает у меня досаду своим построением, я бы этого аббата выбросил ко всем чертям, пусть Кавалер говорит сам за себя, без рамок, внешнего взгляда и всяких оценок. Но это в сущности ерунда, главное в другом! Читая книгу, я обнаружил, что этот де Грие рассказывает про меня. Дважды в жизни я также «попадался». Потом как-то выпутывался, но думаю, никаких уроков не извлек, просто устал от приключенческих сюжетов, ведь много других интересных дел на земле.
Книга в зрелом возрасте бьет точно в цель, если она про читателя, а не про писателя. Если про читателя, то ему наплевать, КАК написана, и что потом с писателем сделалось, спился, умер или заново женился, завел собаку или эмигрировал… Никакого дела до писателя, и это правильно, значит книга нужная, а если она кому-то нужна, то хорошая. Но не все так просто, в сущности писатель пишет только о себе, только о себе, пусть даже о мадам Бовари… но он это так делает, что обязательно кого-нибудь заденет на свете… Если он, конечно, взял глубоко.
Теперь часто говорят — «ах, как написано…» Ну, и что запомнилось, а главное — что в собственную жизнь встроилось? Чаще красивая игра, и только. По мне лучше съесть что-то вкусное, чем читать бездушные «хорошо написанные» книги. По крайней мере, про вкусную еду не забываешь. Хорошо бы написать книгу «Что я ел», уверяю, будет настольной книгой времен и народов. Эх, писали уже об этом, и еще как писали!
Но вернемся… Никаких выводов я из «Манон» не сделал, из хорошей книги мало что разумом выводится, это опыт переживания. Но мне стало легче жить. Я понял, что и другие люди бывают подвержены необузданным, не поддающимся разуму страстям. Некоторые говорили мне об этом и раньше, но я не верил — врут, или утешают меня, или, умники, притворяются… А книжке поверил. Значит, хорошая вещь «Манон», если верю ей больше, чем людям. Как печально, что люди такими дураками могут быть! И как приятно в этом убедиться…

КЛЮКВЕС

Однажды в школу пришел Клочок.
Вообще-то он наш одноклассник, но в школу ходит однажды в месяц. Привет — привет! Надолго к нам?
Пение, говорит, пересижу, а на английский не останусь. Знаете как по-английски клюква?
Кто это может знать! А Клочок все знает:
— Клюква по-английски — то самое, что у англичанки между ног, только добавить надо «клюквес».
Про училкино то самое повторять не буду, хотя если «клюквес» добавить, совсем другое получается…
— Неужели клюква так у них?..
Клочок говорит, не сомневайтесь, только на спор, — она не знает. Англичанка, а в Англии не жила, смех один!
Попел он немного, голос огромный у него. Анна Игнатьевна говорит, если б тебе еще и слух добавить… А на перемене исчез.
……………….
Явилась англичанка рыжая, в новых сапогах, фигура в юбке не помещается. Спросили мы про клюкву. Не знает! Ничего в английском не понимает. Слово какое-то сказала, не выговоришь, все поняли, что врет.
Клочок еще походил немного к нам, а потом ушел работать в трамвайное депо, больше мы его не видели. Англичанка родила ребеночка и ушла из школы.
А слово клочковское с нами осталось. Много лет прошло, но если встречаемся, и что не по нам… А не по нам все больше и больше случается. Тогда переглядываемся и говорим этот «клюквес». И почему-то легче становится.

У меня есть знакомая, двадцать лет знаю. Городок маленький, но у каждого свой маршрут, редко пересекаемся. «Привет — привет, как дела?..» Ответит, я отвечу, она еще пару слов, улыбнется с пониманием, и расстались. И я всю жизнь думал — чертовски умна, мало говорит, но каждый раз в точку! Что-то очень простое выскажет, но не промахнулась ни разу.
И так двадцать лет…
Вчера встретил, и вдруг разговорились. То, сё… И я вижу, ах ты Господи, она же глупа как пробка!
Долго можно продержаться, если помалкивать умеешь. А, может, для этого ум нужен, свою глупость скрывать? Или хитрость?
Тут же запутался, сложная тема, надо свои возможности понимать!.. Бывает, разливаешься соловьем… Уходишь, думаешь, Боже, какой дурак, зачем это сказал, а это?..
В вечеру мысль расширилась, сама по себе.
Вот сидит читатель, помалкивает, читает себе и читает. А писатель перед ним разливается. Читатель думает — вот дурак… И в самом деле, стоит написать чуть подлинней, глупость моментально вылезает. Опасность писательской работы — ни от кого не скроешь, что дурак…
Писатель устал, пошел гулять под дождем… ходит, бродит. А за окном в теплом углу читатель, с ногами в кресле — сидит, читает…

Еще об одной книге. Действие ее мне трудно оценить. Вернее, ЧТО подействовало, потому что я почти ничего не понял в ней, кроме громких слов и эффектных выражений. Философская хрестоматия начала века, разумеется, прошлого. В ней запомнились две вещи «Мир как воля и представление» Шопенгауэра, и «Человеческое, слишком человеческое» Ницше.
Шопенгауер значительно глубже задел. Философский пессимизм отрезвляющая штука. Но я думаю, дело не в содержании, а в Другом Взгляде. Я понял, что есть и Другой Взгляд.
Это же были пятидесятые годы, самое начало.
Книгу я увидел у своего дяди, Иосифа, и тут же выпросил почитать. Он говорит, это непростая литература, что ж, попробуй…
Иосиф по образованию философ, учился в Германии. Для него эти произведения были философией «ненастоящей», он защищал диссертацию по Канту. При советской власти он и его жена Таня выглядели странно. Выжили потому, что Эстония, а не Россия, немного мягче было.
Иосиф даже предлагал проводить философские семинары, он будет идеализм защищать, пусть материалисты его победят… Ему ничего не ответили, отослали домой. Потом они вдвоем переводили эстонскую классику на русский, иногда им давали переводить, и так перебивались. Они были свободные люди, детей не имели, жили бедно, но весело. Иосиф давно умер, в 60-х, а Таня жила долго, мы встречались с ней в 80-ые годы, она рассказывала про довоенный Таллинн. Последний, наверное, человек, который все знал про нашу семью. Потом… как в лодочке над Марианской впадиной, вроде не тонешь, но что под тобой, лучше не думать…