Автор: DM

Посмотреть в полный размер, 85,94 КБ, 600×565

………………………..
Недостаток старости, один из многих, это надоедливые повторы, старикам важным кажется то, что молодым — неважным. Но есть один плюсик в старости, небольшой — на многое, что делал когда-то со свирепой серьезностью, смотришь с ухмылкой.
Но никакой связи с вышеприведенной картинкой это не имеет, тут наоборот: я с негодованием отбросил ее когда-то, много лет на ней стояла кастрюлька с кошачьей едой, а недавно я поднял картонку, повернул к свету — и умилился. Такого мне больше никогда, никогда не написать! А вот к недостаткам или достоинствам относится это умиление… не могу Вам сказать с уверенностью…

Не помню кто, но хороший писатель, сказал, что в его рассказах люди не сморкаются. Добавим: если ничего не добавляет существенного. Еще: если мало добавляет. А если чихнул и забрызгал лысину соседа, то как тут быть? Если от этого умирают, то никуда не денешься, стоит упомянуть 🙂
А если просто чихнул, то зачем? Рассказ не жизнь, это факт сознания, зашифрованный значками на бумаге. Просто нас столько лет учат эти значки читать, что мы шифрованность не замечаем. А в голове есть специальные центры, которые превращают значки эти в понятия, образы, картины, сцены…
Бумагу жаль на чихню, если за ней нет жизненной драмы.

………………………………………
Мне рассказывал один человек, как он во время войны, пятнадцатилетний мальчик, ехал через всю страну. Это было в тяжелое время, осенью 41-го (кажется, или 42? не помню точно). Его с матерью экакуировали в Ташкент, мать умерла, а мальчик решил добраться до отца, который незадолго до войны женился вторично, семью эвакуировали, но ближе, в Тамбов, и отец там преподавал в медицинском училище. Мальчик этот, я назову его М., когда рассказывал, был уже взрослый человек, но эти дни, три недели он добирался, запомнил на всю жизнь. Сначала он чувствовал себя щепкой, которую несет взбесившееся течение, кругом были почти обезумевшие люди. Ко всему, он стремился против основного течения, в сторону войны… Да, наверное, 41-ый, потом какой-то порядок навели. Что мог чувствовать 15-летний мальчишка, к тому же, выросший в обеспеченной семье, в довоенной спокойной Эстонии, можно себе представить. И вот удивительное дело. Дней через десять своего путешествия он почувствовал вдруг спокойствие и свободу. Он знал, куда ему нужно, свою цель, и все, что было вокруг, несколько отодвинулось от него. Он по-прежнему плыл, но теперь уже сам. И все стало удаваться ему легче и быстрей. Он добрался.
Это возникшее в нем чувство сыграло в его жизни весьма двойственную роль. С одной стороны, он преуспел, выучился, стал сильным самостоятельным человеком. С другой… это понимание окружающего, людей вокруг, как среды, как безвольной травы, которую можно развинуть, если имеешь свою цель… Видимо, оно имело свои последствия. Он стал медиком, успешным, но подвизался всю жизнь в областях, в которых не было никакой ясности (не буду перечислять, чтобы не подходить слишком близко к «оригиналу»). На нашем современном языке он был кем-то вроде Кашпировского. Иногда, действительно помогал, но чаще водил людей за нос. Способный человек. Видение своей поездки он пронес через всю жизнь. Что-то кафкианское проглядывало в этой истории, которую он с деталями рассказывал мне, еще юнцу. Такие истории имеют странный эффект, они не влияют сначала ни на что, а потом, через много лет, вспоминаются, и оказываются важными. Источником для размышлений, по меньшей степени.

………………………
Я уже повторяю, и повторяюсь, и не только из-за слабой памяти, массы того, что мне удалось здесь показать, и я уже не помню, что было, чего не было… но и по более серьезной причине. Это свойственно и моей живописи, и прозе, никуда почти не смещаться, а КРУЖИТЬ вокруг любимых тем, пейзажей, образов, слов, героев, зверей, стараясь в этом кружении найти и новое, и опору. Вспоминаю обычно «Болеро» Равеля, музыку, написанную так честно, что она не для «любителя», а только для серьезно относящегося к музыке человека. Я одевался, и шел в школу, и отовсюду раздавалось Болеро, потому что у людей тогда в основном были «точки» а не приемники… и когда приходил в раздевалку, только тогда звуки обрывались.

………………………………
Начитался стихов, наверное, не плохих (отдельное «не»), по форме в духе позднего Бродского, но куда более от чувства, но — такого утонченного любования своим чувством, что ли… Кажется, человек живет-живет, делает свои вполне жизненные практические дела, а по вечерам во вполне благоустроенном быте, потягивая из рюмочки что-то очень выдержанное, поигрывает мышой, пописывает, рисует тут же на полях… Ему тоже хочется чего-то заоблачно-красивого, томного…
Это в не плохом (снова отдельное «не») смысле литературное, вторично-третичное, и как к этому относиться, просто не знаю. Значит, никак и не отношусь, прочитаю, вздохну — красиво как! и забуду. Для меня эти — странные люди, состоящие из довольно жесткой практичной сердцевины и туманно-красивой оболочки стихов и рисунков, томного изыска, которым себя окружают. Наверное можно и так. Но мне больше по душе вчерашний человек на передаче «жди меня», который сначала обменял свою большую квартиру на маленькую, чтобы помочь многодетной семье, потом отдал и маленькую, кому-то больше нуждающемуся и ушел в дом престарелых, но не выдержав среди старух, тоскливых и сплетничающих, напился и попал в наркологическую лечебницу, а оттуда, снова напившись, в вытрезвитель, а выйдя оттуда, понял, что ему некуда идти, и ночевал на лестницах… А потом нашел сестру, которую не видел сорок лет, и оказалось при их встрече, что он теплый, умный, образованный, порядочный человек, просто не умеющий жить в современном мире, не имевший того жесткого ядра, которое в нашей жизни просто необходимо иметь, чтобы не оказаться в канаве. Удивительно противные правила жизни, которым он, не осознавая, не подчинился, жил как умел, и уже пропадал. И я вижу среди людей вокруг меня — этих, и радуюсь, что они еще не все повымирали или перебиты. И все-таки тому, вчерашнему, повезло! я был на миг счастлив от этого… хотя это случайное счастье, ясное дело.
И этот человек, если бы писал стихи, то эти стихи были бы другие, в них не было бы изысканной оболочки, которую я ощущал сегодня рано утром, пока читал. Пусть менее умелые, они были бы мне интересней.

………………………
Несерьезная задумка. Использован фрагмент картины Е.Измайлова

……………………….

Вообще надо бы убрать, на этом фоне гифики не видны, он темный и теплый слишком

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////

////
………….
………….

……………..
Много крохотных гификов, задумывалась книга, да не получилась.

……………..
Уголь. Потом мне сказал учитель — «бросайте уголь, он обманывает красивостью. Берите просто перышко». Он был прав.

…………….
Сильный уходит с улыбкой, и не возвращается, а слабый ищет ссоры, потом хлопает дверью… и долго стоит за ней, или на цыпочках прокрадывается обратно.
Хотя это обычная болтовня.
………….

………………..
Терпеть не могу букеты, уважаю отдельные цветки. Это понимал замечательный Володя Яковлев. У цветка есть смысл, сущность, он отдельное существо, а в изображениях пуков умирающей растительности, вырванной из родной почвы, одна декоративность, эстетство не замечающих агонии.
Но в интерьере, чужом, иногда изображал. Как невольников — изображал. Или не задумываясь, что обычно и характерно.

……………….
Каждый раз, когда смотрю его фильмы, думаю, а справедливо ли… Чертовски талантлив ведь…
Но написанное не вырубишь, и не раз уже сталкивался: то, что делается по впечатлению, по неясному ощущению, очень часто оказывается верней, чем долгое размышление.
……………………………

Гостей ждали завтра, и теперь еле успели подмести и слегка прибрать. Вошли двое.
Паоло обоих знал давно, можно сказать, всю жизнь. И они его знали тоже. Ненависти не было — глубокая закоренелая неприязнь. Он их не уважал, они его боялись и не любили. Он был выскочкой, они аристократы. Один считал себя еще и художником, второй — большим поэтом. Они теперь судили, их прислали судить, хороша ли картина. Прислал монарх, которому они служили, хотя усердно делали вид, что не служат. Художник настолько преуспел в этом, что порой забегал слишком далеко вперед в угадывании желаний и решений властителя, и преподносил их в такой язвительной форме, что это воспринималось троном, как возражение и критика, ему давали по шее, правда. несильно, по-дружески, а враги нации считали его своим. Потом события догоняли, и он снова оказывался неподалеку от руля, вроде бы никогда и не поддакивал, теперь с достоинством произносил — «а я всегда так считал…» Потом он находил новую трещину, предугадывал грядущий поворот событий и начальственных мнений, снова бежал впереди волны, и слыл очень принципиальным человеком. Настоящие критики — по убеждению, его недолюбливали, хотя признавали за ним проницательность. Разница была во внутренних стимулах — он никогда не имел собственного мнения, кроме нескольких совершенно циничных наставлений отца, придворного поэта, предусмотрительно держал их за семью замками, а то, что выставлял впереди себя, шло от такого обостренного умения приспособиться, что оно порой обманывало и подводило его самого. Он был высок, дороден, с большими длинными усами, наивно-прозрачными карими глазами, извилистым тонким голосом, округлыми жестами плавно подчеркивал значимость речи. Его звали НикитА.

…………………….
Тут надо сразу объясниться — это не плагиат. Автор всем известен, я не посягаю никак. Давно было, я только учился. И не копия. Штудирование с определенной целью. Такие вещи я обычно не показываю нигде. Так я учился. Меня интересовал какой-то определенный вопрос, в данном случае, распределение света. Выше, чем этот, мастера нет, пожалуй, если иметь в виду свет. Я брал альбом и таким вот образом делал НАБРОСКИ в разной технике, и рисунки с известных картин тоже. Обострял, конечно, отбрасывал ненужное для вопроса. Что-то начинал понимать, бросал и делал новый набросок. (тут слегка контрастировал еще фотошопом, уж больно стертая от времени вещица)
Здесь в ЖЖ я «хозяин-барин» :-)) и решил такую наглость позволить себе.
Нет ничего интересней в живописи, да и в любом «изо»-искусстве, наверное, чем распределение света. Для меня это было важней, чем цвет. Приличные краски можно купить в лавочке, современные художники вообще не особо утруждают себя «извлечением» сложного цвета, (хотя в этом ничего хорошего не вижу) но СВЕТ… его не купишь, и добыть куда сложней. Недаром многие фотографы остались с черно-белыми работами. (Только мнение)

…………………………..

………………………………
Ответ, пусть частичный, на вопрос зрителя=читателя В.М.
Володя, эти два несовершенных наброска, может быть, что-то подскажут Вам. Хотя, сколько художников, столько и ответов. Но Вы бы обиделись, если б я так ушел от ответа, совсем, а объяснить на словах мне трудно. Вчера, натолкнувшись на эти две работки, я понял, что они могут и Вас на что-то натолкнуть… а может и нет (?) Во всяком случае, вот мой ответ, не обессудьте уж…

……………………………………

…………………
Вызвал сильное оживление на выставке — «фашист, так исказил образ советского ребенка!!!»
Сейчас смешно вспоминать. Решил найти портретик, а его нет, кому отдал?
Уже без разницы.

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Одна из первых выставок, никто не помнит уже, и картинок этих нет у меня, где-то далеко живут ((надеюсь)).
Физия у автора озлобленная, но непреклонная :-))

…………………..
Человек пишет, рисует, показывает картинки, печатает прозу до тех пор, пока сделанное сравнительно свободно отходит от него, отслаивается, отчуждается. Потом приходит время, когда остается только совсем свое, процесс отчуждения закончен. Тогда говорят — писатель исписался, живопись пошла на спад…
В это вкладывается пренебрежение, почти обязательно, или сожаление. И это — источник неприязненного отношения творящего к «публике» (примеров сколько угодно). Ты, мол, им нужен пока подбрасываешь интеллектуальные и чувственные переживания своими «продуктами горения». А потом ты никто.
Обида надуманная, поскольку автор и должен оставаться для читателя=зрителя никем, в той мере в какой хочет быть частным лицом, закрытым для посягательств на личное. Сейчас это нагло нарушается, особенно популярно потрошение трупов.
Но даже сожаление не всегда справедливо, вопрос в том, с чем писатель остался, насколько он разрушен процессом отторжения, то есть, своим творчеством. А то, что это разрушительный процесс, я не сомневаюсь. Если осталось у него цельное неотторжимое ядро, то он выполнил то, что мог, и может быть спокоен.

…………………………………
ДЕРЕВО В НОЧИ.
Где-то я вывешивал эту картинку, и излишне высветлил. Чувствую перед ней вину, вывешиваю снова.

……………………………………..
Бумага, темпера.
В те годы в Институтах работали по ночам. Мы были молодыми, любили науку, и уходить домой не хотели.

////////////////////////////////////

Иногда мы просим, молим судьбу — пихни нас, пожалуйста, пусть не очень грубо, но — давай!.. Вот и прогремел гром, перед Марком открылась неизвестность, из-за угла грозит случай, нож к горлу приставил выбор…
— Подождите, — он говорил им, — дайте разобраться. Обязательно напишу!
Но как, как писать, если ничего не понятно! — Правду пиши! — он говорил себе сначала. Но скоро уже не знал, какая правда ему нужна — о том, что происходит в мире помимо него, или о том, что происходит с ним, помимо мира?.. Он все чаще уставал от рассуждений, которые, топчась на месте, истребляли друг друга; тогда выходил из дома, садился в автобус, ехал все равно куда, смотрел в окно, видел осень, слякоть, листья, разные жилища, свет в окнах… Автобус покачивало, с неба сочилась тоска, и он думал, глядя на равнину, что жизнь почему-то стала беспросветна и ничтожна.
— Разве не должна быть удивительной, особенной? Разве я не все делал для этого?..
Как-то он вспомнил — мать говорила, с горькой иронией:
— Лиза, это ты? И это все, на что ты способна?.. Тебе достался Дар, и что ты сделала с ним? Смотри, — она говорила сыну, — с самого начала смотри, чтобы с тобой такого не случилось!
Он возвращался домой усталый, ел холодным, что у него было, запивал водой из-под крана — видел бы Аркадий! — потом кидался на кровать и тут же засыпал, и сны его были насыщены беспокойством и страхом.

4

Однажды он увидел Мартина и Аркадия, выпивающих за круглым столом, который стоял в первой, проходной комнате в квартире его детства — кривоватый, но прочный, с завитушками у основания единственной массивной ноги. Марк, маленький мальчик, сидел на теплом паркете за свисающей почти до пола скатертью… и одновременно, взрослый человек, откуда-то со стороны наблюдал за этими двумя, своими учителями.
— Ехать… не ехать… — вяло говорил старенький Мартин, с седыми клочьями, окаймлявшими потную плешь. Марк знал, что он молодой и собирается в Германию, куда его пригласил сам Фишер.
— Что ты… как можно отказаться… — также вяло возразил Аркадий, тоже старый, с отвисшей нижней губой, морщинистой и сизой, какой у него никогда не было. К тому же он курил, не затягиваясь, окутан клубящимися облаками дыма; так когда-то пробовал курить Марк. Не научился: он слишком живо представлял себе едкий дым в гортани, беспросветный мрак в бронхах, розовых трубочках, становящихся сизыми от гари… А может сыграло свою роль видение коптильной печи, на даче, где они жили еще с отцом — коптят курицу с молитвенно сложенными лапками, дым мелкими барашками исчезает в продолговатом разрезе, во влажной темноте…
— У меня предчувствие, что не вернусь, — ноющим голосом жаловался Мартин, — погрязну среди немцев, конурки эти вылизанные, общество потребления… их мать… И язык учить не хочу, грубый в сущности язык!
— Плюнь на язык, — поморщился Аркадий, прихлебывая спирт-«рояль» с ржавым осадком. «Перцовку дуют», догадался Марк. — У нас собственная гордость. Ведь в сущности на чем они стоят — мечтают сегодня жрать лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Оттого и катятся в пропасть.
— Недоучка я! — грустно признался Мартин, — боюсь, распознают, выкинут.
— Что ты теряешь, поучись у немчуры и беги назад.
Отворилась дверь и вошла мать Марка, такая, какой он помнил ее в свои первые разумные годы — молодая, худощавая, с блестящими карими глазами. Ни Мартина, ни Аркадия она знать не могла. Надо, чтобы узнала, решил он, и сделал какое-то внутреннее усилие: мать тут же узнала обоих, покачала головой и вместо приветствия пропела низким голосом своей любимой артистки Фаины:
— Ну и надыми-и-ли… А где мальчик?
Марк тут же приказал себе исчезнуть из-под стола, теперь он висел в углу, как паук в паутине, слушая разговоры двух корифеев.

5

В следующий раз он увидел себя в школе, в новом здании, куда их только что перевели — много новых мальчиков, только двое знакомых, и те далеко, в огромном послевоенном классе на полсотни детей. Тут же у стен стояли родители с охапками детской одежды, сами в расстегнутых зимних пальто, шубах… Мелькали лица, испуганные, оживленные… некоторые уже привыкли и бегали по проходам, кривляясь и ставя друг другу подножки. А он с ужасом хотел домой, чтобы ничего этого не было. В такие минуты у него наступало оглушение: он не слышал звуки и чувствовал под ложечкой пустоту.
Волнами от первых рядов начали стихать, садиться, и Марк увидел высокую женщину с длинным лицом цвета сырого теста, высокими выпуклыми дугами бровей, в маленькой ажурной шляпке, выдававшей старую деву. Анна Юрьевна, первая его учительница, фигура монументальная и вызывающая жалость, через несколько лет сошедшая с ума и навсегда исчезнувшая с его горизонта.
— У вас есть глаз, ничего не пропустите… если смотрите, конечно… — как-то сказал ему Мартин, — рисовать пробовали?..
— Что вы, я не способен, — с полным убеждением ответил Марк, вспомнив детский кошмар: урок рисования, помидор на столе, ставший камнем преткновения.
— Какая дура заставила малышей изображать натуру! — с досадой сказал Мартин, узнав про помидор, ставший камнем, — это же верное убийство!
Марк пожал плечами, он не считал милейшую Юрьевну дурой, и не понял, при чем тут убийство. Не способен, так не способен.
И забыл про этот разговор надолго, может, под впечатлением другого: Мартин в тот вечер впервые рассказал о своем открытии. Потом история звучала еще раз десять, и каждый раз немного по-другому. Тогда он удивлялся этому, а теперь понял — Мартин сам не знал, что было важно в тот момент, вспоминал то одно, то другое обстоятельство, сопутствующее событию, в то время как оно само оставалось за семью печатями.
— А я так смогу — увидеть нечто, чего до меня не было? — он спрашивал себя, возвращаясь ночью с кафедры, поминутно засыпая на ходу, задевая кусты и ограды, вздрагивая от прикосновений влажных от ночной росы листьев… а, может, от дождя?.. Он не знал, прошел ли днем дождь — с утра не был на улице, в окна не смотрел. У него было свое окошко, и он глазел в него, не отрываясь; как некоторые часами наблюдают суету муравьев, так он наблюдал за играми атомов и молекул. Он соглашался с философом, что звездное небо над ним тоже чудо… но далекое, а Мартин был рядом, и его чудеса происходили в каждой капельке влаги.

6

— Так уж устроено, кто-то хоть раз в жизни да увидит, а другой никогда — ни зги! Причем, среди этих, несчастных, обделенных, много умных; они очень тонко судят — по аналогии, так что кого угодно, даже самого себя, введут в заблуждение. Таланты! Умы! А встань перед ними НОВОЕ, и тупик! — говорил, разгуливая по комнате, Мартин, — это же просто беда-а, если не с чем сравнить… — Мартин смеялся над всеми, но в сущности был недоволен собой.
Гений семенил коротенькими ножками — в уродливом пиджаке с огромными ватными плечами, в широченных брюках, не достигавших щиколоток, в толстых шерстяных носках сомнительной свежести… Его ступни, огромные, широкие, поражали Марка. В этом человечке все было крупным — руки, ноги, голова, объемистая, как бочка, грудь… Всегда рядом с ним первый ученик, рыжий крестьянский сын, лет сорока, с неправильно сросшейся кистью, косящими в разные стороны глазами, косноязычен, прилежен, предан… Он относился к Марку с трогательной заботой, как к младшему брату, а тот воспринимал как должное, как отсвет Мартиновой заботы. Теперь Марк вспоминал то, что годами не замечал, погружен только в Дело.
— Оказывается, я был не один, меня окружали люди. Меня даже любили, помогали … За что?.. — Он чувствовал свою вину перед многими. — Что я могу теперь сделать для них?.. Разве что вспомнить — написать?
— Вот мои пипетки… — его звали Петр, да, Петр… — берите, сколько нужно, только мойте, ради Бога, мойте, от этого все зависит!..
Промыв концентрированной кислотой, потом водой — десяток раз — из-под крана, столько же дистиллированной, подержав эти трубочки над паром, он спокойно вздыхал, с радостью замечая, как тверды стали подушечки пальцев, обожженные кислотами. И весь он становится другим — преданным делу, нечувствительным к боли, молчаливым, суровым… устает до одури, приходит домой выжатый, как лимон…
Он с детства преодолевал то слабость, то боль, и привык относиться к жизни, как к враждебной силе, сталкивающей на него с высоты одну бессмысленную случайность за другой. Может, оттого он с таким восторгом принял науку? — она обещала ему неуязвимость и могущество. Пусть он, как жрец в ее храме, умрет, исчезнет, храм-то будет стоять вечно!..
Храм не разрушен, как был, так и стоит. Он сам оказался в стороне: непонятная сила вынесла его на свежий воздух и оставила стоять на пустом месте.

Прошу извинить меня, слякоть, осень старость нажал не на те кнопочки осталось то что осталось. К счастью Ваши комменты целы.
И вот что удивительно! Улетело лишнее, засоряющее литературно-художественный журнал! Улетело время, засоряющее искусство. Значит, такова судьба…
Ars longa а вита бревис эст… 🙁

………………………………..

……………………
Из стареньких, сделанных «мышкой» рисунков. Пользы в мыши никакой, разве что… своей неуклюжестью она помогает не быть многословным, и не стремиться к виртуозности.

………………………….

……………………..

……………………….

Есть такое свойство — хороших — картин, текстов, артистов, музыки, и, наверное, всего хорошего в искусстве. Хорошее выносит расстояние.
Входишь в зал, картинка висит на противоположной стене, но сразу видна. Так получается, если работа построена КРУПНО, из 2-3х (не более) частей. А уж внутри этих частей возможны «изыски», чтобы при подходе не скучно было.
Крупное построение ВЕЩИ — это как «крупный жест» у человека. Если он не суетится, не «мельчит». Это знают хорошие актеры, они не боятся расстояния, их видно и слышно с задних рядов.
Крупно построенная картина «выдает себя» на миниатюрах. Не теряется на них, часто даже выигрывает.
Впрочем, в эпоху усилителей и «фанеры» говорить об этом, только сотрясать воздух.

……………………
Всегда смеялся над этим, сейчас тоже посмеиваюсь. Никакой, конечно, мистики, просто у художника третий глаз иногда срабатывает 🙂 В отношении к лицу, к местности, к вещам, все равно. Пробивается нечто сквозь симпатии и антипатии. Глаз порой видит больше, чем ум хочет осознать. Рассматриваешь через много лет набросок, и, несмотря на его несовершенство, вдруг чуть-чуть по-другому понимаешь личность…
Подробности ни к чему, просто — по-другому.

……………………….

Прошу не удивляться, порой я редактирую тексты, кое-что убираю или добавляю. Никаких соображений, кроме тривиальной литературной работы 🙂 Тут, конечно, не залежи шедевров, но совсем уж левой ногой написанное вызывает тошноту, свое или чужое — все равно.

Посмотреть в полный размер, 95 килобайт, 650×480

Посмотреть в полный размер, 102 килобайт, 623×650

Если б не было обратного, часто удивительного, иногда жутковатого, влияния прозы на автора, то один из мощнейших стимулов к написанию пропал бы. Нужен пример. Повесть «Паоло и Рем» Два художника — они НЕ Рубенс и Рембрандт. Взяты за основу несколько фактов из биографий, дальше — из рассматривания картинок, из воспоминаний об Эрмитаже и Пушкинском музее, я давно там не был. Я считал в начале, что будет доминировать Рем, со своей глубокой правдой и гениальной живописью. Но по ходу рассказа почувствовал, что умирающий Паоло мне ближе как человек, хотя с живописью я совершенно не согласен! 🙂
Меня потрясли два факта — первое, они жили рядом и могли встретиться! хотя разница в возрасте была лет тридцать, ну, и что? И второе — оба прожили одинаковое время — по 64 года. Я написал вещь, когда мне уже было за 60, и вот по мере приближения к 64 годам чувствую напряжение. Не скажу — страх, но что-то странное происходило со мной. Эти люди, двое, существовали отдельно от меня, я так их воспринимал. И я НЕ МОГ пережить их — по масштабам таланта, по прожитой жизни я им уступал…
Пережив этот год, не почувствовал облегчения, — я как бы получил фору, и должен был не профукать плюс, который они МНЕ ДАЛИ.
И теперь я существую с их разрешения, они наблюдают за мной, иногда с одобрением, но чаще с насмешливой улыбкой — ну, на что ты еще способен, тебе ведь дадено время…
Автор окружает себя «СВОИМИ ЛЮДЬМИ» КАК ОБОЛОЧКОЙ, временами они могут не одобрять его, но всегда защищают, придают силы, ведь погрязнуть в реальности уж слишком противно.

Тем, кто устал от антивирусов с их штучками.
Откройте www.eset.com
и там в меню скачать trial версию. Есть и русская. Пользуетесь месяц лучшим в мире антивирусом, не пропускающим абсолютно ничего. Через 29 дней снимаете его, и ставите снова (предварительно уберите отовсюду следы программы, из поиска по «nod32») Это самое большое полчаса, и она снова стоит месяц. Искать ей сериал трудно, проверено 🙂
Работает она быстрей всех антивирусов в мире, Вы такого не видали. Если не верите, посмотрите в спецжурналах — nod32 уже лет семь держит абсолютное первенство.
С тех пор как поставил, никаких проблем.

Однажды мне пришлось утешать одну даму, нашу хорошую знакомую, обиженную жизнью и людьми. Она была вся в сожалениях и счетах, обидел кто-то, сама сделала(сказала) не это… Я решил рассказать ей о своем отношении к такого рода событиям (какая глупость!) Вот, говорю, представь себе, ты вышла в поле, идешь, сначала отличная погода, и вдруг ураган, ливень хлещет, ветер просто сбивает с ног, а то и сама поскользнешься, упадешь в канавку… Ты же не будешь в обиде на природу? Вообще, мне казалось, и кажется, что это неплохой взгляд на вещи: рассматривать окружающие нас невзгоды и пакости как природные явления, не жаловаться, не сожалеть о своих промахах, а просто пытаться выбраться на сухое место, и забыть…
Когда я был увлечен своими делами, то иногда так получалось: меня кто-то не пускал за границу, кто-то на меня стучал… откуда я знаю, работаю себе… Ну, повздыхаю о погоде, и дальше…
Я ей говорю, говорю, она слушает… И вдруг заплакала еще пуще:
Зачем, говорит, зачем я не взяла с собой зонтика, не надела свой плащ!..

……………………………..
Да, часто видел, что люди, казалось бы, лучше всего приспособленные для каких-то дел, не делают их. Причем, знают эти дела, и даже испытывают интерес. Я знал двух-трех человек, которые несомненно обладали литературным даром, чувствовали слово, хорошо и интересно говорили, прекрасно владели литературным языком… И — ничего! А пишут совсем не лучшие. Я не говорю о халтурщиках всяких, карьеристах и т.д. — о добросовестно пишущих. Они не лучшие. Подозреваю, что так обстоит дело во всех областях чел. деятельности 🙁
А что делают лучшие и самые подходящие?.. Ну, это тема, наверное, для большого романа…