Автор: DM

……………..
Вот такая была картинка в 1977 году. Написана по впечатлениям поездки в горную деревню в Сванетии. Ночью ехали. Дорога, того и гляди… кое-где газик на двух колесах… Преувеличиваю, но не очень. Ощущение. Бумага, темпера, больше ничего сказать не могу. Есть картинки, к ним автор привязан. Качество роли не играет. Иногда хочется показать, хотя вроде бы незачем. ЖЖ кстати появился, думаю. Хотя иногда пишут -портишь биографию, не показывай. Почти всегда правы. Не в биографии, конечно, дело. Но с другой стороны… то есть, с чужой стороны… — ничего особенного!
У каждого артиста в доме, собрано, оставлено — для души. Есть такая книга «Пикассо’c Пикассо». Один фотограф проник, сфотографировал. Автор, разумеется, разрешил. Там самое-самое, что Пикассо у себя хранил. Смотришь — ничего особенного, все как на выставках… Непонятно, почему эти, а не те… Душа потемки. Но иногда пробивается. Вдруг простые искренние картинки. Портретик сына, еще что-то…
Немного приоткрывается лицо…

///////////////////////////////
Это вместо критики.

6.
Возвращаясь, я спустился в подвал с другой стороны, так ближе.
Пробираясь в темноте, увидел в глубине мерцающий свет, потом две фигуры, вошедшие с той стороны. Эти подвальные помещения следуют одно за другим, и все насквозь видно. Подошел и услышал слабое рычание из угла помещения, где оставил пса. Пока меня не было, он переместился туда и теперь оказался заперт в темном и тесном пространстве. Перед углом двое; тот, что повыше, играет фонариком, второй сопит и с чем-то возится. Я разглядел — он навинчивал длинный цилиндр на ствол пистолета. Тип с фонариком сказал, обращаясь ко мне:
— Отойди, старик, мало ли что, ведь пушка… Бродячих отстреливаем. И ко второму:
— Быстрей винти… Он, видимо, был начальником. Другой чувствовал себя неловко:
— Я щас, щас… Приказ есть приказ, дядя.
Он, наконец, справился, поднимает тяжелое дуло. Пистолет кажется громадным. Стрелок озабоченно говорит мне:
— Отодвинься, не дай бог задену…
Я не могу, ноги не двигаются. Хочу сказать ему — не надо, нельзя, и язык не поворачивается, застрял во рту. С тупым отчаянием смотрю на блестящий при свете фонарика ствол… Парень прицеливается, морщится, словно фотографирует, а света мало.
— Фонарик-то подыми, не вижу…
— В грудь стреляй, в голову промахнесся…
Стою, полусогнувшись, слышу, как щелкает предохранитель, как с тонким свистом дышит пес… И по-прежнему ничего сказать не могу, безнадежен, подавлен своим ничтожеством. Мне не подняться. Не получилось. Сдайся, муравей, ничего не поделаешь…
Какая-то упругая сила заставляет меня выпрямиться.
И не думая, не решая, так ничего и не сказав, делаю шаг в сторону угла — широкий, скользящий, плавный, о котором всегда мечтал.

7.
Удар в грудь, и боль кончилась.
Уже вне времени,
на какое-то мгновение, на миг! —
вижу солнечный день над грудой песка, по которой карабкаюсь вверх, к зеленовато- синему с белоснежными облачками небу. Наверху, прямо передо мной сидит Шурик — непомерно большой, чистенький, рыжая шерстка сияет. Он улыбается и что-то лопочет как ребенок осваивающий речь. Мелькает малиновый острый язычок, у него розовые десны, а зубов почему-то нет… Я ползу к нему — легко, радостно, быстро, потому что боль кончилась, и я, наконец, свободен. Он все лопочет, и постепенно из бессвязного лепета складываются слова:
— Ну что, что, муравьишка?.. Может, все-таки получилось?..
Мне легко и радостно, что я снова вижу его и понимаю.
— Ну что, котишка?.. Что еще с нами будет?..
А он смеется:
— Не бойся. Ничего с нами больше не будет. Ничего. Ничего…

4.
В конце концов я почувствовал, что застоялся, перегрелся, слишком много во мне накопилось, я стал терять и забывать, и понял, что пора записывать. Небольшие рассказики стали получаться о том, о сем, о детях и детстве, маленькие впечатления и радости, подарки и ссоры, потом о школе, в которой несколько лет учился, об университете… Ничего особенного там не происходило — для начала какое-то слово, взгляд, звук, воспоминание, из этого вырастает короткое рассу-ждение, оно тут же ведет к картинке… Передо мной открывалась страна связей. Летучие, мгновенно возникающие…. Я на одной-двух страничках становился владыкой этих, вдруг возникающих, наслаждался бегом, парением над пространством, в котором не знал других пределов, кроме полей листа. От когда-то подслушанного в толпе слова — к дереву, кусту, траве, цветку, лицу человека или зверя… потом, отбросив острую тень, оказывался перед пустотой и молчанием, и уже почти падая, ухватывался за звук, повторял его, играл им, и через звук и ритм ловил новую тему, оставался на краю, но прочней уже и тверже стоял, обрастал двумя-тремя деталями, от живой картины возвращался к речи, к сказанным когда-то или подслушанным словам, от них — к мысли, потом обратно к картине, снова связывал все звуком… И это на бумажном пятачке, я трех страничек не признавал и к двум прибегал редко — одна! и та до конца не заполнена, внизу чистое поле, снег, стоят насмерть слова-ополченцы… Проза, пронизанная ритмами, но не напоказ, построенная на звуке, но без явных повторов, замешанная на мгновенных ассоциациях разного характера…
Такие вот карточные домики я создавал и радовался, когда получалось. В начале рассказа я никогда не знал, чем дело оборвется, и если обрыв произошел на верной ноте, то не мог удержать слез. На мгновение. И никто меня не видел. А рассказики почти ни о чем, и все-таки о многом, как мгновенный луч в черноту. Ведь игра словечками, пусть эффектными и острыми, фабрика образов, даже неожиданных и оригинальных… все это обращается в пыль после первого прочтения по простой причине, о которой как-то обмолвился Пикассо, гениальный пижон и обманщик, талант которого преодолел собственную грубость. «А где же здесь драма?..» — спросил он, приблизив насмешливую морду к картине известного авангардиста. И никогда не пересекал этой границы, хотя обожал быть первым. Нечего делать, кроме как путаться в напечатанных словах, если на странице никого не жаль. И этого никто отменить не в силах, тем более, какие-то концепты и придумки, игра ума и душевной пустоты. Но рассуждения не моя стихия. Эти рассказики я писать любил, и мне с ними повезло — успел, возникла щель во времени, несколько лет жизнь наступала, а боль отступила.

В связи со срочной работой ВТОРОЙ ЖУРНАЛ
жизнь прекращает.
Этот — остается.

……………………………….
Бумага, кисть, названа «Любитель абсента».
По-видимому, второй журнал,
http://www.livejournal.com/users/ruspis65/
не успев окончательно родиться, начал перерождаться. То есть, становиться похожим на этот, первый. Процесс, похоже, неизлечимый, а я надеялся. Польза, однако, есть — я излечился от смайлов, от значков, обозначающих настроение. Почему-то они сильно ко мне прилипли. Нормальный литератор посмеется, зачем они Вам? Я написал ответ в ТОМ журнале — очень честный. Сколько лет пишу, а литературу не полюбил. Это правда. Особенно, когда она крутится вокруг слов да вокруг слов… И все нет, и все нет прямого пути! «Суггестивности», о которой говорил Ван Гог, правда, имея в виду живопись, но это неважно, все едино. И мне талдычат о каком-то мастерстве, какого черта! Нет никакого мастерства, если нет прямого пути. Вот и не люблю «литературу». Но уважаю слова, которые вызывают перед глазами картины. Тоже суггестивность, привет Винсент!

юююююююююююююююююююююююю
Бумажка, цветная тушь, нелучшие материалы. Простите, мне слегка опротивели изображения, ухожу отсюда на какое-то время. Один из способов переключиться, самому себе надоесть 🙂
До встречи, еще в этом году, надеюсь!

ЭТО К РАЗГОВОРУ О ФАКТУРЕ, О КРУПНЫХ ПЛАНАХ. Почему — балдею.
Есть у меня такая вот старая-престарая палитра, с окаменевшими горами краски. Ну, не чистил, каюсь.
Просто положил ее на сканер…
А если еще подредактировать чуть-чуть?.. :-))
………………….
…………………

Посмотреть в полный размер, 146,56 КБ, 499×500

…………………………….
Почему умному образованному человеку трудней писать «художественное», чем не очень образованному, и, может, даже не очень умному?
Потому что умный хочет обязательно изложить свою — правильную точку зрения на проблему, и при этом охватить ВСЕ стороны, не упустить из виду ВСЕ противоречия и исключения. Ему органически трудно, тяжело говорить чушь и ошибаться, а если говорит, то от героя, который дрянь, и ему обязательно нужно доказать, объяснить, «вкрутить гайки», наставить на путь истинный, чтобы у читателя никаких сомнений! ну, хоть где-нибудь, в конце хотя бы!.. Беда в том, что художественное — это выдумки, чушь и ерунда, ошибки и заблуждения, и просто бред гораздо чаще, чем «истинное понимание». А показаться дураком умному и образованному человеку просто смерти подобно. Он должен себя в полной красе показать!
Оттого умные пишут занудно, скучно, длинно…

………………
Балдею от крупных планов, и больше ничего тут нет 🙂

……………………………………

Я уже говорил, дорога испортила нам овраг, разлучила с Детским Садом!..
Но утром и вечером почти спокойно, редкое движение. Тот, кто не бывал здесь среди дня, даже не поймет, зачем было строить эту дорогу, портить нам жизнь… Гена считает, овраги — почерк природы, она пишет свои письмена. Гладкие поверхности для жизни бесполезны, говорит. Я тоже гладкие не люблю, знаю, сколько живого погибает, когда сглаживают неровности земли…
Наконец, мы с котом тронулись, скользим поперек дороги. Пока все тихо, потому что утро, туман рваными клочьями уползает по оврагу к реке. Делаем рывок, и вот мы у ограды Детского Сада. Справа внизу овраг, мы движемся по узкой тропинке, местами прижимаясь к самой ограде, вдоль, вдоль…
В конце Сада настоящий яблоневый сад, тихий и пустынный, но не пустой. С тех пор, как нет детей, он сильно изменился, кусты выросли и пышная трава. И яблони меня радуют, на диво разрослись. Яблоки поменьше стали, ну, и пусть. Некого ублажать, сами для себя растут.
Доходим до конца ограды, здесь она сломана, повалена, прохожему яблок хочется, вроде бы ничейная земля. Но в последние годы никто сюда не добирается.
Дальше начинается поле, высокая трава. Овраг справа остается, здесь через него мостик, за ним деревенька, несколько старух и стариков. Это уже не наша земля.
Теперь перед нами заброшенная стройка, я говорил о ней. Полузасыпанные ямы, канавы, проросшие корнями… Тут гляди в оба, упадешь, не выберешься… Это, без сомнения, наша территория. Сначала стояли бараки, в них жили люди, строившие город. Потом бараки снесли, на их месте раскопали огороды. Но скоро забросили их, слишком бедна земля, глина ползучая… Остались сарайчики да туалеты, дощатые домики на курьих ножках. Потом вообще все снесли, объявили большую стройку, нужен, говорят, стадион. Между решениями сносить и строить прошли годы, место травой заросло, гуляют спокойно коты и собаки…
В конце концов, взялись. Не то, чтобы необходимость приперла или деньги куры не клевали — для такого дела решимость важна. Кинулись сюда, все вмиг раскопали, выровняли заново, вбили бетонные столбы, опору для крыши будущего стадиона… Два года копошились, потом одумались: от города далеко, местных болельщиков маловато стало…
И стройка замерла.
Я думаю, навсегда. Гена сомневался, надо ждать нового приступа, говорит.
Но годы шли, и стало ясно, что дело продолжения иметь не может. Природные явления стройку подточили, частично смыли и засыпали. Теперь только все заново — выкорчевать, перепахать, насыпать новой земли… Но планов таких пока не родилось. Думаю, еще может жизнь наладиться, очнется земля… Я надеюсь на нее, столбы ей не выкорчевать, но засыпать и спрятать может. Со временем управится, сгладит картину великих начинаний. Лучше не трогать ничего, и все само собой получится. Я вижу, пустырь постепенно зарастает кустами, высоченной травой…
Планы и усилия развеются по ветру, забудется ужас перемен.
А пока еще столбы, как гвозди незабитые, и глубокие ямы вокруг да около. Опасно ходить, особенно зимой. Снежная равнина, ветер наш постоянный метет и метет… и белые столбы из белого снега торчат.
Теперь я редко хожу сюда, без кота скучно стало.
Но мы недолго стояли с ним здесь, отдохнем — и дальше.

http://hiero.ru/Markovich
Поставил себе задачу — довести число картинок и рисунков в «Иероглифе» до 99. Поскольку позволяют бесплатно одно изображение за 48 часов, то можно планировать конец работы 🙂 С количеством сложности нет, а допустимый размер — 150 Кб — заставляет повозиться, у меня или меньше или больше. Хочется использовать максимум допустимого, жадность такая 🙂
Число 99 выбрано, чтобы не путали с выставкой «100 картин из музея Метрополитен». Все-таки, я один, и не музей, у меня должно быть поменьше 🙂

………………………….
Кот на окне. Холст, масло.

…………….
Картонка с кусочком крымского пейзажа.

…………………….

………………………………

……………………………..

………………………
Бумага, каз.-масл. темпера

…………………………………..
Бумага, каз.-масл. темпера

………………………………….

…………………………
Говорят, про умерших плохо не говорят.
К живописи это не относится. Картины правду говорят.

………………….
Бывает неприятие плодотворное, отстаивание СВОЕГО. Бывает враждебное, но талантливое. Наконец, бывает неприятие крысиное, обнюхивание, и понимание, что нечего сожрать…
Наш новый класс уже обнюхал интеллигенцию, и понял: поживиться почти нечем, кроме как проглотить тех, кто, дрожа от страха или счастья, сам лезет в глотку.

…………………..
Интересно вот что — самый плодотворный диалог, когда он почти монолог, то есть, каждый слышит другого — чуть-чуть, вполуха, и лишь используя чужую мысль как повод, говорит о своем.
Как сказал мне один старый художник — «ты не зырь, не упирайся зенками, не ешь глазами вокруг себя — ходи себе, да посматривай, поглядывай…»

………………………..
Я подсел к Аугусту и узнал много интересного, вперемешку с эстонскими ругательствами, впрочем, довольно бесцветными, и русскими — в наиболее ответственных местах. Жить долго, а рассказать жизнь, как это ни обидно, можно за час. Но я узнал не все, рядом плюхнулся Бляс, и разговор пошел в другую сторону. У Бляса была еще одна теория, объясняющая всю картину жизни.
— Вот слушай,— он наклонился ко мне, от него исходил жар, ощутимый на расстоянии,— наш разум — моргает… а тело…— он шлепнул себя по месту, где грудь без подготовки переходила в живот,— тело живет непрестанно…
Лицо его улыбалось, а глаза не шутили, смотрели цепко и бодро.
— Ну, как в кино… или глаз — моргает, а ты все видишь,— пояснил он.
— Быстро, что ли?..
— Ну да… разум моргнул — человек мертвый, смотрит — человек живой… И так все время, мертвый — живой, мертвый — живой… понял?..
— Ладно, Бляс,— сказал Коля, поглядывая на остатки пустырника,— мы-то живые…
— Когда мы мертвые — не знаем, не помним ничего, а потом снова живем, и живое с живым сливается, как одна картина, ясно? — Он снисходительно смотрел на Колю.
— Я смотрю на тебя, Бляс,— ты все время живой,— робко заметил Аугуст.
— Чудак, когда я мертвый —- и ты мертвый — не можешь меня видеть.
— А тело что, а тело? — закричал Коля.
— Тело непрестанностью своей опору дает, вот разум и возвращается.
— А если человек мертвый? — спросил я.
— Он мертвый, когда я живой… сбивается все, понимаешь?..
— Но мы-то хороним его, он разлагается, труп?..— решил я поспорить с ним. Я хотел понять, зачем ему нужно это.
— Так он со всем миром живым в ногу не попадает, вот и всего. Никто его живым не видит, а он живой.
Оказывается, он не верил в смерть, славный парень.
— Ты что, шкилетов не видел? — полез на него Коля.
— Так ты, может, тоже скелет, когда мой разум моргает,— спокойно осадил его Бляс.
— Ну, Бляс, ты удивительный человек…— восхищенно покачал головой Аугуст.
— Он двадцать лет уехамши был, приехал — и также моргает… откуда он знает, а? — тыча в Аугуста пальцем, закричал Коля.
— Разум его все знает, помнит,— как ребенку объяснил ему Бляс.
— Не докажешь! — решительно заявил Коля.
— Ну, спроси у Антона.
Все повернулись к бывшему ученому.
— Эт-то интересно…— промямлил застигнутый врасплох Антон.
— Ну вот, интересно! — торжествующе сказал Бляс и в честь своей победы налил всем мужчинам пустырника.
Коля не стал больше спорить, моргал он или не моргал. а пустырник видел всегда.
Все немного устали и приутихли. И вдруг неугомонный Бляс заорал:
— Аугусто, что приуныл?..— И ко мне:— Я зову его Аугусто, раньше звал Пиночетом. Аугусто Пиночет. Он у меня Марию отбил. Ну, не отбил, но все равно… Я даже бить его собирался, но он же ее до смерти бы не оставил, а убивать его я не хотел. Аугусто — хороший парень, даром что эстонец.
— Что ты понимаешь…— начал багроветь Аугуст.
— А кто такой Пиночет? — спросила Лариса.
— Это красный командир,— ответила Мария.
— Не красный, а белый,— сказал Аугуст, он уже остыл и не злился.
— Пиночет, кажется, черный полковник,— робко сказал Антон.
— Ой, как Гертруда,— засмеялась Мария, но тут же посмотрела на Аугуста.
— Гертруда черный не того цвета,— авторитетно заявил Бляс.— Он кошкист, а раньше их не было.
— Ну, хватит вам, лучше спойте,— сказала Анна, она не любила политику.
— Аугусто, что, нашу любимую? — спросил Бляс. Аугуст кивнул — давай… Бляс разинул пасть и заревел:
В нашу гавань заходили корабли… Ба-а-льшие корабли из океана…
Аугуст подхватил сиплым баритоном:
В таверне веселились моряки… И пили за здоровье атамана…
Песню подхватили все, кроме меня и Антона,— я не слышал ее раньше, а Антон каждый раз забывал слова… Наконец дошли до слов: «Вдруг с шумом распахнулись двери…» — Аугуст подскочил к двери, а Бляс, изображая старого атамана, встал посредине комнаты и набычился…
— В дверях стоял наездник молодой…
Его глаза как молнии сверкали…
Наездник был хорош собой…
Пираты в нем узнали ковбоя Гари…—
дружно пропели все.
— О, Мэри, я приехал за тобой…
О, Мэри, я приехал с океана…
— удачно используя свой акцент, завыл в полную силу Аугуст, протягивая руки к Марии.
— О, Гари, рассчитаемся с тобой…
Раздался грозный голос атамана…—
и Бляс стал надвигаться на молодого ковбоя Аугуста.
— И в воздухе сверкнули два ножа… —
Бляс схватил кочергу, вторую кинул Аугусту, тот лихо поймал ее левой рукой и приготовился к бою. Все пели, и страсти разгорались. Атаман и ковбой стали фехтовать, не на шутку разгорячась… «Мастер по делу фехтования», старый атаман Бляс сначала побеждал, теснил молодого ковбоя…— «тот молча защищался у перил, и в этот миг она его любила…» Я посмотрел на Марию — ее глаза сияли, она была совсем не старой теперь…
… Наконец «прошла минута — рухнул атаман…» — тут Аугуст изловчился и ткнул Бляса кочергой в брюхо. Тот зашипел от боли, но сдержался и продолжал игру — картинно выронил оружие и стал падать. Он падал долго и красиво, но у самого пола как-то ловко вывернулся, удержался на ногах — и, тяжело дыша, бухнулся на стул.
Представление закончилось. Ковбой со сверкающими глазами подскочил к своей Мэри. Все аплодировали. А я подумал — ведь они не играли.

…………………..
Ну, немецкий экспрессионизьм!..
Хотя я люблю этих немцев, далеких от «жизни», с их синими и красными лошадями, большинство из них жило очень долго… Хеккель, Дикс, Кубин, Нольде, Пехштейн и особенно К.Шмидт-Ротлуф, проживший 92 года! Пруды, воды, деревья, напоминающие водоросли, фигуры женщин без ничего, относящиеся скорей к мебели, чем к живым телам…
Вспоминается одно слово, сказанное женщиной по фамилии Осипова, мне говорили потом — классный искусствовед, как ты ее заполучил? И не старался, ей все было интересно, я просто позвонил ей, и на Выставке, на Вспольном 3, вечером мы пили чай, она смотрела, смотрела, говорит, немного похоже на покойного Алешу Паустовского, впрочем другое… Потом я ездил к ней в музей, дарил свою первую книгу рассказов, потом звонил, но никто не отвечал, и только через несколько лет узнал, что она умерла…
Я спросил ее на выставке, что это такое, имея в виду свой «стиль», сейчас мне смешно, а тогда не было. Она говорит — «это наш ИНТИМИЗМ!»
Мы отличаемся от немецких экспрессионистов — интимней их. Они были открытей, свободней, жестче, деловитей, и потому жили долго, а мы не можем…

Посмотреть в полный размер, 147,49 КБ, 700×524

………………………………………
Бывший Академгородок, в котором я живу почти 40 лет, видел его возникновение, расцвет, а теперь бессильно наблюдаю упадок и запустение. Академия фактически оставила свой биологический центр на разграбление. Власть в руках людей безграмотных и недалеких, занятых своими делами-делишками. Лучшее, что они могут придумать, это коммерциализация остатков науки да погоня за бездомными животными, примерно так, как это делал известный Шариков. Вырубаются редкие сорта деревьев, почти не осталось уникальной растительности, которую с такой любовью здесь насаждали первые поселенцы города.
И что самое печальное — основная масса населения поддерживает эту власть, презрительно относится к «научникам», живущим на грошовую зарплату 2 000-3000 рублей. Но еще важней то, что нет возможности полноценно работать. Ученые разъезжаются по разным странам, истощается научный потенциал России. А городок наш превращается в обычный полусельский, полугородской поселок.
И Вам гордо объяснят, что теперь здесь — «наукоград», выделены деньги на науку, и все хорошо, прекрасная маркиза…
А место это — лучшее на земле, высокий берег Оки, за рекой лес до горизонта, здесь бы жить и жить-поживать…

……………………………
Саму картинку кому-то подарил, а осталась черно-белая фотография. За изображения детей меня хотели побить в 83-ем году на выставке 🙂 Это и понятно.
Вообще-то, довольно точно по отношению к натуре 🙂
Но наверное сказалось и мое настороженное сложное отношение к детству. Я не считаю его ни счастливым временем, ни порой безмятежной наивности. Воспитание есть вытягивание ребенка из состояния первобытной дикости и примитивной жестокости. И у меня нет умиления перед взглядом ребенка, порой это очень жесткий внимательный взгляд существа, у которого пока не хватает силенок и ума с Вами разделаться (не совсем шутка)
А потом это происходит, в лучшем случае Вас с ужимками и пошлыми комплиментами отодвигают, а за спиной делают неприличные телодвижения. Общество, которое с готовностью смотрит вниз, под уклон, склонно своих стариков по возможности поскорей убрать, чтобы держать историю на коротком поводке, в жесткой узде, и чтоб не вякала.

……………………………………..
НА СВОИХ МЕСТАХ

Недавно ушел на пенсию Виктор Петрович. Полжизни человек занимался непонятным ему делом. По профессии агроном, но бросил эту работу, стал снабженцем в большом институте. Не мог больше оставаться агрономом. «Земля говорит одно, а партия — другое…» — он хмурился, пожимал плечами. Он похож на кубанского казака, с седым чубом и густыми бровями, и нос какой-то не русский, цыганский, что ли, с сильной горбинкой и загнутым вниз кончиком. В его маленькой комнатке всегда толпились люди, грузчики сидели развалясь у стены, табачный дым стоял плотной завесой.
— Ну, что у тебя… — он брал заявку и недоверчиво смотрел, — так много? А хочешь вот этого… сто килограммов выдам — залежалось.
Иногда он спрашивал:
— Нет, ты скажи мне — я никак не пойму… везу сюда грузовиками… стекло, реактивы, прочее, каждый день — полный обоз в ворота… а отсюда — ничего!.. как в бездонную яму падает…
Этот образ — караваны грузовиков в одну сторону — и ничего наружу — завораживал его. «Нет, ты объясни мне…» Я говорил ему про статьи и книги, которые выходили из этого здания и были незаметны неискушенному глазу, но не мог убедить его — материя превращалась в ничто, это противоречило его представлениям о жизни.
— Мы в землю закладываем — что?.. вот такое зернышко, а получаем — во-о… А здесь закладываем — у-ух, а получаем… Нет, уйду я отсюда, уйду…
Но так и не ушел, состарился, занимаясь странным и непонятным делом. Потом я встретил его на улице. Он сгорбился и хромал — старое ранение. Брови белыми стали.
— Ну вот, теперь освободился — пенсионер. Поеду к сестре — на юг, к теплой земле, посмотрю хотя бы еще, как растет из нее зерно. А здесь…- он махнул рукой и пошел.
Теперь отдел снабжения — две большие комнаты, за ними кабинет, в кабинете вежливый молодой человек, грузчики в подвале, все на своих местах — и никто ничему больше не удивляется.
…………………..

ДАЙ СПОКОЙ

Старуха, соседка моя, машет руками, как мельница крыльями. Ногу одну она волочит, после инсульта, зато руками хорошо помогает, и ходит быстро. Ее издалека видно — опять по магазинам пошла, как что-то появится, она тут как тут. Без нее семья пропала бы — все на работе, а по вечерам в магазине пусто и тихо, кассирша клюет носом, только уборщица старается, чтобы к закрытию был полный порядок. Баба Настя хорошая старуха, она старается не бесплатно жить, пользу приносит. Встретишь ее, обязательно скажет — «колбаску вот купила, коломенскую…» — и бежишь туда, где она купила, потому что коломенская — это не серпуховская, каждый знает…
Старуха внизу под нами быстро ходить не может и для снабжения она бесполезный человек, но зато она каждый день готовит на всю семью. Это нелегко, потому что семья состоит из могучих людей. Сын, огромный мужик, выше двух метров, его жена, немалых размеров, и двое детей, тоже упитанные ребята. Еще от этой старухи большая польза котам, потому что она то и дело, со сковородкой или кастрюлей в руках, выходит к ведру, что на лестнице, и вываливает туда горы хорошей еды. Мой кот перестал есть рыбу, свежую! и ходит в ночной тиши к этому ведру, залезает в него, так, что только хвост торчит черной кисточкой, и ест на славу…
Зато от третьей старухи, на пятом, пользы никакой. Она живет вдвоем с мужем, пенсионером, дети разъехались давно, а муж домой ходить не любит. Я, говорит, всю жизнь с ней прожил, а теперь хочу себе удовольствие урвать. Он пристает к женщинам, на которых надеется, на первом и втором этаже. Там живут временные люди, у кого пожар был, или по знакомству. Но старику не везет. Одна говорит ему — «у тебя все высохло небось, а тоже, возомнил, козел старый». Но он не унывает, ищет свое счастье по этажам. Старуха махнула рукой — пусть… «Господи,Господи, — говорит, — дай, дай мне спокой…» Она встречает Настю на лестнице:
— Все бегаешь, все машешь…
— Бегу, бегу… вот колбаску дают…
— И-и-и, что ты убиваессься… дають… потом жруть… а потом снова беги?..
— Жить-то надо…
— Полоумная, Настя, ты…
И кряхтя, взбирается на свой далекий этаж, долго стоит перед темным окном, вздыхает и шепчет:
— … дай спокой… дай спокой…

……………………..
Бумага, масло без дураков — никакой обработки 🙂
Разболтался хозяин журнала 🙂 порой забывает писать авторов. В дальнейшем, чтобы не было непонимания: если НЕ ПИШУ, знайте — авторы свои: фотографии и обработки их — Ирины Казанской, по части обработок я консультант 🙂 Проза, живопись, рисунки — мои.
…………….

Два изображения одной дороги.
1. «Ноябрьский денек» Сильно процарапанное(до грунта) масло.
2. «Буря мглою небо кроет…» Монотипия
…….
Видимо, обе отражают мое отношение к зиме 🙂
……………………..

Посмотреть в полный размер, 85,54 КБ, 467×600

………………………..

………………
НАСТОЯЩИЙ ДЕД

Мы с братом верили в деда Мороза. Ему было четыре — как не верить, а мне шесть — я тоже верил, но немного сомневался. В прошлый раз перед Новым годом я копался в шкафу и вдруг увидел между простынями яркую книжку. Потом дед Мороз подарил мне книжку, очень похожую… а та исчезла из шкафа. Но может это была не она?.. ведь я рассматривал ее в темноте… А из шкафа кто-нибудь взял — народу в доме много. И все же подозрение закралось — дед Мороз не настоящий. Так что в этот раз смотри в оба…
За полчаса до Нового года исчезла бабка, но это еще ничего не доказывало. Появился дед Мороз. Брат был в восторге, и я сначала поддался — уж очень все веселились, и подарки были даже лучше, чем я ожидал. Но потом стал смотреть внимательней. Дед видно что-то почувствовал и давай торопиться — к другим, мол, детям опаздывает — и ушел. Но я успел заметить — под тулупом у него юбка, старинная, с кружевом внизу черной бахромой… Через полчаса появилась бабка, и я стал ее исследовать. Юбка похожа… Но может у деда была своя, такая же?.. Так он же дед! зачем ему юбка? Ну, вдруг она одолжила ему, просто захотел он эту юбку — и все… И тут я заметил у бабки за ухом клочок ваты. Это она была дедом — сомнений не оставалось.
Я задумчиво перебирал игрушки, подаренные дедом-бабкой. Вот фонарик, о котором я мечтал давно. Мои родители знали это. Они, конечно, сами подарили бы мне его, если б не придумали нарядить бабку дедом. А если б дед был настоящий… откуда бы он знал, какой я хочу подарок?
Ну, настоящий… настоящий-то знал бы…
…………………..

ЖУЧОК

Мне подарили особенный фонарик — жучок. Обычные фонарики из жести — плоская коробочка, легкая, в ней тонкое стеклышко — вот и все. И батарейки нужно менять, а попробуй их найди, и фонарик лежит на полке, темный и пустой. А этот, жучок, из черной пластмассы, толстенький и тяжелый, с выпуклым блестящим глазом. Возьмешь его и сразу ясно, что у него много всего внутри. Сожмешь в руке — в нем просыпается тихий ворчащий звук. Сжимаешь снова и снова, ворчание переходит в непрерывное жужжание, блестящий глаз краснеет и разгорается — жучок светит. Он светит, пока нажимаешь на него, он приятно пахнет, когда разогреется от собственного жужжания — маслом и горячей пластмассой… Сначала пальцы устают, но быстро привыкают. Никогда не боишься, что он погаснет. Он сам вырабатывает электричество, как настоящая электростанция, только там вода или пар крутят колеса, а здесь колесики кручу я, когда сжимаю жучок в руке.
Я ходил с ним везде, он несколько раз падал у меня, но не разбился, только кусочки пластмассы отлетали от черных блестящих боков. Я светил на улицах, и даже в подвале, и мне не было с ним страшно. Как-то мы поздно возвращались из леса, немного заблудились и долго искали мостик через ручей. Если бы не жучок, то, наверное, не нашли бы…
А потом почему-то не нужно стало светить вокруг себя. Может фонарей стало больше, или я привык к темноте… Он долго лежал на полке среди забытых игрушек, маленький черный жучок, и незаметно исчез куда-то. Теперь бы он мне пригодился…
…………………..

СВЕЧКА

После войны часто отключали свет, и мы зажигали свечи. Керосиновая лампа тоже была, но керосина часто не было, да и бабка не выносила запах. Как она жила раньше, когда электричества еще не придумали? Она говорила, что не помнит этого времени, но, по-моему, не хотела признаваться, что сидела в темноте. Мне давали поджечь свечку, не от спички, а от другой свечи. Темную, холодную наклоняешь над светлой, теплой и прозрачной. Нужно подержать, иначе не подожжешь. Маленькое пламя захватит кончик фитиля, мигнет пару раз, разгорится, и тогда пожалуйста — ставь свечку на блюдце. Чтобы стояла, ее надо прилепить воском. Нагнешь над блюдцем, покапаешь — и тут же прилепляй, пока воск мягкий. Хотя это не воск, а парафин, искусственный, из воска теперь свечи не делают. Поджигаю свечку и несу ее в темноту, свет качается передо мной, волнуется, тени обхватывают его со всех сторон, и они вместе танцуют по стенам и потолку. Открываю книжку — буквы и рисунки шевелятся, по странице пробегают тени… Все собираются вокруг свечей, становится тепло и уютно, никто не бегает, не спорит и не ругается…
А потом — раз! — и вспыхивает другой свет, сильный и ровный, а свечка, желтенькая, мигает, будто ослепла. Кругом все становится другое — места больше, голоса громче, кто-то говорит — «ну, я пойду…», кто-то говорит — «пора, пора…» И свечку лучше погасить, можно даже пальцем, если быстро. Свечи ложатся в коробку в буфете, темные и холодные. Свет больше не спорит с темнотой — каждый знает свое место. Бабка говорит — «наконец-то» и идет готовить ужин. Все разошлись по своим работам, и я иду делать уроки…
А потом перестали отключать свет. Свечи затерялись. Иногда найдешь кусочек свечи среди ненужных вещей, в нем фитиль потонул в непрозрачной глубине. Отковырнешь его — и поджигаешь свечку.
Совсем что-то по-другому она горит.

…………………………..

НЕМЕЦ

В большой подвальной комнате жила женщина, дворничиха, и с ней сын, рыжий толстый парень лет восьми. Я иногда заходил к ним, и мне нравилось здесь — пол из широких досок, из-под красной краски проглядывает зеленая, потолок низкий и два окошка под потолком — в них можно видеть, как ходят ноги, мужские и женские, толстые и тонкие… одни спешат, другие не торопятся, иногда останавливаются и ковыряют землю под окном. За большой комнатой маленькая, как чулан без окна — это у них спальня. У входа налево — коридорчик, за простыней кухня, там столик, газовая плита и баллон. Меня посылали к ним узнать, скоро ли начнут топить, и еще что-то, уже не помню. Парень почти всегда был дома, смотрел испуганными водянистыми глазами. Лицо у него в рыжих веснушках, волосы яркого красного цвета, даже оранжевого, руки в желтых пятнах, а пальцы синие — в чернилах. Я слышал, мать говорит ему — пойди, погуляй, а он молчит и ковыряет пальцем старую чернильницу. У них были странные, неожиданные вещи. Шкаф, похоже, со свалки, а рядом — большая ваза с синими облаками и белыми ангелочками — старинная. На стене картина — фиолетовые цветы в овраге, на дощечке написано по-иностранному, фамилия… фон… а дальше не разобрать под темным налетом. Однажды я встретил парня на улице — он стоял у дверей и смотрел, как играют в ножички, но не подходил. Я спросил у мамы, отчего он такой. Она вздохнула:
— Пора в школу отдавать, что она думает… Понимаешь — у него отец немец.
— Ну и что?
— Ты же знаешь, была война — и немцы были враги. Им бы уехать куда-нибудь, где никто их не знает…
В следующий раз я посмотрел на парня внимательней. Он не показался мне немцем, парень как парень. Вот только рыжий, из-за этого ему придется туго. У нас в классе был такой, он с первого дня расхотел быть рыжим и даже стригся наголо — пусть лучше лысым называют… Как-то я пришел, а парень сидит у окна, смотрит наверх, на ноги.
— Мать где?
— На улице подметает.
— Ты что сидишь?
— А ты посмотри — интересно. Догадайся по ногам, кто проходит, старый, молодой и что у них еще надето.
Я сел и мы стали гадать, даже спорили, и тогда я выбегал на улицу — смотрел всего человека… Вдруг я вспомнил, что меня ждут, и пошел. Он обиделся сначала, а потом понял, что мне нужно идти. «Обязательно еще приходи, снова погадаем вместе…»
Потом я заболел и долго сидел дома, а когда выздоровел, в подвале жила другая семья. Значит, уехали.

………………………………..
НОВАЯ ЖИЗНЬ

Мать сказала — «начнем новую жизнь — сделаем ремонт». И надо вынести в подвал две старые кровати. Когда-то они составляли одну большую, на ней спали отец и мать, и меня они брали к себе, если снился страшный сон, и еще оставалось место. Потом отец умер, я вырос из своей детской кроватки, и мать сказала — «надо расцепить». Оказалось, что в середине большой кровати есть незаметный крючок, и если с одной стороны приподнять, то получаются две отдельные половинки, и тоже довольно широкие. Я спал на одной половине, а мать на второй, в соседней комнате. У кроватей высокие спинки из темнокрасного дерева с тонкими извилистыми узорами, но матрацы совсем развалились и пружины впиваются в бока. Я как-то кувыркался на кровати и вдруг — стою на полу. Перелетел через спинку. Попробовал повторить — ничего не получается… Мать говорит — «ты их добил…» Добил — не добил, а вынести все равно надо — новая жизнь. Все-таки крючок я отвинтил — пригодится. Забот много — побелка, обои новые… нужен маляр, может и кровати вынесет, если попросить. Пришел, маляр, толстый высокий мужчина, видно, что сильный, говорит — я сам… взял кровать и понес. Я смотрю — забыл петлю снять! для крючка, но сказать постеснялся. Он отнес кровать в подвал и взял вторую. Мать говорит — «ты иди, помоги…» Мы поставили кровати одну на другую, а сверху положили мешки, старую полочку и даже ведро, чтобы место не пропадало. Странно смотреть на кровать на краю угольной кучи. Маляр говорит — «я бы купил, да она не продает…» Продавать жалко, конечно, но вынести-то надо — с таким старьем новой жизни не будет. Пусть пока здесь постоят.
Маляр вернулся в квартиру, одел толстые штаны, испачканные белым, и полотняный колпак. «Сначала поработаю один, а высохнет — вместе наклеим обои…» Запрыскала, полилась водичка, запахло мокрым мелом. Вечером маляр вышел, переоделся — и стал пожилой господин в черном пиджаке, как у моего отца. «Сегодня не заходи — там некрасиво…» Я сразу захотел посмотреть, но почему-то дверь не открывалась. Назавтра он снова пришел, тихо возился весь день, пел тонким голосом и уговаривал кисточку работать получше. Закончил дело, выглянул, подмигнул мне и показал большой палец. «Высохнет — завтра будем клеить…» Я никогда не клеил обои, но видел, как клеили соседи. Варили в большой кастрюле серый студень — клей, суетились и кричали друг на друга — «держи ровней!… нет, ты держи…»
Я протиснулся в дверь. Комната показалась чужим помещением — пусто, светло и сыро, обои сорваны… Мне стало грустно — здесь невозможно жить новой жизнью. Я пошел в подвал, толкнул шершавую дверь. Пахло углем и пылью. Сел на старый матрац, прислонился к спинке. Она теплая и гладкая, кое-где острые трещинки в дереве… Посидел — и пошел домой. Если высохнет — завтра клеим.
……………………..

ФАКТОР ИКС

Мне было еще шестнадцать, когда я уехал из дома и поступил в Университет в маленьком прибалтийском городке. Я ходил на лекции с толпой незнакомых людей, растерянно слушал, что-то записывал — и шел к себе. Я шел по длинным темным улицам с высокими заборами, за которыми спали одноэтажные домики. Я снимал комнату. Она была с двумя окнами, большая и холодная, зато с отдельным входом и маленькой ледяной передней. В углу за большим шкафом стояла кровать со старым пуховым одеялом, это было теплое место. Печь топилась из другой половины дома, где жила хозяйка, от нее зависело мое тепло. Но кровать не зависела, и я залезал в узкое логово между стеной и шкафом и здесь читал, просматривал свои неуклюжие записи — и засыпал. К утру слабое тепло от печки вовсе улетучивалось, и я сползал с кровати, дрожа от холода и сырости. Я каждый день ждал, что, наконец, начнем учиться: кто-нибудь из старших обратит на меня внимание и спросит — «ну, как ты усвоил вчерашнюю лекцию?..» Но ничего не происходило, экзамены были бесконечно далеко, и попрежнему непонятно, что же делать. Люди на курсе были старше меня, многие пришли из техникумов, и уже работали. А мне было шестнадцать, вернее, семнадцать без одного месяца. И в один холодный октябрьский день исполнилось семнадцать ровно. Но никто здесь этого не знал, и не поздравил меня. Теперь я почувствовал, что живу совершенно один, и никому не нужен. Но в этом чувстве, кроме печали, было что-то новое для меня, и я насторожился, потому что всегда ждал нового и хотел его. Я купил бутылку яблочного вина, крепленого, самого дешевого. Покупать вино было стыдно, потому что дома мы жили бедно, и вдруг такая роскошь. Но все-таки день рождения, и я купил. Еще купил хлеб, колбасу и сыр, и попросил нарезать ломтиками, как это красиво делали тогда в магазинах. Пришел к себе. Печь дышала слабым теплом. Я не стал раздеваться, сел за стол перед окном, нарезал хлеб, откупорил бутылку — и хлебнул вина. Сразу стало теплей. Тусклый желтый свет мешал мне, и я погасил его…
Передо мной раскачивались голые ветки, но скоро они слились с чернотой неба. Через дорогу над воротами раскачивалась лампочка, ее свет метался в лужах и освещал комнату, как фары проезжающих автомобилей. Какие здесь автомобили… все тихо, неподвижно, только ветер и мерцающий свет… Когда-нибудь я буду вспоминать этот день — думал я, ел сыр и колбасу, закусывал хлебом и запивал вином. Тогда я больше всего боялся исчезнуть, сгинуть — ничего не сделать, не увидеть, не выучиться, не любить — пропасть в темноте и неизвестности, как это бывает с людьми. Я уже знал, что так бывает. Я называл все черное и неизвестное, что прерывает планы и жизнь — «фактор икс». Неожиданный случай, чужая воля — и твой полет прерван. Нужно свести «фактор икс» к нулю — и вырваться на простор, чтобы все, все зависело от меня…
А пока я сидел в темноте, меня обступала неизвестность, и я должен карабкаться и вырываться на волю… Только бы не сгинуть, добраться до своей, настоящей жизни… Я постепенно пьянел, жевал колбасу, которой было вдоволь, шурша бумагой наошупь находил тонкие ломтики сыра. Как хорошо, что ничего еще не было, и все еще будет…
Я заснул сидя и проснулся только на рассвете — барабанили в дверь. Пришла телеграмма из дома.

………………………
ОСТАЛОСЬ ТРИ ДНЯ

Аппетит приходит не во время еды — тогда он уже свирепствует вовсю — он приходит, когда кончаются деньги. Я получал стипендию — двести девяносто рублей старыми бумажками, теперь это, конечно, не двадцать девять… ну, скажем, пятьдесят…— и деньги носил с собой, в заднем кармане брюк. Когда нужна была бумажка, я вытаскивал из кармана, что попадалось под руку, трешку или пятерку, если на современные деньги, и никогда не считал, сколько их осталось. В один прекрасный день я тянул руку в карман, рассеянно доставал деньгу, но что-то меня беспокоило — я снова лез в карман — и понимал, что он пуст. Это происходило каждый месяц, и все-таки каждый раз удивляло меня. Но нельзя сказать, чтобы я огорчался. Обычно оставалось дней десять до стипендии. Ну, одна неделя «на разгоне»: во-первых, совсем недавно ел досыта, а это поддерживает, во-вторых, не все еще потратились и можно прихватить рубль, то есть, десятку в те времена. И неделя пролетала без особых трудностей. А вот вторая, последняя, была потрудней. Мы с приятелем жили примерно одинаково. У него отец погиб на фронте, у меня умер после войны, и мы надеялись только на стипендию. И с деньгами обращались одинаково, так что кончались они у нас одновременно. Но мы не очень огорчались. Первую неделю вовсе не тужили, а вот вторую… Занимать уже было не у кого. Может и были такие люди, которые всегда имели деньги, но мы их не знали. Мы ходили в столовую, брали компот и ели хлеб, который стоял на столах. Но к вечеру хотелось чего-нибудь еще, и мы шли к соседу. Он старше нас, у него свои друзья. Денег, правда, тоже нет, но отец-колхозник привозил яйца и сало.
— Привет — привет… Слушай, дай кусочек сала, поджарить не на чем.
— Возьми в шкафчике — отрежь…— он говорит равнодушно и смотрит в книгу. На столе перед ним большая сковородка с остатками яичницы с салом, полбуханки хлеба… Хорошо живет… Мы шли отрезать.
В маленьком темном шкафчике жил и благоухал огромный кусок розовой свинины, с толстой коричневой корочкой-кожей, продымленной, с редкими жесткими волосками. Отец коптил и солил сам. Мы резали долго, старательно, и отрезали толстый ломоть, а чтобы ущерб не был так заметен, подвигали кусок вперед, и он по-прежнему смотрел из темноты розовым лоснящимся срезом. Ничего, конечно, не жарили, резали сало на тонкие полоски, жевали и закусывали хлебом. Сало лежало долго и чуть-чуть попахивало, но от этого казалось еще лучше. «Какая, должно быть, была свинья…» Ничего, сала ему хватит, скоро снова приедет отец-крестьянин, развяжет мешок толстыми негнущимися пальцами и вытащит новый, остро пахнущий дымом пласт розового жира с коричневыми прожилками… Везет людям…
Мы приканчивали сало, потом долго пили чай и доедали хлеб… в большой общей кухне, перед темнеющим окном…
— Осталось три дня…
— Да, три дня осталось…

…………………………………..
У МЕНЯ ВСЕ ЕСТЬ

К нам часто приходила высокая бледная старушка Люба, которая знала мать почти что с пеленок, и всегда любила ее. Жизнь Любы была странной, призрачной какой-то. Она не была замужем, всю жизнь служила компаньонкой у богатых дам, ездила с ними по всему свету, никогда не нуждалась, но и добра своего не имела. Теперь она жила с одной женщиной, Марией, бывшей богачкой и красавицей, а сейчас — огромной распухшей старухой, умиравшей от диабета. Когда-то они вместе ездили в Париж и Монте-Карло,а после войны Мария лишилась всего, заболела и жила в нищете. Люба жила на то, что присылал ей двоюродный брат, бывший моряк, который еще до войны поселился в Канаде. Это было немного, но она не голодала, кое-какая одежда у нее сохранилась, и была комната в старом деревянном домике около вокзала. Люба взяла Марию к себе и заботилась о ней. У Марии от старой жизни осталось несколько золотых монет и большая фарфоровая ваза с ангелочками, которую я любил. Я бывал у них в гостях, в большой сумрачной комнате с круглым столом. Я сидел под столом, а мать разговаривала со старухами. Мать жила в новом времени, у нее были еще силы, чтобы понять, что с довоенной жизнью все кончено, а эти старухи жили в прошлом, и матери было приятно, что они знают и помнят о ней, о ее молодости в той спокойной маленькой республике, в которой они все жили до войны… Несколько раз я видел, как Мария брала шприц, который давала ей Люба, другой рукой хватала и вытягивала огромную складку жира на животе… а я под столом смотрел с ужасом на это и чувствовал боль, которой не было…
Потом Мария умерла, и Люба чаще стала приходить к нам. Она всегда что-нибудь приносила, какую-нибудь мелочь — красивую пуговицу, оловянного солдатика, или леденцов. Она гладила меня длинными костлявыми пальцами, как будто ощупывала, и никогда не целовала, а мать укоряла ее — «Ты, Люба, ласкаешь его как кошку…» Люба только виновато улыбалась, а мы просили рассказать сказку. Иногда она рассказывала сразу, а иногда смешно пела: «Вы хочете песен — их нет у меня…» — а потом все же рассказывала.
Прихожу домой, и вижу — Люба здесь, мать вяжет, а Люба тихо что-то рассказывает. Она объездила всю Европу, но ничего не помнила о тех городах и странах, в которых жила. Подумаешь — барон такой-то, баронесса такая-то… и как они влюблялись, и какие письма писали — кому это интересно… Про себя Люба не говорила, как будто и не было ее на свете…
Однажды у нас долго не было денег, и мы ели кое-как. Тут пришла Люба и сказала матери: «Возьми, тебе нужней…» Я увидел небольшой желтоватый кружок — ну, что на него можно купить… а мать охнула и сказала: «Люба, как же, у тебя их всего три…» Эта монетка стоила тогда тысячу рублей, и она спасла нас. Потом, уже не помню как, и другая монетка перекочевала к нам…
Люба становилась с годами все легче, она ходила и качалась, и смеялась над собой. Однажды она шла к нам и заблудилась на дороге, которую знала с детства. Тогда она сказала, что уходит в дом инвалидов. Мать уговаривала ее переехать к нам, но Люба не захотела. Мы ездили к ней, она жила в домике, таком же, в каком жила с Марией, только теперь с ней жили две женщины, и она ухаживала за ними. «Не вези ничего, у меня все есть» — она говорила. Потом она перестала узнавать нас и через полгода умерла. Ее похоронили в хорошем месте, среди сосен, в сухой песчаной почве. После смерти Любы мать вызвали куда-то, она вернулась домой, села, не раздеваясь, и положила на стол третью золотую монетку. Вот и все. Мать написала в Канаду, и мы получили ответ. В письме была фотокарточка. На ней высокий мужчина с тремя светловолосыми девочками, за ними двухэтажный дом. Он писал, что ремонтирует дом каждый год, живут они хорошо, слава Богу, не болеют и не тратят деньги на лечение.

Простой способ похудеть. Не говорю — легкий, приятный, незаметный, невредный — это все вранье. Нет таких способов, но есть простые. Один перед Вами — делюсь сокровенным и проверенным за много лет. С возрастом приходится мускулатуру терять, выхода другого нет, но не замещать жировой тканью. Как? Итак, слушайте. При умеренном образе жизни наши траты примерно 2 500 ккал/сутки, точность тут ни к чему. Метод называется «минус тыща». Очень просто, недобираете каждый день тысячу ккал. Это примерно сто граммов жира. За месяц потери — около 3 кг, не больше. Эта тыща должна стать образом мысли на долгое время. Но это не голод. Тарелка геркулесовой каши и кефир утром. Тарелка полная. Плюс пять-шесть фиников и чай с ними. Это утро. Обед: овощной суп. Отварная картошка — до 300-350 гр, кусок вареной рыбы типа скумбрии — 100-150 гр, чай и пять-шесть фиников. Ужин — 100 гр творога или яйцо вареное, кусочек черного хлеба (наконец!) и чай с 5 финиками. Спите, а потом с утра все снова. Поняли? Картошку можете заменять гречневой кашей. Фрукты — не очень кислые, не очень сладкие, а вообще, фиников Вам хватит. 🙂
Просто? Очень просто. Но не легко. Но проверено. Никаких упражнений, только быстрая ходьба, 3-5 км в день. По лстнице до 4-5 этажа пешком. Через 2-3 месяца начинаете упражнения на брюшные мышцы. Да, да, это главная проблема 🙂
Спасибо за внимание. Я знаю, что мало кому понравится. Но что поделаешь, это нелегкое дело. Но простое, надо есть меньше, и все.

////////////////////

////////////////////

///////////////////

…………………
Информация, хотя непонятно, кому и зачем 🙂
Сделано на цветном лазерном принтере четыре альбомчика: три — живописи, охватывающие три периода — начальный, средний и заключительный (поскольку маслом больше не пишу). И альбомчик графики. В альбомах живописи более ста цветных иллюстраций, в графике около ста рисунков.
Альбомы эти будут находиться в городской пущинской библиотеке (г. Пущино, Московской обл) Спросить у заведующей, Веры Сергеевны, она выдаст для просмотра в читальном зале 🙂
Переворота в мировой живописи не гарантирую, а уникальность издания — могу, всё в единственном числе.
Зачем я предпринял этот довольно дорогостоящий труд, объяснить тяжело. Могу только сказать, что мои главные герои — Сизиф и триста спартанцев 🙂

Посмотреть в полный размер, 99,78 КБ, 544×650

Посмотреть в полный размер, 113,57 КБ, 497×650

………………
Талантливый художник, рано умерший, сын писателя К.Паустовского.