Автор: DM

……………………………………
Последействия самых обычных поступков и дел неуловимы и непредсказуемы. Очень давно мне подарили книжку — письма Рубенса. Тогда это была у меня первая и единственная собственная книга. Так бывает, я несколько раз терял свои библиотеки 🙂
И я читал ее от корки до корки в долгие одинокие вечера… Лет через десять после этого я начал писать прозу, а еще через лет восемь решил написать повесть… про Рубенса, и про его почти состоявшуюся встречу с Рембрандтом. Эту встречу я выдумал. Она была возможна по времени и месту, но вряд ли возможна из-за разного социального статуса этих двоих. Хотя оба художники…
Так книга о Рубенсе оказалась мне полезна. Хотя мой герой не Рубенс, а лицо, слегка похожее на него.

10. КЛЮЧ.

1.
… Когда им совсем плохо, они говорят – нет, нет, нет, это временные неудобства, настоящая жизнь не здесь, не здесь, и поскольку тело предает их в первую очередь, тут же выдумывают байки, что ТАМ им тело не нужно, жизнь там вечная и бестелесная. Чего не придумаешь от большого страха. Сами отодвинулись от жизни, а теперь страшатся. Неправда это, останется – трава!..
А ключа-то нет!
Верно говорят, допрыгался! Обычно, вернувшись в свой треугольник, я тут же проверяю — где ключ?. А сегодня заболтался, наконец, спохватился, смотрю, нет ключа. Куда делся…
Так не бывает! Единственное, что не может пропасть, это ключ.
Если есть ключ, то и дверь к нему найдется.
Выходя из дома я бережно запираю дверь, и чтобы поверить в этот факт, событие, основу надежности, совершаю несколько известных мне одному действий. Они странны, бессмысленны и обязательны, их невозможно объяснить, истолковать, и потому, совершив их правильно, я буду помнить, что вот – было, и тут же вспомню про ключ, вокруг которого все и совершается. Они сильны, эти движения, запоминаются даже среди ежедневных поступков; мелочный идиотизм выживания трудно чем-то перебить, кроме чистокровной бессмыслицы. В результате ежедневные глупости скукоживаются и выпадают, стираются, а ритуал ключа остается, в нем моя опора.
Если быть искренним, нужно признать, что все основное в жизни — лучшее и просто хорошее, сильное, глубокое – бессмысленно, так что стоит ли корить себя за несколько странных движений, которые помогают удержаться на поверхности? Я и не корю, и оправдываться не собираюсь. Эти действия отнимают время? У меня нет времени, не в том смысле, что мало, — я с ним не знаком, моя жизнь бредет по иным путям, ощупывает другие вехи, они чужды времени. Шоссе с односторонним движением, вот что такое время, а у меня движение другое.
Пусть глупости, зато уверен, что не оставил свою дверь открытой, это было бы ужасно.

2.
У меня всегда с собой бумажка размером с лист писчей бумаги, но в отличие от писчей, она обладает куда более важными свойствами – прочна, и в то же время эластична, мягка, вынослива на сгиб, терпит многократное сгибание без предательских трещин, шероховата, а не гладка, не скользит в руках, и я держу ее надежно. И спокоен. Я вытаскиваю сложенный пополам лист из грудного кармана пиджака. Это значит, что выходя на улицу я должен быть в пиджаке, и не только из-за грудного внутреннего кармана, в котором нужный лист, но из-за грудного верхнего кармашка, который на виду, но о нем позже, дойдет очередь и до него.
Значит, так, я вытаскиваю лист правой рукой из левого грудного кармана, а в левой при этом держу ключ. Здесь возникает трудный момент, нужно развернуть лист в полную ширину, но для этого он сложен так, что половинки неравны, и я легко нахожу скважину между ними, пальцами, большим и указательным хватаюсь за длинную сторону, и лист раскрывается почти сам, под действием тяжести короткой стороны. Ну, не совсем так, я чуть-чуть помогаю другой рукой, но тут важно не забыть про ключ и не выронить его. В общем лист благополучно раскрывается, и я кладу ключ на середину, ладонь правой руки уже внизу, и начинаю заворачивать, при этом медленно говорю:
— Р-раз – и одну из сторон заворачиваю на ключ, накладываю и прижимаю.
— Д-два – и вторую сторону точно также.
И три, и четыре. Теперь ключ скрылся, и наступает главный момент. Я медленно сгибаю сверток пополам, и это удается, потому что ключ не на самой середине, я заранее побеспокоился, с опытом это приходит… и получается довольно аккуратный длинноватый пакетик, и ключ внутри. При этом говорю, медленно и очень сосредоточенно глядя на сверток, прижимая пальцами левой руки твердое длинненькое тельце, скрытое внутри.
— П-я-ять…
И это значит, ключ завернут надежно. Я медленно и аккуратно, почти торжественно, но без ненужной помпы закладываю сверток в грудной кармашек пиджака, который, правда, на виду, но очень глубок и надежен, с плотной полотняной подкладкой, не то, что ненадежные боковые, драный шелк!..
Сверток в кармашек, проверяю кончиками пальцев – он там!.. и говорю, внушительно и проникновенно:
— Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять.
Зайчик – это я. И ключ при мне. Я вышел погулять, или по делам, это уже неважно, главное – знаю, чем открыть свою дверь. Теперь я знаю это, и могу подумать о других вещах. Открылась, расширилась щель между событиями, теми, что были, и теми, что будут. Другими словами, я свободен, и могу убираться ко всем чертям, то есть, к себе. Кое-какие детали нужно еще выяснить. А когда выпаду обратно, понадобится ключ, и я вспомню мудрые слова про зайчика, известные всем, и куда спрятал ключ, вот!
…………………………………………….

…………………………………………….

……………………………..
Масляный эскизик, ~ 30 см высотой, довольно небрежный, явное копирование или подражание, возможно, одна из фигур Эль Греко, но не уверен. Удивительно, как легко проклеенная бумага прекрасно сохраняет свежесть масла. Я видел немецкие миниатюры маслом на бумаге, им лет пятьсот, и никаких кракелюр и повреждений.

……………………………………..
Давнишний рисуночек. Хотел ножки пририсовать художнику (Фотошоп дозволяет), да раздумал — пусть как есть…

………………………………………….
5.
Из дома недавно вышел, уверен — руки пусты, ботинки без шнурков, без них недалеко уйдешь. Куцые обрывки, к тому же не завязанные. Я многое еще помню, хотя не из вчерашней жизни, да что говорить, куда-то годы делись… В них многое было, не запомнилось, но было; я постарел, а идиоты, не чувствующие изменений, не стареют. На жизнь ушли все силы, это видно по рукам. Наверное, и по лицу, но здесь нет зеркАл.
Я смотрю на руки, тяжелые кисти с набрякшими сине-черными жилами, кожа прозрачная, светло-серая, беловатая, в кофейного цвета пятнах. Это мои руки, попробовал бы кто-нибудь сказать, что не мои… И я понимаю, по тяжести в ногах, по этой коже с жилами и пятнами, по тому, как трудно держать спину, голову… и по всему, всему – дело сделано, непонятно, как, зачем, но сделано, все уже произошло. Именно вот так, а не иначе. Не будь того события, пошло бы по-иному, но жалеть… слишком простое дело — об этом жалеть.

6.
Чудо промелькнуло, бежал, скользил, смеялся… и вдруг — в конце.
Изменение памяти, приобретенное ею качество, подобно мозоли от неудобного инструмента — сначала боль, потом тупость, нечувствительность к мелким уколам. Об этом лучше помолчать, никто не поможет, только навалят кучу пустых слов и с облегчением оставят на обочине.
Я говорю о чем… Я говорю о том, что лучше не вмешивать окружающих в свои дела и счеты с жизнью – у каждого свои. Что еще осталось?.. – потихоньку, понемногу искать, восстанавливать, пробиваться к ясности… соединять разорванное пространство.
Перебирая в уме возможности, вижу, другого выхода нет.
Нет, можно еще окончательно выйти из ума, и хлопнуть дверью.

7.
Я не сумасшедший, после скитаний всегда возвращаюсь на путь истинный и единственный. Но не стараюсь обмануть себя, а это непростительно в жизни, требующей увлеченности мелочами и занудной с ними возни.
Теория Халфина доконала меня на деле, в жизни, в этом месть за предательство. Структуры чувства победили структуры разума, разрушили их, и поделом.
Я уничтожил его открытие, оно возникло снова, в другом месте, через много лет. Так и должно быть, истина — вечная трава, прорастает из любых трещин, каждый знает.
Алимов, распухший желтый старик, молча слушал, прислонив к уху ладонь. Про структуры разума и структуры чувств. Веселый ирландец ничего не знал о Халфине, не его вина.
Через два месяца Алимов умер, за гробом толпы. У Халфина – никого, вывезли и закопали. И я, конечно, не был, не был, ведь я хотел жить дальше. И я жил. Но потерял малость – настроение жить. Смотреть на себя в зеркало по утрам и вечерам.
Я не смотрел.
Он победил, Халфин. Состоялось ли торжество?
О чем вы, какое торжество…
…………………………………………..

…………………………………………
4.
— Робэрт, Робэрт… — они зовут меня Робэртом.
Ничего не спрашивать, не просить, ничего не ждать от них. Здесь мое место, среди трех домов, на лужайке, местами заросшей травой, местами вытоптанной до плоти, до мяса с сорванной кожей — слежавшейся серой с желтизной земли. И небольшими лохматыми кустами, над ними торчат четыре дерева, приземистые, неприметные, с растерзанными нижними ветками, их мучают дети, «наши потомки», а дальше с трех сторон дорога, с четвертой земля круто обрывается, нависает над оврагом.
Cтою, прислонившись к дереву, еще светло, солнце за негустыми облаками, то и дело выглядывает, выглядывает — детская игра… Тепло, я одет как надо, главное, шарф на мне — вокруг горла и прикрывает грудь, и ботинки в порядке, тупорылые, еще прочные, правда, почти без шнурков, так себе, обрывки. Видно, важная черта характера – ходить без шнурков.
Нет, не так, не я из времени выпал, оно из меня выпало, природа не допускает пустот, их создают люди. Все-все на месте, никаких чудес, к тому же не мороз еще, редкая для наших мест осень, листья еще живы, но подводят итоги, и солнце на месте, фланирует по небу, делая вид, что ничего не происходит, его лучи крадутся и осторожно ощупывают кожу, будто я не совсем обычное существо.
Справа дом, девятиэтажный, с одним подъездом, слева, на расстоянии полусотни метров — второй, такой же, или почти такой, но не красного кирпича, а желтого, а третий – снова красный, немного подальше, у одной из дорог. Я нахожусь на длинной стороне прямоугольного треугольника, на ее середине, забыл, как называется… не помню, но вот короткие стороны – катеты, они зажимают меня, катеты, с двух сторон, а с третьей, за спиной, овраг. Мои три стороны света, мое пространство, треугольник земли.
О траве я уже говорил, главный мой союзник, еще в одном месте песок, дружественная территория, детская площадка, но мешают дети, несколько существ с пронзительными без повода выкриками… Рядом поваленное дерево, чтобы сидеть, но я не подхожу, оно затаилось, и против меня, я хорошо его понимаю: три его главных ветви, три аргумента, три обрубка, грозными стволами нацелились на меня… оно не простит, никогда, ни за что, хотя я ни при чем, но из той же породы. А скамеек почему-то нет.
Подъезд дома, что слева от меня, лучше виден, дверь распахнута, входи, шагай куда хочешь, но мне пока некуда идти, еще не разбирался… Стало прохладно, ветер, дождь покрапал, здесь где-то я живу. Далеко уходил, смеялся, бежал… и вот, никуда не делся — явился… Тех, кто исчезает, не любят, это нормально, настолько естественно, что перехватывает дух. Всегда мордой в лужу, этим кончается, значит, всё на своих местах.
Общее пространство легко захватывает, притягивает извне чужеродные частицы, фигуры, лица, звуки, разговоры… все, все – делает своим, обезличивает, использует… Сюда выпадаешь, как по склону скользишь… или сразу — обрыв, и в яму… Наоборот, Остров необитаем, на нем никого, чужие иногда заглянут и тут же на попятную, им там не жить… как пловцы, нырнувшие слишком глубоко, стараются поскорей вынырнуть, отплеваться, и к себе, к себе… Но и мне там долго – никак, наедине с печальными истинами, с людьми, которых уже нет… навещу и возвращаюсь.
В конце концов двойственность устанет, подведет меня к краю, ни туда, ни сюда… и останется от меня выжившая из ума трава.
Заслуживаю ли я большего – не знаю, думаю, неплохой конец.
……………………………………………

ПОСМОТРЕТЬ КАРТИНКИ ЧУТЬ ПОБОЛЬШЕ ПО РАЗМЕРУ (140-150 Кб)
http://hiero.ru/pict/5ab/2101745.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/5ab/2095067.jpg
…………………………………
http://hiero.ru/pict/5ab/2093905.jpg
………………………………….
http://hiero.ru/pict/5ab/2093537.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/5ab/2087263.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/5ab/2094099.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/e39/2102957.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/54f/2103333.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/4f9/2102159.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/7ec/2099417.jpg
………………………………..
http://hiero.ru/pict/8ad/2096066.jpg
…………………………………

//////////////////////////
Крупные изображения, конечно, выигрывают по сравнению с мелкими. Я уж не говорю о нормальных размерах картин.
Но не хочется прятать «под кат», вот и попробовал поместить здесь довольно большое изображение.
Если это нестерпимо долго открывается, то придется отказаться, и написать, например, вот так:
Вот здесь — картинка в 150 Кб, называется «КОЛБА И БОКАЛ», довольно суровый натюрморт:
http://hiero.ru/pict/5ab/2103568.jpg
…………..
Как решите, так и будет.

……………………………………………
Опять белила, скипидар, толь.
Даю не очень крупно, чтобы не слишком ранить любителей красоты. 🙂

………………………………………….
9. ОПЯТЬ СЕГОДНЯ

1.
Вернем историю к событиям дня, уплыл мой Остров, и я в общем треугольнике стою. Приполз к текущему моменту, сторонник порядка, мелькания туда-сюда кого угодно сведут с ума, лишат терпения, так что и в сумасшествии знай меру! Напомню последние события – толчок, пробел, мир дернулся, но устоял, свет во вселенной мигнул и выправился, порядок восстановлен. Только что, словно в бреду, бежал, скользил, смеялся, сзади друзья, ботиночки постанывали, но терпели… и кончилось — слышу чужой голос, вижу другие глаза, и сам стал другим.
— Все прыгаешь, допрыгаешься, старик…
Старуха, трое на скамейке, старый пес, листья, осень, мой треугольник.
Причаливаю, здравствуйте вам.

2.
Раньше думал – океан, песок, пальмы, вечное тепло, тишина, а оказалось холодней и проще. Он, оказывается, всегда со мной, мой Остров. Рядом. Стоит только совершить скачок. Правда, добрая половина жизни в один момент проваливается к чертовой матери, в никуда. Половина, рожки да ножки… Ну, и черт с ней, наверное, пустая. И все же, странно, как объяснить пропажу — вот началось, корь и свинка, отец и мать… прыжки и ужимки, любопытство, самолюбие, восторги, нелепое размахивание руками, мелкие симпатии, страстишки, улыбки, обещания, стремление за горизонт… Ведь что-то там копошилось, вдали, не так ли?.. Потом одно, только одно действие совершилось, кратковременное и без особого внимания, и все по-другому, исключительно по-иному повернулось, засуетилось, задергалось… а потом затормозило, утихомирилось, уравновесилось, закончилось – сейчас, здесь, навсегда…
В результате возникли новые вопросы, так сказать, местного значения, например, кто я, что со мной произошло, где теперь живу, это важно для грубого процесса, простого выживания, каждый должен иметь ячейку, каморку, кусок пола, кровать или часть кровати, или место в подвале, иначе долго не продержишься. Хотя, что такое «долго», когда ничто не долго.

3.
Старых не любят, раньше душили или топили, или оставляли умирать одних, и теперь оставляют, а если не оставляют, они сами остаются, нет другого пути, приходит момент — пора, а дальше ни топота, ни скольжения, ни смеха за спиной. Рождается особое понимание того, что раньше — намеком, пунктиром, бесцельным разговором, неприложимой теорией… любим ведь поболтать о том, о сём…
А дальше одному, самому…
Нет, и раньше было, иногда, ледяным сквознячком, но втайне, глубоко, а кругом громко, толпа, смеются, по плечу хлопают… И забываешь… А теперь – тихое, холодное, тяжелым комом из живота, будто всегда там жило, только дремало… — и уже нет спорщиков, попутчиков, провожатых, сопровождающих, врагов и друзей, одному и одному.
Одному так одному.
…………………………………………..

…………………………….
Цв. бумага, вариант с легкой размывкой.

………………………………….
Очень фактурная картонка.

……………………………………………

5.
А тогда…
Я уехал, работал, сначала мало что изменилось. Нет, я был потрясен, но себя не особенно винил, откуда мне знать, попросили – сделал… Не я, так другой. Он бы все равно умер, и так далее.
Есть вещи, которые трудно вынести, хотя сперва кажется, переболел благополучно. Внутренние повреждения, незаметные и самые опасные. Со мной что-то произошло — мне стало неинтересно с самим собой, а раньше было радостно, интересно. Я предвкушал жизнь, а теперь по утрам плелся жить, как на скучный урок. Пропало настроение для жизни, закапали сумрачные дни. До этого мечтал о клинике, размышлять над историями болезней, больничная по ночам тишина, редкие всхлипы и стоны, работа для сестры… а главное — мыслить, вникать, искать причины… Попробовал, и не смог – тоскливо, долго, непонятно, от чего результат… Заметался, потерял цель, а я не мог без цели, не такой человек.
Все хорошее и плохое случайно, другое дело, зацепишься за случай или нет. Попросили заменить врача на скорой, согласился… и не ушел. Уцепился двумя руками… безоговорочно спасать, спасать… Ту историю?.. Не забыл, конечно, но месяцами не вспоминал, и так тридцать промелькнуло лет. Безотказно, уже старше всех, злой с недосыпу, всклокоченный постоянно, днем и ночью, туда, сюда… Помогал, спасал, кого мог, спасал… Может, надеялся, встречу такого, и спасу?.. Вряд ли, не помню… к тому же наивно. Впрочем, лучшие дела от наивности, когда веришь, что дело стоит жизни, как Халфин верил. А этих молодых старичков, мудрых и циничных, я столько видел… что с ними сталось?..
Предвижу, скажут, что это вы всю жизнь – пунктиром, словно и не было… Что поделаешь, она и стала пунктиром, после того дня. Нет, много всякого, отчего же… но по сравнению с той историей мелочи и суета, я так чувствовал всегда, а что еще слушать, кроме своего чувства?.. А до этого, до? – спросят любопытные, — и здесь умалчиваешь!.. А что вам до того, армия – как у всех, уже писали… вылупились из культа?.. – все мы из него, мне скучно рассуждать о рабстве и свободе, от этого трепа голова болит… Важно не то, что помнишь и знаешь, поговорить все мастера – главное, чем живешь, а в этом всегда особенная странность: оказывается, разговоры разговорами, правила правилами, а жизнь сама по себе, из нее только и видно, кем ты вылупился в конце концов. Беседы, споры, кухни-спальни общие… а потом каждый идет доживать свое, и в этом главное – в одинокости любого существа, кота или цветка, или человека… О чем же говорить еще, если не об этой неразрешимой одинокости?..
Но вернемся… Ездил, спасал, для жизни пространства не осталось, словно бегу по узкому коридору… Потом?.. Как-то на вызове, сердечный массаж, один, и молодому не под силу… Бег кончился, странная картина — здоровенный парень на полу, а рядом валяется длинный тощий старикан с раздрызганной бородкой… Молодого через час откачали, а я утром очнулся. Силам конец, ушел в поликлинику хирургом, то, сё, швы, порезы — мелочи, две штуки придумал, не такие, как Халфин, но полезные, практические вещи… Потом туман, туман, стал забывать, забывать… до вчерашнего дня дополз туман… Сначала обрадовался, пусть та история поблекнет!.. Не тут-то было! Все, что угодно, а не это. Не получилось.
Наконец, действительно, один, как в юношеских бреднях… стал возвращаться, возвращаться – к отцу, к нашим разговорам, к своему Острову… Но и там все то же, то же… дорожка, овраг, анатомичка, Халфин в полутьме, рассказывает нам, какая странная вещь наука… И, все-таки, единственное место, куда все время тянет, возвращаюсь, карабкаюсь по тем дням, жду какой-то ясности, полноты… что, вот, откроется мне сразу вся картина, весь смысл…
Так получилось, всю жизнь спасал, спасал… очнулся почти впотьмах… на закате, если красиво, любите красиво?.. и вижу — вот что надо спасать!..
Хотя уже не спасти.
Нет, все-таки есть, есть еще смысл — хотя бы сказать… о вещах, лицах, зверях, которых уже никто, кроме тебя не знает.
Сержант, Андрей, никто за тебя не скажет. Так не должно быть.
………………………………………………………………….

…………………………………………..

………………………………
Черная бумага, акварель(школьная, 6 «кирпичиков»)

………………………………………….

3.
Я вышел из приемного покоя, он в том же здании, где кафедра, только через двор. В коридоре рядом с приемной небольшая комнатка, препараторская, в ней готовились некоторые препараты, чтобы прямо на месте, ближе к операционной, к приемной, и к моргу, домик за углом.
Я двинулся к выходу, в этот момент впереди меня оказался человек, он вышел из препараторской и тоже к двери на двор. Он шел медленно, словно с трудом различая свет. Это был Алим. Он услышал шаги и обернулся. Лицо его было серым, глаза белые, я понял, что он страшно, смертельно пьян. В этом комнате у них всегда был небольшой запасец спирта, для препаратов и ночных бдений, примерно литр или полтора, и, надо думать, он выпил все, что было. Все-таки он узнал меня, глаза перестали блуждать и остановились на моем лице. Я не знал, что ему сказать, он начал сам.
— Ты не виноват, солдат.
Он и раньше меня так называл, он все сознавал и помнил, все.
— Ты не виноват. Он ненормальный… Психопат… Дурацкие стекляшки… Бредовая идея, бредовая, вредная… Разные полушария – ха! Три раза защищал – не защитил!..
Остановился, видимо до него дошло, что все не то, не то!..
— Не могу тебя видеть, уезжай!.. Ничего не было. С похмелья он, каждый скажет. А я вынесу. Мне приказали, я роту положил, а кому было нужно! Теперь еще один… Но я выдержу… Ну, идиот, ну, мудак…
Злость, страх, омерзение смешались во мне, в какую он меня затащил грязь!.. О Халфине я не думал, только потом, а сперва испугался, ошеломлен подробностями, не знаю даже, как назвать… Все-таки, человек Острова, с детства во мне сидело, обходить углы, «ни пользы ни вреда», первое дело — «не вреди» и так далее… А тут попался!.. В результате жизнь сошла с колеи. От такой встряски что-то сдвинулось во мне, другая траектория получилась. К лучшему, к худшему, не об этом речь…
Это теперь слова, а тогда никаких, и сильное желание ударить!..
В этот момент его лицо исказилось и застыло, и я увидел, что он плачет, говорит ерунду, а плачет по-настоящему, тяжело, тихо. Я обошел его, вышел из помещения на яркий воздух и ушел, и больше никогда не встречал его.
Никто и не узнал, даже не спросил про эти стеклышки, повздыхали, посудачили, добрый парень, неудачник, доконал себя, пить надо меньше… потом забыли. Алим со временем стал знаменит, академик и прочее, и все-таки еще раз я столкнулся с ним, правда, он меня видеть не мог, а я его – на экране, случайно, но, как в жизни удивительно случается, в трудный момент, который и меня опять ударил, и его.

4.
Около тридцати лет прошло, я ушел со скорой, подрабатывал в поликлинике, жил тогда с одной женщиной, врачом… Вечер, я в комнате читаю, она в кухне смотрит телевизор, и вдруг зовет меня, интересная передача, представляешь, открыли, полушария мозга разные, одно для разума, другое для чувств!..
У меня внутри упало, кинулся на кухню, и успел. Какой-то парень, веселый иностранец, графики, схемы… за столом несколько человек, один из них Алим – огромный, распухший, вывороченные веки, губы, едва узнал его, но это был он. Наклонившись, приложив ладонь к уху, он слушал, слушал, слушал…
И пропало все, но я уже понял.
Через несколько месяцев, узнал из газет, он умер. Он был, конечно, тяжело болен, но хочется думать, событие это доконало его. Не имело значения, прав был Халфин или не прав, гений он или не гений… Но Алим так не думал, сначала уверен был, надо очистить место от дурака и неудачника, потом, наверное, считал, ужасное недоразумение произошло, наложение обстоятельств… но все равно мудак, и работа никудышная, бред и ерунда!.. И вдруг оказывается, не бред и не ерунда, а нобелевская премия, так что не просто случай, а двойное убийство получилось.
Но, скорей всего, мои выдумки, людям привычно совершать ошибки, и ужасные, чаще они от этого черствеют, чем раскаиваются.
А мне добавилось горечи. Справедливость, если просыпается, то всегда опаздывает, всегда.
……………………………………………..

…………………………………
Вот уж, воистину, заповедь соблюл свято — «пишите с грязцой!»
Копаясь в старье, давно отвергнутом, что называется — «на выброс», но рука не поднялась… находишь вдруг что-то пусть «некачественное», но вполне по настроению и состоянию сегодняшнего дня. У меня даже такая теория была, своего рода «преформизма» — в художнике с самого начала есть все, на что он МОЖЕТ БЫТЬ способен, а его «свободная воля» и усилия в том, чтобы направиться по тому или иному чуть проглядываемому руслу. Может, бред, может — нет, я все меньше верю в слова о живописи. А вот она, оказывается, более универсальна, чем слова 🙂

……………………………………..

………………………………….
Называть картинки вредно: таким образом художник навязывает зрителю свое вИдение. Или видЕние 🙂

8. СМЕРТЬ ХАЛФИНА, МОЯ ЖИЗНЬ.

1.
Через несколько дней я зашел на кафедру, у меня была там знакомая лаборантка. Пришел попрощаться, на следующий день уезжал.
Никаких предчувствий, я был уверен, что Халфин уехал, исчез, бросил ненужные стекляшки. Может, начнет заново или оставит эту бредовую идею, никто в нее не верил.
Пришел – и попался, навсегда пропал.
Поднялся, входная дверь приоткрыта, вошел и двинулся по длинному коридору, заглядывая в двери справа и слева. Никого. Это меня удивило, в разгаре день, всегда суета, аспирантики готовятся к занятиям, кто-то вылетает из дверей, кто-то кричит… Тихо. Но какое-то шевеление, ропот в глубине уловил, и двинулся туда. Звуки привели меня в ту самую комнату, где мы поработали с Алимом, у двери скопились люди, стояли и молчали, изредка переговаривались шепотом. Низкорослый все народ, я подошел и через всех заглянул внутрь.
Там были два типа в штатском, но с военной выправкой, и человек без всякой выправки, те двое наблюдали, третий работал. Быстро и умело он искал и снимал отпечатки пальцев, брал пинцетом некоторые вещи со стола и складывал в целлофановые пакетики.
Банальней трудно сказать, но то, что я увидел на столе, впечаталось в память навсегда. Аккуратно постелена фильтровальная бумага, широкий лист, края свисают со стола. На листе большая ступка, пестик валяется рядом, и тут же лежит огромный шприц, наверное для лошадей, с толстой иглой, настолько толстой, что я таких и не видел раньше. Вся бумага и пол вокруг стола забрызганы мелкими красными и фиолетовыми крапинками, в ступке на дне небольшой темный осадок и розовая водичка сверху, грамм двадцать, не больше. Рядом со ступкой кусок марли, сложенной в несколько слоев, она испачкана розовым… и несколько больших кусков ваты, коричнево-красных, местами черных, и я не сразу понял, что это не вата, какая вата, зачем ему вата!.. это огромные сгустки, ошметки крови, во что он превратил свою кровь, трудно понять.
Здесь же стояла моя знакомая, она тихо плакала и сморкалась, и понемногу, шепотом рассказала мне историю. Потом я кое-что еще услышал от других, разговаривал с сестрой и уборщицей в приемном покое, и картина сложилась у меня довольно полная, хотя, конечно, главного я не узнал – об отчаянии и боли того, кто совершил такое, это останется загадкой, также как его страстное желание умереть.
Но мне было достаточно, я получил с лихвой, на всю жизнь.

2.
Алим выгнал Халфина, тот где-то неделю шлялся, потом явился забрать свою работу, и все увидел. Судя по крови, он пил на удивление мало, не на что валить, это вид пустых полок доконал его. Яды были в сейфе, ключи в халате Веры Павловны, ответственной лаборантки, он знал, где они, но подводить ее не захотел, а повеситься или выброситься из окна почему-то не пришло ему в голову, почему?.. Зачем он выбрал нечто совершенно немыслимое и страшное?.. Потом я всю жизнь мотался на скорой, многое видел, но такого случая больше не встречал.
Он решил сам получить яд, сулему из безобидной каломели, нерастворимого ртутного соединения. Простая химия, к каломели добавить марганцовку, прилить водички, растереть в ступке… Он проделал это тщательно и аккуратно, потом отфильтровал эту массу через марлю… Он сработал с большим запасом – на полк солдат, на курс студентов… и неумело, нерасчетливо, слишком много воды… Хотя как-то страшновато говорить об умении. Сначала он решил это выпить, но его тут же стошнило, и он испугался, что мало принял. Тогда он нашел большой шприц, взял самую толстую иглу, тонкая бы эту гадость не пропустила, и пробовал вводить раствор в вены во многих местах, но кровь быстро сворачивалась, вены не пропускали столько яда, сколько он хотел ввести себе. Ему бы хватило первой дозы, но он должен был ввести все, чтобы не спасли!.. Он так яростно боролся с жизнью, что вряд ли чувствовал боль, и начал колоть раствор в ноги и руки, куда только мог…
Наконец, он сделал все, что хотел, и остался за столом, утром его нашла уборщица, он еще дышал.
Потом я видел приемный покой, в нем все было забрызгано кровью, даже оконные стекла… пол, стены в таких же мелких ржавых пятнышках, сестра и уборщица, плача, смывали эти следы. Его пытались спасти, переливали кровь, растворы, пробовали вырезать крупные очаги в мышцах, где сохранился яд, но совершенно безнадежно, он умирал, и отчаянно при этом сопротивлялся — не хотел, чтобы его спасали, не хотел жить.
………………………………………………………………..

………………………………………..

////////////////////////
Еще небольшое замечание.
…………………………………….
Вот что значит — «переклеил». И двадцати лет не прошло.
Проклейка защищает от масла, разрушающего основу. А переложишь клея, ткань становится ломкой и трескается.
…………….
Теперь до завтра, надеюсь 🙂

………………………………
И что-то сегодня надоело, ухожу. Текст из «Острова» подвесил, кое-какую мелочь тоже, из ночного сканированного… До завтра, а пока слишком холодно. Запираю кошек в мастерской, а они, дуры, выясняют старые отношения! Хотя уши отморожены, и самое время, казалось бы, помириться.
А мы наоборот, третья мировая в сущности начинается, а мы спокойно так — о кракелюрах… Хотя… может в этом есть смысл, кто знает…

…………………………………………..

5.
Он уже совсем угасал, редко приходил в сознание, и вдруг с утра бодрый, свежий, сидит среди подушек, ест кашу…
Вот она, память, одно предательство!.. Он полусидел, почти скелет, черный пустой рот, высохший язык… он давился кашей, после каждого глотка раненой птицей вытягивал шею, смотрел на что-то впереди себя, видное только ему. Лампа чадила, огонек жадно хватал и поглощал воздух, который торопливыми струями втягивался в пространство, ограниченное светлым стеклом, над входом трепетал и плавился, дрожал, мерцал, и только оставался незыблемым раскаленный круг стекла, край, заколдованный ход сквозь время.
— Так что же все-таки остается?..
Я не хотел причинить ему боль, но мне нужно было знать, и только он мог помочь мне, потому что многое понимал, и был похож на меня. В то время я пытался поверить в бога, в сверхъестественное существо, которое якобы произвело нас, и властвует, определяет всю нашу жизнь, говорят, оставив нам свободную волю, но какая же тут воля, где она свободная, ей места в жизни нет, рождаешься не по своему желанию, и умираешь – вопреки ему тоже. Вера же, возникающая от страха перед жизнью и смертью, меня только отталкивала и унижала. И я готов был согласиться с бессмысленностью существования, но все-таки вопрос теплился – что же останется, здесь, на земле, иное меня никогда не волновало. Там, где я – не единый, весь, с моими костями, мясом, страхом, грехами, угрызениями, болью, гордостью… там продолжения быть не может, урезанные эти радости, розовые, бестелесные, лживы и не интересны, равносильны смерти.
И я все чего-то добивался от отца, стараясь пробиться сквозь оболочку горечи и страха, все эти его «нигде, ничто не останется…»
Он долго не отвечал, потом поднял на меня глаза, и я увидел, как белки возвращаются из глубины, из темноты, куда опустились… заполняют глазницы, угловатые дыры в черепе, обтянутом желтоватой износившейся кожей… цвет взятый природой из старых голландских работ, где впаяны в грунт тяжелые свинцовые белила…
— Останутся – листья, вот!
Он выкрикнул, и мгновение подумав, или просто замерев, потому что вряд ли ему нужно было думать, высказал то, что давно знал:
— И трава. И еще стволы деревьев, хотя им гораздо трудней, они уязвимы.

6.
И теперь я вслед за ним повторяю, уверенно и решительно. И от меня останется, да – трава. И листья, и стволы деревьев. Я бы, подумав, добавил еще — небо, потому что знаю, каким оно было в два момента… нет, три, которых никто, кроме меня не видел, не заметил на земле, а они были… но не запомнил их настолько глубоко и остро, чтобы не думая выкрикнуть первым заветным словом. То, что говоришь, подумав, ложно или случайно, и не имеет значения. Трава бездумна, ни шума ни крика, она везде, преодолевая, не пренебрегая трещинами, шрамами и пирамидами, бесшумно поглощает, побеждает, не сопротивляясь, всегда… И я, как он, уйду в траву, в листья, они умирают и живы вечно, хотя их жгут, разносит ветер, сбивает в грязь дождь – неистребимы они.
Вот и я буду жить – в траве, в листьях, и, может, в стволах, если мне повезет. И немного в зверях, которые пробегают мимо вас, вы внушаете им страх, и потому я с ними. Всем на земле внушаете. Это некоторым, может, и лестно, но грязно.
…………………………
Молодость не побеждает, она лишь многое отодвигает в дальний угол. Отец умер, я забыл его, учился, и натолкнулся на этих двух людей, Алима и Халфина.
Никто не предложил мне выбор, меня использовали в непростительном деле.
Нет, выбор был, я довольно рано понял все, и должен был отказаться.
Он бы сам все уничтожил, Алим. И Халфин погиб бы точно также.
Да, я не мог этому помешать. Но и помогать не должен был.
И все равно, умер Алим, а Халфин – остался. Это так, пока есть хоть один человек, который знает.
Я – есть.
……………………………………………

……………………………………
Тоже заново сканировал.

…………………………
Есть картинки, которые хочется поточней отсканировать, вот и повторяю.

……………………………….

……………………………………..

…………………….
Кисть.

……………………………………………………………….

7. СНОВА ОСТРОВ.

1.
Кое-что еще помню… Почему то, а не это, одно, а не другое? Столько хорошего, полезного, веселого ухнуло в яму, просто ухнуло! Стараюсь вытащить, неохотно выползают, перестаешь удерживать, отодвинешься — тут же исчезли, и снова прежние картины и моменты, независимо от стараний… странные, ненужные… живут… никаких усилий… плывут перед глазами, плывут… Взгляд случайный… нищий старик… посмотрел… сказал… какое дело?!.. Не забывается.
С этим, неизменным, постоянным, я и выжил, вот мой Остров, убежище и наказание. Я одинок на нем, никому не нужен, никому не понять… Зато все мое.
Так вернулась ко мне первая книга – напоминанием или насмешкой?.. Остров вовсе не там, где я мечтал найти его.
А здесь что? – простые навыки, чтобы выжить в толкучке — ни радости, ни воскресного размаха… мелочи и для старых моторов запасные части.
Что же всегда со мной?

2.
Трудно… Отдельные слова, жесты людей, с которыми столкнулся непреднамеренно, случайно… Какие-то звуки, шорохи, запахи… Вкус во рту… Ночь, несколько слов… Прикосновения, они надежней зрения… Острая жалость, стыд, боль… Сочувствие, необязательное, непонятное… Несколько живых вещей: та береза, тот забор, те листья, тот мох у дороги. Взгляд собаки, кота… Все это рядом, охотно всплывает, само проявляется — перед глазами, в ушах, в руках, пальцах, во рту, в животе… не пытается убеждать, отстаивать себя, ни с чем не спорит, ничто не отталкивает – приходит и занимает свое место. Остальное тут же скукоживается, отступает.
И если сначала можно было удержаться и здесь и там, то однажды все изменилось. Я исчез, поплыл к своим местам, где зарыта тайна, загадка, незримо, неуловимо, в самом воздухе, в деталях… там мой истинный облик, образ, начало ошибок и успехов… можно ли было предвидеть, избежать?.. В сущности, там все, все уже было!.. и без грязи, мусора, лишних слов и тягостных пробелов, разбавляющих жизнь, оттого она свалка, красота и грязь всмятку… неизбежность, из которой время от времени исчезаю…
И обязательно падаю обратно.
Отец, передавший мне это по наследству, страдал сильней меня, слишком сурова была действительность, он лишь иногда мог позволить себе скрыться. Мне удается чаще, пусть с небольшим риском, но ничего серьезного, кроме царапин и ушибов, по возвращении не нахожу.
Может, все-таки мир и люди меняются к лучшему, не так жестоки к тем, кто пренебрегает ими?
Или просто повезло, в любом механизме встречаются трещины и щели.

3.
Над кроватью отца и матери висела деревянная гравюра, восьмиугольная плашка желтого с розовым оттенком дерева в скромной деревянной же оправе, на поверхности изображение – мастер-китаец извлек из живого вещества почти такое же помещение, кровать, на ней умирающий старик, три женщины, одна из них склонилась к больному, две другие у стола, на нем фрукты в большой перевитой листьями корзине. Их лица, на четверть дюйма выступающие из желто-розового дерева, бессмысленные, улыбающиеся вечной улыбкой, обращены ко мне…
— Опять не понял… – старик на кровати начал терять терпение. — То, что я там был… история, рассказ, все совсем не так!.. Какой-то чудак наврал с три короба, писака, журналист, и тем прославился, потом сто романов накропал, да только эта история от него осталась. Исказил смысл, послал меня за тридевять земель… Не в этом дело!
Тогда я думал, он бредит… а потом бредил я, отцовская наклонность передалась мне. Не жить, а присутствовать при жизни, а самому постоянно стремиться прочь!.. Всю жизнь стыдился, как порока… а к старости все равно вернулся, стремлюсь проникнуть в самое начало… не исправить, не верю в возможность, нет, — только заново пережить. Эта кровать, и стена за ней, живые старые доски со следами краски, из-под стершейся красной охры выбивается, еще старее, зеленый цвет, а дальше, ниже, глубже… — вот истинное время, живые слои!.. – серое, желтоватое, уже не поймешь, краска или сама доска… И тут же рядом гравюра на дереве, вечность жизни запечатлена острым кривым ножом.
Такой я видел у старика-корейца, он вырезал свистульки на старом рынке, а я стоял завороженный его медленным не осознающим себя мастерством. Он отрезал, скоблил, надрезал осторожным и безошибочным круговым надрезом, и ветка ломалась с тонким и коротким хрипом, который может издавать только живущее существо, которое дышало, и вдруг перехватывает горло, и возникает такой вот короткий останавливающий звук, хрип, хруст… Что-то похожее я слышал на океанском берегу; стоя за деревом, наблюдал, как дикари, аборигены высаживаются из лодок, прыгают сильными босыми ногами на темный влажный песок, крупный, рассыпчатый, и пятка, каждый раз, когда касалась, ударяла, врезалась… короткий хрипящий… сломанная ветка, нож… будто я знал всегда…

4.
От гравюры взгляд без всякого усилия и цели перемещается к керосинке, которая разгорелась, другого света не было — «настоящего», они мне только рассказывали о нем, люди города, война пришибла их, но не стерла память — тысячу лет тому назад, бесшумно, мгновенно возникал из мрака день, это царил над ними электрический свет. И для меня потом миллион раз светил – сбылось, исправилось, включалось, вспыхивало, а все не то. В начале начал все тот же керосиновый светлячок, слабый, мятущийся, вонючий, не «освещение», а часть жизни… богаче, суровей, глубже — живей, а потом уж тот, другой, ослепительный и бесшумный, без шороха и запаха…
И обратное движение глаза — к полумраку, кровати, гравюре, китайцу…
— Самоучка, — отец говорил, — его звали Лин Бяо, да, — он повторял, задумчиво нахмурив брови, — кажется так – Лин Бяо… Это важно — помнить, его уже никто не помнит… Этот Лин Бяо потерял семью, родителей, жил много лет на небольшом Острове… необитаемом… рыбачил, козы… на Острове, да… а потом собрался, уже под старость, взял нож, который совсем для другого употреблял не раз и не два, и стал вырезать… При этом на его лице ничто не отражалось, за это люблю китайцев, нет в них суетливого преждевременного восторга перед своим творчеством… и страха, они больше дети природы… Вот говорят – «разум, разум…», но способность понимать свое знание и влечение мало, что значит: в основе всего свойства видеть и ощущать, об этом забыли, мир стал сухим и ничтожным, перечислением вещей, которые нужно, видите ли, иметь, а сами вещи закрылись. А ведь некоторые еще живы…
Остров выдержать трудно, что останется от меня, подумай… Во мне зверь сидит, зверюга, я сам его произвел, он ест меня и причмокивает, каждое утро сквозь хрипы в груди слышу это чмокание… Что останется, ты подумал, что останется? Вещи, дети? А я где? Где я был вообще?.. Что выросло, укоренилось, произрастает на моем Острове?.. Никому не понять, всем чуждо и смешно!.. Зачем я жил, что останется от еще одного состояния в мире, еще одного клочка жизни и страха? Нигде и ничто не останется. Остров уходит под воду, уходит…
Эти горячечные разговоры стали моей частью, а я… продолжал мечтать о тишине, покое, о своем месте…
……………………………………………………………..

…………………………………….

……………………..
Овальная темпера, ~ 15 см 1977г
В конце улицы, перед спуском к Оке, дом В20, про который написано в повести «ЛЧК»

…………………………………….

4.
Осмотрев комнату, я стал читать надписи на пустых коробках, громоздившихся на столе.
Ужас меня охватил, ужас. Я ведь знал почерк Халфина, его корявые, налезающие друг на друга буквы. На одних коробках было написано «левое», на другой – «правое»… и так на всех, были еще слова, но я уже не читал, потрясенный открытием – ведь это его работа, Сержанта, про левое и правое полушарие. Я сразу в это поверил, и не знал, что делать.
Потом опомнился, начал думать.
С тех пор ненавижу разум, сволочь, все может объяснить и оправдать. Наверное, старье, окаменелости, залежи, неряха, бывает … ненужные, ненужные препараты… вот ведь, уволился, бросил, исчез… Брак, неудачи, лишние повторы?.. Метод осваивал новый, разрабатывал… да мало ли…
Но ведь чувствовал – все не то…
В конце концов, не мое дело, попросили – помогаю. Сами разберутся, у меня свой путь.
И я продолжал, и до конца очистил остающиеся полки. Щелочь дымилась, ела препараты, сомнения все-таки были у меня, сомнения, но и объяснения выросли, я успокоился, снимал, открывал, брал, бросал, бросал… и так продолжалось еще минут десять, или больше, не могу сказать. Я действовал как машина, как бесчувственная тварь, ничто во мне не шевельнулось, разве что легкая тревога, вдруг что-то важное, как тогда встречу, посмотрю в глаза?..
Что это я?.. Алим знает… отвечает… мне что… последние деньки… потом на работу, знакомиться… еще отпуск — Крым, пусть копейки… никогда не был… воздух особый, говорят, вечный край … что мне наука… «правая-левая…» никакого отношения… интересно? – ну, интересно — и прощайте…
Я лечить хотел, для этого резал трупы, готовил препараты, красил их, как полагается, все нужно уметь, ведь ехать не в столицу, мало ли что придется… Вся эта история возникла на моем пути случайно. Он мне нравился, Халфин, Сержант, я тоже служил, только после войны, и уважал настоящих солдат. К тому же, книги читал о солдатах, Ремарка, и о докторе Готлибе, микробиологе… восхищался… Сержант был для меня героем Ремарка и Готлибом вперемешку, суровым, неподкупным…
Вошел Алим, посмотрел на дело, и говорит:
— Спасибо, парень, теперь новые ребята будут осваивать науку. Иди.
Я вернулся в общежитие и забыл об этом деле. Не совсем забыл, как теперь происходит, а вытеснил куда-то в уголок. Таких уголков у меня тогда было много, не то, что сейчас, мозг высохший лимон…
……………

…………………..
Раковина и бокал, то, что было под рукой тогда. А было это давно.
Продолжим публикацию «Острова».

……………………………………………

3.
Что-то меня настораживало в этом деле. Я думаю, размах работы поразил, уж очень много было стекла… Осталось полторы полки, я решил сделать перерыв, осмотреться, что за помещение, и вообще… что-то меня смущало…
И, стоя рядом со столом, я, наконец, повнимательней огляделся.
Место Халфина, вот где я оказался. Его кусок пространства, можно сказать, вселенной, а я вперся своими сапогами. Он здесь работал и, похоже, нередко ночевал на рабочем месте. В дальнем углу старый диванчик, на нем рыжее выцветшее одеяло, вместо подушки плотно свернутая куртка, я видел, он в ней как-то возвращался из колхоза… сапоги, на плече лопата… Лицо… Кто-то из девок сказал тогда – «нездешнее лицо», и еще «он как Блок Александр, такие глаза…» Иногда дуры попадают в сердцевину. Он шел и нес свое лицо через серый дождик, нес на высоте…
Рядом с топчанчиком стул, на нем большая темно-коричневая кружка из толстого фаянса, в ней остатки чая, рыжего от крепости, выпавшего в осадок. Говорили, он заваривает полпачки на кружку, так оно и было. О нем много знали, городок маленький, студенты, преподаватели, а он здесь давно. О себе говорить не любил, но за годы, конечно, накопилось, и тем, кому интересно, ничего не стоило узнать. Девушки старались, а мы узнавали от них.
Он воевал, последние два года, в этих местах ранили, в Прибалтике, остался после лечения, учился в Университете, начал работать здесь, на кафедре. До войны семья его, родители, жили в городишке под Курском, и все погибли, все, он и не вернулся туда.
Я был наблюдательным, «у тебя глаз хороший», он как-то сказал мне, а потом, едва улыбнувшись, добавил — «внимательности маловато…» Вот и я говорю, замечал, а не видел, к своим выводам пришел через годы, когда стал думать о том, что заметил. О Халфине много думал. Он был странный, конечно, человек. Думаю, изначально домашний, очень привязанный к родным, к семье. И не сумел пережить их гибель, один остался. Как ребенок, которого ударили по ногам, иногда перестает расти, так и он, только в другом, внутреннем смысле, остановился — не стал взрослым человеком. У него не было никаких жизненных целей, простых задач, обычно возникающих при взрослении: добиться успеха, окружить себя семьей, построить дом, наладить жизнь, чтобы полегче, веселей стало… Я не говорю – деньги, какие тогда деньги!.. но просто ничто его не привлекало — ни еда, ни одежда, ни еще что-то… Когда-то дали общежитие, студенту, он до сих пор и жил там, среди неустроенности, ночного веселья… правда, в своей угловой комнатке, но похожей на щель, четыре метра… кухня общая, в конце огромного коридора… Никогда не жаловался, не требовал, ему было все равно. Пил, но не больше других, и Алим пил, и вся кафедра, спирта – море. Женщины? Тоже странно, к нему словно липли, он не возражал, но никакого азарта, пыла, даже оживления, тем более, напора… одни уходили, приходили другие… он как бы плыл, опустив руки, плыл…
Он был неряшлив и расхлябан в жизни, ходил по комнате как по лесу, словно не понимая разницы… иногда казалось, сейчас плюнет на пол, или отойдет в угол, расстегнет штаны… Что поделаешь, так казалось. Алимов морщился – «свинарник развел…», но терпел, потому что знал: пять занятий подряд – зови Халфина, картошку собирать в дождь – опять Халфин… А вот за работой… другой совсем. Обычные его движения медленные, рассеянные, а здесь – быстро, изящно, точно, не выпуская папиросы изо рта…
Как-то я пытался справиться с руками, в одной пинцет, в другой пипетка… третьей не хватало!.. Он молча наблюдал, потом говорит:
— Ч-что ты вцепился… Д-держи легче. П-плечо опусти. Кисть поверни… В-в-от так.
Н-не борись.
Н-никогда. Н-не борись ни с кк-ем.
И слегка улыбнулся, не глядя на меня, – в воздух, в угол.
………………………
Еще осенью, в начале года, центрифугу привезли, несгораемый ящик, метр на полтора, и в высоту метр, ни ручек, ни колес, родной чугун… Радость безмерная, таких было две на факультет. Привезли и уехали, а ведь пятый этаж, а она как два рояля…
— Аспиранты — к детям, — Алим говорит, — учебный процесс не разрешаю прерывать.
Дети это студенты, аспирантов у Алима куча, и вот они испарились, а мы впряглись, поволокли. Я почему-то всегда попадался. «помоги…» — и как дурак бегу… Впереди «трое гнедых», как Алим распорядился, хотя гнедой один, Филя-лаборант, могучий парень, слегка недоразвитый, молчаливый, по бокам от него мы с Халфиным, он шатен, я белесый, сам не заметил, когда начал седеть… с боков случайные люди, шофер да вахтер, привлеченные ректификатом, а сзади сам Алим да Ефим Гольдберг, тоже лаборант, бывший физик, средних лет диссидент-отказник, секретный до гробовой доски. Алим подобрал, «в лаборанты сгодится, но к детям приказали не подпускать…».
Мы с Халфиным одного роста оказались, и немного похожи, оба худощавые и остроносые. Кое-как дотащили, потом праздник, спирт рекой, атмосфера единения, обман, конечно, иллюзия, но приятно. А я в тот день, перед стипендией, не позавтракал, гулкие стали голоса, лица отдаляются, пространство выросло, а кожа на лице бесчувственная, чужая… Халфин посмотрел на меня и говорит:
— П-пройдемся. Н-надоели они мне. Все.
В конце коридора окно и выход на балкончик, висит над деревьями, дальше спуск к реке, за ней в серой дымке поля… Мы в хорошем месте жили, и жизнь, при всей ущербности, была устойчива, спокойна.
— Сложи руки на груди, — он говорит. Я удивился, но сложил. Он внимательно посмотрел на меня — «ты левша», — говорит. Опять я удивился, он не мог это знать, меня с пеленок переучивали, и успешно, я прицеливался, как полагается, и ел правой, и все такое…
-И еще, переплети пальцы… вот так… — и показал.
Почему нет, пожалуйста… Я думал, он меня отвлекает, чтобы я вовсе не поплыл, иногда помогает, сосредоточишься не чем-то важном, тем временем спирт испаряется, и понемногу трезвеешь. А он посмотрел на пальцы, нахмурился, ничего не сказал. Мы постояли, мир казался морем, легкая зыбь по кронам, по дороге, реке, полям, словно нарисовано на бумаге все, или тонком холсте…
Наверное, и ему так казалось, потому что он повернулся ко мне, и говорит:
— Ты не думал, что это у нас внутри, все-все… Такое хитрое пространство, особая геометрия, что ли, и ты, как сгусток мира, его нервное окончание… Ну, такой пузырь, островок… остров, а на самом деле часть?..
Слишком серьезно для двух пьяных людей. А для меня и вообще…
Мы постояли и вернулись. Вспомнилось почему-то…
…………………………………
И еще. Смотрел, смотрел, как я над микроскопом кручусь, и говорит:
— Левый глаз береги, он тебе еще пригодится…
Через двадцать лет вспомнил его, когда очки примерял…
………………………….
Как-то он принимал зачет. Этих зачетов была куча, по всем тканям, каждую неделю какой-нибудь опрос, Алим шутить не любил. Халфин скучал, зевал, смотрел в окно, и девки наши этим бессовестно пользовались. Он послушал меня, махнул рукой, достаточно, говорит. Сидит, молчит, и я сижу…
— Слушай, ты хочешь быть врачом, почему?
Я пожал плечами, интересная работа, говорю. И все-таки помогаешь… иногда.
Он говорит, да, это можно понять. А потом спрашивает?
— А себе можно помочь, себе, как ты думаешь?..
Что за вопрос, я так и не понял, но ответа он, точно, не ждал. Помолчал, говорит, пригласи следующего… или следующую, кто у вас там еще?..
…………………………………………
Какие-то мелочи вспоминаются, и правильно, в сущности я его не знал, и разговоров-то было два-три, разве что на общие темы, перед всей группой, так что никакого личного знакомства, можно сказать…
А в его комнату… Алим привел, говорит, прибери мусор, и вот я здесь.
……………………………………………

………………………………………
Монотипия

……………………………………….

……………………………..

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ…

Видно и прежние жильцы не выращивали ничего в этих двух деревянных ящиках за окном, и земли в них почти не осталось — выдуло, смыло дождями, и торчала какая-то седая трава, случайно занесенная ветром. Она буйно росла, потом умирала, оставались сухие крепкие стебли, их заметало снегом, а весной снова появлялась эта упорная трава. Так было много лет, но однажды, в самом углу ящика, где и земли-то почти не было, возник и стал вытягиваться тонкий желтоватый побег. Из него вырос бутон и распустился цветок, какой-то оранжевый, нежный и довольно большой. Я смотрел на него с недоумением, а он стоял себе среди этой разбойной травы, не ухоженный никем и непонятно откуда взявшийся. Вот наступили холода, а он все еще здесь. И трава уже полегла, и по утрам ее покрывал иней, а цветок все был живой. Мне стало страшно за него, и ничем помочь ему нельзя, стоит себе и стоит. Однажды утром я выглянул в окно — цветка не стало. Жаль его, но ведь он попал совсем на плохое место, и, может, к лучшему все — не вырастет больше… Но на следующий год он снова был здесь, и снова цвел, и снова его сбивал с ног ветер, и ледяной дождь, а потом ранний снег засыпал — похоронил… Может, перекопать здесь все, чтобы он снова не возник и не мучился больше? Но я не мог, и оставил все, как есть… И на третий год он вырос, а я много ездил тогда и дома бывал редко. Приезжаю в темноте, выглядываю в окно, вижу — стоит, и лепестки в темноте кажутся черными, но он жив. Дождей было много, и воды ему хватало, но разве ему место здесь, в пустыне… Осенью он снова стал погибать, мучился и мучил меня каждый день, и я ждал каждое утро его смерти как избавления. Наконец, его не стало.

А на следующий год его все не было и не было. Трава вытянулась в полный свой рост, прошло лето, начались дожди — а цветка нет. Морозы ударили внезапно, листья свернулись в трубочки, но держатся, от трав остались тонкие скелетики, но прочные, не поддаются ветру… а цветка нет…

Что-то случилось…

………………………

6. КАК ЭТО СЛУЧИЛОСЬ?..

1.
Ну, вот, я снова освободился, воспользовавшись кратковременным перерывом, сначала мусорка, потом сантехники… мой треугольник перегружен фигурами, топчущими траву.
Одно занятие осталось, Халфина уволили, он исчез в тот же день, и дома не было, но это никого не удивило, у него всегда было множество мест, где его встречали женщины, молодые и разные, хотя он не был ни красив, ни богат, ни красноречив. Что-то было в нем, однако, такое, что чувствовали именно женщины. В свои тридцать семь лет он был мальчик молодой, хотя видел и кровь и смерть. Есть такие люди, живут вроде среди нас, но на деле только в себе и в себе, движутся по своим законам и траекториям-путям… и раньше или позже их сминает человеческая масса, обозленная их постоянным отсутствием… или равнодушная к ним, все равно.
Значит, говорили, исчез, занятие провел Алим, как всегда, понятно и красиво, но никаких отступлений и бесед на общие темы жизни и смерти.
После занятия все спешат на выход, а он меня окликает – «помоги подготовить материалы новым студентам». Он выбрал меня как самого рослого, надо снимать коробки с полок, он сказал.
Мы перешли в другое помещение, где занимались в самом начале. В углу дверь, за ней я никогда не был и другие студенты тоже. Алим достал ключ и отпер замок, за дверью оказалась небольшая комната с единственным окном, смотревшим на лес за рекой, у стены полка до потолка, перед окном стол… в углу раковина, вытяжной шкаф. Алим заткнул раковину, взял с полки банку с едкой щелочью, высыпал грамм сто, залил сверху водой до половины раковины, вода тут же разогрелась, дым пошел, едкий запах щекотал ноздри.
— Ничего, — он сказал, — сейчас включим тягу.
Загудела, засвистела вытяжка, засуетились смерчики пыли и мелкого мусора.
— Ну, бардак… Начинай с верхних полок, там самая рухлядь, — он говорит.

2.
Я вытянулся, доставал с верхних полок всякую ерунду, сломанная лампа там была, потом старые тетради, бумажки, миллион сломанных ручек, огрызки карандашей, бутылочки из-под туши, отдельно крышки от них, мелкие гвоздики, скрепки… и все это он велел бросать в большую урну рядом со столом, предметы побольше ставить в угол, потом уборщица вынесет, он говорит.
На третьей полке сверху, и на четвертой, пятой и шестой, до пола, толпились картонные коробки, как из-под обуви, кое-где даже в два ряда.
— Старые препараты. Вытаскивай из коробок и бросай в раковину, щелочь растворит, а лаборантка утром промоет, высушит и будут основы для других работ.
Обычное дело, мы сами так за собой убирали, только удивило количество стекол, в каждой коробке около сотни, между ними бумажки с записями.
— Записи бросай в урну, я потом вынесу, — он сказал, и вышел.
На каждой полке десять- двенадцать коробок, полок шесть, значит… тысячи стекол, вот это да…
Я уже очистил три полки, раковина забита стеклышками, раствор поднялся, вот-вот через край… Вошел Алим, понял, что в раковину не поместится, открыл пошире вытяжной шкаф, в нем огромный сосуд типа аквариума, насыпал в него кучу щелочи, налил воды и велел дальше складывать туда. Я еще подумал, вдруг сосуд не выдержит, треснет… Он поймал налету, говорит – «стекло химическое, скачки температуры ему нипочем». То есть, ничто нам не помешает, он сказал. Взял урну с бумажками, ушел, через минуту принес пустую и снова вышел.
…………………………………………………………………