фрагментик в продолжение того, что ниже

Теперь он уже в столовой, сосредоточенно жует, думает о понедельнике. Аркадий дома обхаживает черный ящик, как тот голландец свой микроскоп. "Добрый старик, - думает Марк, хрустя куриным крылышком, - но безнадежно отстал от современной науки..." ............................ Тут произошло маленькое событие, еще раз напомнившее Марку, что пора выходить на свою тропу. Запивая крылышко и сероватое пюре холодным компотом - два кружка консервированного яблока в стакане воды - он увидел официантку, женщину лет тридцати очень солидных размеров. Колыхание нескольких привлекших его внимание масс вызвало в нем совершенно определенное чувство, он телепатически... прости меня, Марк за лженаучные предположения!.. на расстоянии почувствовал вес, явственно ощутил, как тяжелы и упруги эти фундаментальные округлости выше и ниже пояса. Причем его взгляд, как луч света по известной теории, то и дело отклонялся в сторону самых внушительных масс. Удивительна наша способность преувеличивать то, что интересно! Марк, несмотря на явный темперамент, поздно познакомился с женскими свойствами. Он, как истинный фанатик, умел концентрировать свое внимание на главном, и оттого прозрения, подобные сегодняшнему, случались с ним не часто. Сейчас он был особенно слаб, потому что разлучен с любимым делом, и все могло случиться. Он смотрит на большую женщину, раза в полтора больше его, мальчишки... Он всегда чувствовал себя незрелым, мальчиком еще, уступал, тушевался перед ровесниками. Он почти ничего не принимал всерьез, кроме своего главного дела, а они знали, как жить, так они говорили, и... держа в кармане недосягаемую для него мудрость, жили серо, скучно, "как все" - он это не мог понять. Он смотрит - массивность и тяжесть огромных органов восхищает его, и подавляет. Серьезная женщина... Как приблизиться, о чем с ней говорить? Надо иметь особый тон, он слышал, но у него не получится. Он уверен - не выйдет, с его-то голосом... Она ходит рядом, убирает посуду со столов, от нее исходит сытое тепло. До чего раскормлена, а лицо приятное, доброе лицо, не грубое... Если б она улыбнулась, что-то спросила, он бы ответил, но она молчит. Компот кончается, а с ее стороны ни намека! Она не спешит, не смотрит на него - подумаешь, мальчишка... Не хочет замечать его микроскопических выпадов - она посуду убирает. О, это воздержание фанатика, сжатые пружины и намертво присобаченные клапаны! Кончается дело взрывом и распадом всех запретов, причем обращены взрывы в сторону самых случайных и непотребных обладательниц могучих масс. Нет у него классового чутья, это симпатично, но опасно - ну, что, кроме твоего энтузиазма, ей может быть понятно, что ты можешь для нее еще? Фанатик и эгоист! Зачем ей твое занудство, какое-то парение, отсутствующие глаза, пыл, обращенный к зданию, где днем и ночью горит свет?.. Он вспомнил, как говаривал его приятель, смелый экспериментатор, подчинивший высоким планам всю остальную жизнь: - Раз в неделю, по пятницам, сама приходит, и не остается... А ты, Марк, неправильно живешь, - он вытягивал указательный палец, подражая модному в то время политику, - нельзя подавлять физиологию, она отомстит. И был прав, хотя удивительно противен. ............................ Марк прикончил компот, вилкой, как острогой, наколол желтоватые кружки, проглотил, встал и медленно пошел к выходу. Она сидела за последним столом, у двери, и бессмысленно смотрела в окно. Он представил себе ее огромную тяжелую голову с крупными чертами, жирной пористой кожей, оплывшим подбородком на своей тощей подушке, из запасов Аркадия, без наволочки, конечно... Только в темноте! Он прошел, значительно на нее посмотрев, она не шелохнулась, стул под ней смотрелся как детский стульчик... Он вышел, расстроенный своей ничтожностью, неумением позаботиться о себе даже в мелочах. Как работать, когда такой кошмар!.. Он почувствовал, что одинок, общения с собой вдруг стало маловато. Такое случалось с ним не часто, зато прихватывало остро и сильно, как зубная боль. Все оттого, что прервал занятия! Он ежедневно совершенствовал свои математические знания, без точных наук жизнь не познать. Комплекс неполноценности биолога, уверенного, что все важное могут только физики - придут со своим знаменитым Методом, увидят и победят. Он уже понимал их тарабарский язык. Гордость самоучки. Но надо свободно владеть, использовать! "Пошел, пошел домой, включи лампу и повтори "множества", это важно." Он вспомнил крошечный тот стульчик... Остановился, потряс головой - "какой же ты, к черту, воин науки!" В конце концов свежий воздух отрезвил его, образ отступил, но не был забыт, еще напомнит о себе, во сне ли, наяву - не ведомо мне. Хорошо Аркадию, думал юноша, шагая к дому, - он уже преодолел зависимость от наглых гормонов, и может питаться чистым нектаром мысли. Но тут же понял, что ни за что не поменяется со стариком. Он страстно любил простые удовольствия, как это часто бывает с людьми, лишенными многих радостей в детстве, из-за болезни или по другим причинам. Упругий легкий шаг, свободное дыхание - с этого начиналось его ощущение жизни. "Встречи по пятницам?.. - он поморщился, - слишком безобразно..." хотя не был уверен, что отказался бы, только намекни она ему. Он представил себе идеал - телесные радости, конечно... и ум, нежность, понимание, уважение к его нелегкому труду... А он уж добьется, завоюет вершины.

фрагмент романа Вис виталис

http://www.netslova.ru/markovich/vv/index.html .................... Марк медленно открыл дверь в комнату - и замер. Посредине пола лежал огненно-красный кленовый лист. Занесло на такую высоту! Он смотрел на лист со смешанным чувством - восхищения, испуга, непонимания... С чего такое мелкое событие всколыхнуло его суровую душу? Скажем, будь он мистиком, естественно, усмотрел бы в появлении багряного вестника немой знак. Будь поэтом... - невозможно даже представить себе... Ну, будь он художником, то, без сомнения, обратил бы внимание на огненный цвет, яркость пятна, будто заключен в нем источник свечения... так бывает с предметами на закате... Зубчатый, лапчатый, на темно-коричневом, занесенном пылью линолеуме... А как ученому, не следовало ли ему насторожиться - каким чудом занесло?.. Ну, уж нет, он чудеса принципиально отвергает, верит в скромность природы, стыдливость, в сдержанные проявления сущности, а не такое вызывающее шоу, почти стриптиз! Только дилетанту и фантазеру может показаться открытием этот наглый залет, на самом же деле - обычный компромисс силы поднимающей, случайной - ветер, и другой, известной туповатым постоянством - силы тяжести. Значит, не мог он ни встревожиться, ни насторожиться, ни восхититься, какие основания?! Тогда почему он замер - с восхищением, с испугом, что он снова придумал вопреки своим догмам и правилам, что промелькнуло в нем, застало врасплох, возникло - и не открылось, не нашло выражения, пусть гибкого, но определенного, как пружинящая тропинка в чаще?.. Он не знал. Но не было в нем и склеротического, звенящего от жесткости постоянства символов и шаблонов, он был открыт для нового, стоял и смотрел в предчувствии подвохов и неожиданностей, которыми его может встретить выскочившая из-за угла жизнь. ............................ Одни люди, натолкнувшись на такое небольшое событие, просто мимо пройдут, не заметят, ничто в них не всколыхнется. Это большинство, и слава Богу, иначе жизнь на земле давно бы остановилась. Но есть и другие. Некоторые, к примеру, вспомнят тут же, что был уже в их жизни случай, похожий... а дальше их мысль, притянутая событиями прошлого, потечет по своему руслу - все о том, что было. Воспоминание, также как пробуждение, подобно второму рождению, и третьему, и десятому... поднимая тучи пыли, мы оживляем то, что случилось, повторяем круги, циклы и спирали. Но есть и такие, для которых сравнения с прошлым не интересны, воспоминания скучны... Они, глядя на лист, оживят его, припишут не присущие ему свойства, многое присочинят... Вот и Марк, глядя на лист, представил его себе живым существом, приписал свои чувства - занесло одинокого Бог знает куда. Безумец, решивший умереть на высоте... И тут же с неодобрением покачал головой. Оказывается, он мог сколько угодно говорить о восторге точного знания - и верил в это! и с презрением, тоже искренним, заявлять о наркотическом действии литературы... но, оказавшись перед первым же листом, который преподнес ему язвительный случай, вел себя не лучше героя, декламирующего с черепом в руках... Чем привлекает - и страшен нам одиночный предмет? Взгляни внимательней - и станет личностью, подстать нам, это вам не кучи, толпы и стада! Какой-нибудь червячок, переползающий дорогу, возьмет и глянет на тебя печальным глазом - и мир изменится... Что делать с листом - оставить, видеть постепенное разложение?.. или опустить вниз, пусть плывет к своим, потеряется, умрет в серой безымянной массе?.. Так ведь и до имени может дело дойти, если оставить, - с ужасом подумал он, - представляешь, лист с именем, каково? Знакомство или дружба с листом, прилетевшим умереть... К чему, к чему тебе эти преувеличения, ты с ума сошел! Выдуманная история, промелькнувшая за пять минут, страшно утомила его, заныло в висках, в горле застрял тугой комок. Он чувствовал, что погружается в трясину, которую сам создал. Недаром он боялся своих крайностей! Оставив лист, он осторожно прикрыл дверь и сбежал.

Из «Записок художника» (ж-л Ю.А.Кувалдина)

Особое чувство, когда смотришь старые фотографии - про жизни, которые только начинались… и в то же время знаешь весь последующий путь, и конец. Особая горечь восприятия, отрезвляющая. Но как сильное лекарство, в больших дозах - отравляет. Чтобы жить, необходим восторг, иллюзии… *** Я много имел дел с пауками, искренне любя их в течение всей жизни. Никогда не боролся с паутиной, и всегда помогал другу выбраться из ванны, делая вид, что у него само собой получилось. Он, не оглядываясь, удалялся, а я был счастлив, что остался безымянным. Так вот, эти пауки выбирали удобные для них углы, и начинали плести сеть. Уверен, при этом они не думали о мухах, не знали, для чего их любимое дело делается, и что от этого может быть еда. *** Еще вспоминается гениальная сказка про суп из топора: голодный солдат приходит к жадной старухе и уговаривает ее сварить щи из топора, добавив по ходу дела всякой малозначительной мелочи… Этот процесс мне о многом говорит.

Из разряда скучных

.................... Топчемся на месте 🙂 Я тут писал как-то, что есть две тактики подстерегания Случая - напряженное ожидание и сбивание масла из обезжиренного молока. В данном случае - сбивание, смайл!

Время

................. Люблю эти старые часы, если завести, они до сих пор ходят исправно. С другой стороны, их неуклюжесть, тяжесть... Образ!.. Так получилось, что для меня это образ времени, которое, в общем, обошлось со мной не слишком сурово... Но скажи мне сейчас - хочешь повторить свою молодость, вот также, еще раз?.. Нет, нет!

Масяня смотрит в темноту

///////////// вернее, в полутьму, в темноте и они ни черта не видят... И я с ней туда смотрю, свет надоедает мне, не дает различить оттенки. В полутьме и цвет громче звучит. Не я открыл - многим поколениям известно... Смотрю, и простой вопрос передо мной - а что я сам открыл, сам? Наверное, ничего, а просто жил, и прожил свое время. Большинство жизней - не открытие. Разве что... напоминание об открытиях, и то редко бывает...

И еще один, и хватит…

ЗНАКА НЕТ У моего приятеля с Богом сложные отношения. -Как я могу поверить, если он мне знака не подает... - Чуда хочешь?.. - Нет, зачем... но хоть что-нибудь... Время идет, а знака все нет и нет. - Смотри, ветка качается, кивает за окном... - Ветку бьет ветер, а он без Бога живет, ищет перепады давления. - Вот рябина стоит вся багровая, мороз, ветер, а ягоды держатся... - Это холод их прихватил, ничего особенного. И вот чудес все нет, и просто особенных событий тоже нет, все объяснимо, естественным образом возникает и пропадает. - Вот если б стол вдруг подскочил... или полетел... Или шапка с головы слетела... Стол стоит как стоял, а шапка помедлила чуть-чуть - и слетела, покатилась. Он поймал ее - ветер это, говорит. Действительно, ветер, веселится на воле, выравнивает давление... и никакого знака нет. Жить спокойней, но что-то беспокоит: - Вызвать бы его на серьезный разговор... - Ветер, что ли?.. - Ну, ветер... Бога. Буду ругать его на чем свет стоит, может, ответит... Ругал, ругал - и за дело, и просто так, от тоски, а в ответ ничего - ни звука, ни знака... Нехотя зима ушла, весна тут же примчала, все как полагается, согласно расписанию, и никаких чудес. Явилось лето, дождливое, правда, хмурое, но именно оно, а не сразу осень. Листья-травы разрослись чудесно и глубоким зеленым цветом покрыли черноту земли. И опять осень, снова ветер, снова рябина, как всегда - снег... - Хоть бы снега не стало... И представьте - растаял, до января земля черна, желта - всюду мертвая трава, нет ей покоя. - Бывает, - приятель не смущен - было уже и будет, просто циклон, а потом, предсказываю, снова снег, мороз и прочее. И предсказанное им сбывается. Он и рад и не рад - зима восстанавливает силы, законы подтверждают свое постоянство, причины понятны, ответы найдены... а знака нет. - Ну как я могу Ему поверить, хоть намекнул бы... Так он мучает Бога много лет, требует знака и внимания, просит доказательств, верит, не верит, мучается сам - и умирает, опять же как все люди. И снова ничего особенного, ни знака тебе, ни намека - одна печаль. Он лежит холодный, белый, на губах улыбка. Я наклоняюсь к нему: - Ну, как?.. Что там?.. Будь другом, подай какой-нибудь знак, подай!.. Нет, он молчит, тайну соблюдает. А за окном осень, ветер, любимая его рябина - бьется в окно, машет багровыми гроздьями...

КУДА ИДТИ…

У меня что-то заныло в животе - долго и тупо. Где-то в глубине, и в спину отдает. Никогда не думал, что живот такой глубокий, до позвоночника доходит. Раньше у меня не было живота - было место, которым я сгибался, если надо грудь приблизить к ногам. Я мог бы поспорить, что там ничего нет, кроме мышцы, стягивающей тело в клубок. И, конечно, позвоночника, но это уже не живот, а спина - он сзади, как упругий стержень, тело на него нанизано... как шашлык на шампур. Сравнение не очень хорошее, но думаю, что людоед обрадовался бы ему. А мне нечего радоваться - теперь у меня есть живот. Когда много имущества - глаза разбегаются. Я думал - пройдет, не было и не будет. А он еще сильней, грызет меня, и грызет... Не обращай внимания - обидится и замолчит. Или засни - проснешься другим человеком и все забудешь... Засыпаю - просыпаюсь, а он все тут. Отстегнуть бы его, как краб отстегивает больную ногу - и бежать. Или вывернуть наружу - выкинуть, как может морская звезда... Я хожу и смотрю в себя, жду новых неприятностей. И мысль больше не летает передо мной, а переехала в живот, как у нас любят говорить, получила новую прописку... А что?.. вот и живет там... Прихожу к приятелю, он говорит: "У меня давно живот. Ты вот что попробуй - есть не давай ему, авось сдохнет. Только воду пей". Я перестал есть - и живот затих, выжидает... Заснул я, проснулся - нет живота. Поел - болит, но уже потише, послабей... Потом еще тише стал, и еще - и все-таки остался... Теперь я знаю - в нем много всего, кипит сложная жизнь, и всегда может что-то испортиться. Все каким-то чудом работает, просто чудом. Кипит, крутится, варится, движется... все само за себя решает, а я тут при чем?.. Никто меня ни о чем не спрашивает, делают, что хотят!.. Это же спятить можно, никаких у меня прав нет, ни остановить, ни исправить не могу, не вижу, не понимаю... Я сам у себя в гостях. Заняты все - вот-вот попросят... А идти-то куда... куда идти...

Я НЕ ГОГА

Я лежал в темноте. Вдруг раздался громкий стук. Меня дома нет - у меня темно. Не стану вам открывать - я ничего не должен вам. Я никого не звал. Кто этот он?.. А он стучит еще раз - требовательно и громко. Значит, имеет какие-то права?.. Он считает, что может войти. А я не хочу!.. Сейчас подойду к двери и скажу - убирайтесь, я не хочу. А он скажет... Нет, не встану, не подойду... Но что-то уже потеряно, нарушено. Я думал, что исчез в темноте, в одеяле, как в коконе, буду тихо лежать, пока не стану другим, захочу выпутать ноги из плена... Пробуждение подобно рождению и тоже требует времени... А он снова стучит. Он так стучит, как будто знает, что я скрываюсь здесь. Я еще лежу, но уже выпрямлен и напряжен - и одеяло мне больше не друг, не товарищ. Гражданин, что нужно от меня? Не зажгу свет. На совесть не надеюсь, а терпение у него может истощиться. Или я так нужен - отчаянно?.. Тем хуже для него. Он стучит как лицо при исполнении... Поздновато для службы, пусть катится. Но я уже все потерял, лежу злой и терплю это нахальство. Ну, давай, ломай дверь, тогда хоть все станет ясно. И вдруг тишина... Ушел, что ли?.. Тихо ноги в тапочки, встаю и крадусь к двери. Нет, дышит, стоит, потрескивают крупинки песка под подошвами - переминается... Пусть уходит. Он как будто понял - спускается по лестнице, прошел немного, остановился, замер... нет, снова поднимается... Странно это - время идет, и мы все меньше хорошего ожидаем - от писем, звонков, нежданных гостей. Готовимся к неприятностям - и никогда не готовы... В конце концов - пусть, будь что будет. Глухо кашляю, шаркаю ногами - "кто там?..." - и в ответ слышу радостный голос. - Гога? Впускай. Ты что, умер?.. Ах, как хорошо! - Я не Гога! Гога надо мной.

оч. старый и странный рассказик, пусть повисит…

СЛЫШНО... - Ты знаешь, Гена пишет стихи... Я не знал. Гена - плотный блондин лет сорока. Учился на физика, недоучился, и теперь работает лаборантом в каком-то институте. Он всюду ходит с пухлым портфелем, даже в гости. - Неужели там стихи? - Может и стихи. Ведь он пишет много лет - и ничего не печатает. - Не берут? - Не пытается, пишет себе и пишет. Иногда дарит друзьям на день рождения - и доволен. - Ну, достань... - Да у меня где-то валяются... бери. Я взял маленькую книжечку в кожаном переплете с шелковой ленточкой-закладкой. Сам переплетает... Открыл, первое стихотворение начиналось - "... юный эллин...", он что-то делал веслом, уже не помню... Второе... - "...прекрасная амазонка..." Третье - "...как прекрасны вечерние розы..." Я закрыл книжку. Он меня ошеломил. Я не так представлял себе графомана. Творит столько лет - и молчит, не пробивается к славе, не ходит по редакциям со своим портфелем. Знай себе пишет и пишет. Ему это нужно - и все... Когда мы начинаем - нам просто нужно, и ни на что не надеемся. Это не работа еще, а чистая радость. А потом становится профессией - и начинаются сомнения и муки... и проклятия - не рисуется, не пишется... Приятель смеется: - Что не читаешь, ведь просил. Натуральный графоман... но какой человек - чистый-чистый... - А ты сам-то дочитал? - Признаюсь, до конца не добрался. - Давай, попробуем... Я открыл последнюю страницу - и прочел: - Слышно... Слышно, как падает лист в осеннем лесу Слышно, как ветка скрипит - скользит по стеклу Слышно, как воробей купается в зной - крыльями бьется в пыли Слышно, как ястреб в небе летит - медленно исчезает вдали Слышно, как спит старый кот, дышит, сопит Слышно, как по шершавой бумаге бежит таракан - лапкой стучит Только неслышно время ползет, или бежит, или летит Только неслышно подходит смерть, на спинку кресла руку кладет Переминается, подглядывает из-за плеча......

Смерть Аркадия

(фрагмент романа Вис виталис ("Vis vitalis") Было тринадцатое число, пятница, день обреченный на несчастья. И вот, в согласии с приметой, в ЖЭКе собралась лихая компания. Маялись, тосковали, и чтобы облегчить ожидание выходного, надумали пройтись с комиссией по одному из аварийных домов, что на краю оврага. Инженеры Герман и Афанасий, тетка Марья, уборщица, и комиссионная секретарша Аглая из бухгалтерии. Аглаю пришлось подождать, с ней случилась история. Муж-сантехник после ночного дежурства вернулся домой и при споре в передней, из-за нежелания Аглаи пропустить его в грязных сапожищах в комнаты, нанес жене неожиданный удар по левому глазу, после чего упал, прополз пару метров и замер, головой в комнате, телом в передней, распространяя удушливый запах самогона. Аглая, всхлипывая и пряча глаз в оренбургский пуховый платок, подарок мамочки, прибежала-таки к месту встречи. Инженеры обнажили часы, но вид окольцованного багровым глаза их остановил - бывает... Потянулись к оврагу, выбрали самый печальный дом и, поднимаясь по лестнице, тут же ткнулись в дверь Аркадия; в этом не было злого умысла, а только всесильный случай, который, говорят, следует подстерегать, если благоприятствует, и остерегаться, когда грозит бедой. Аркадий, ничего не подозревая, готовился к опыту, нагреватели пылали на полную мощность, счетчик в передней жалобно присвистывал, красной полоской пролетали копейки, за ними рубли... Прибор на табуретке ждал с японским терпением, им всем светил восхитительный вечер: осадки благополучно высохли, соли растворились, пипетки вымыты до скрипа - вперед, Аркадий! И тут решительный стук в дверь. Не открывать бы... Обычно старик так и поступал, он не то, что стука, шороха боялся; притаится в задней комнате, свет погасит... даже стук у них с Марком был условленный, как пароль у семерых козлят... Сейчас в отличном настроении, выпутавшись из очередной депрессии, Аркадий ждал Марка, ничего не боялся, и с рассеянным легкомыслием распахнул дверь. И увидел толпу голов. Но и тут осторожность его не остановила. Проскочив депрессию, он явно впал в маниакальную веселость, и небрежно, не глядя, бросил - "чем обязан?.." Даже не заметив, какой контингент, тем более, в переднем ряду Аглая, его давнишняя противница из бухгалтерии, молодящаяся дамочка с презрительным отношением к старческим слабостям. - Комиссия... - бухают оба инженера. Толпа, оттеснив хозяина, хлынула в переднюю, и, не помещаясь в ней, растеклась в кухню и первую комнату. И сразу они поняли все. Минута молчания. Аглая первой овладела ситуацией и выразила все, что накипело в ней после драмы в собственной передней: муж на пороге, грязная харя, оскверняющая преддверие рая - залу с двумя коврами шемаханской работы на стенах, цветным телеком в красном углу, хрусталем и прекрасными безделушками... А тут не просто инцидент - покушение на основы: мерзкий старикашка превратил самое святое в постоянный хлев и мастерскую, напоминающую о труде, стойло затащил в храм! - Выселение, выселение, такое нельзя терпеть! - вот ее приговор. Старуха-уборщица трясет безумными лохмами - "да, да, да..." Два мужика, однако, переглянувшись, решили избежать осложнений - слупим бутылку и замнем. - Ставим условие - к понедельнику полный порядок, придем... - с намеком, со значением... Другой бы тут же понял - пронесет, только готовь родимую. Ведь и акта никакого не составлено! Действительно, забыли бланки, подписанные начальником, так что получилась простая экскурсия. Но Аркадий, захваченный врасплох, ошеломленный, убитый своим непонятным благодушием и легкомысленностью, намеков не понял. Это был конец всему. В понедельник - врезалось ему в мозг. Выкинут, лишат тепла, крова... Компания, галдя, выкатилась. Прошли немного, остыли, глянули на часы - ранье... и пошли дальше по разным квартирам, записывая на клочках бумаги, где были, что видели... В понедельник Аглая долго искала эти записочки, чтобы занести в тетрадь, не нашла, да и самой тетрадки не оказалось. .................................... Аркадий всего этого знать не мог, а знал бы - не поверил. Его страхи вспыхнули костром, он на дрожащих ногах ходил среди милых стен, проклиная тот миг, когда легкомысленно распахнул дверь. В его распоряжении два дня. В субботу вернется Марк, вдвоем они разберутся, вдвоем не страшно. Так он говорил себе, но страх не дал ему спуску, не позволил отдышаться, переждать панику. Он должен действовать сразу! - Хватит! - он вдруг понял, что хватит - не буду больше обманывать себя, любоваться осадками-остатками, повторять азы!.. Он как нашаливший школьник и одновременно строгий учитель, разговаривал с собой: - Хватит играть, буду жить-доживать, читать книги, гулять, думать, спорить с Марком, готовить неожиданную еду... Он будет чудненько жить, может, даже доберется летом до красивого южного берега - любоваться на волны, дышать глубоко и ровно... - Все годы, как проклятый, в духоте, у-у-у... Выкину, сейчас же выкину все! И он начал - с кухни, со шкафов, с приборов под потолком, чудом балансируя на хромой табуретке. .................................... К полуночи с кухней было покончено, осталось вымести мусор, чтобы видно было - живут нормальные люди... Ведь этого они хотят! Потом он перешел в комнату. Все, что напоминает о лаборатории - в окно! Железные вещи падали в овраг, погружались в многолетние слои листьев и вязкую глину, почти не изменяя ландшафта. Станочки, пусть небольшие, весили отчаянно много, падали со стоном, утопали, ветер тут же заносил их случайными листьями. После первой комнаты он остановился, не решаясь перейти в главную. "Вдруг не заметят? Что они, плана не знают, видно же, комната в половину нормальной..." Но он не мог сразу, решил отдохнуть, неверными шагами вернулся в кухню, унылую, чужую, поставил на плиту чайник, и сел, никуда не глядя. Он не сомневался в правильности решения - хватит! но чувствовал, что отрезает от себя слишком много. Он ужаснулся, осознав, сколького лишал себя. Но остановиться уже не мог, страх гнал его дальше, призывы благоразумия - подождать хотя бы до утра, он, не задумываясь, отвергал. - Возьмут да нагрянут пораньше, застанут врасплох, тогда конец! Нельзя ждать! Это они для отвода глаз - понеде-е-льник, а сами явятся в субботу, с утра, и застигнут, именно с утра явятся!.. Он живо представил себе, как в уютной комнатке развалился в кресле офицер с кобурой под мышкой, ноги на стол закинул, кофе потягивает, как иностранец, и по телевизору наблюдает за ним... Надо доказать, что озабочен, жажду исправиться. Он встал, нахмурился, и громко: - Вот возьмусь, и к утру закончу! Ему показалось, что офицер одобрительно кивнул головой - исправляется старик. Он быстро и энергично вошел в заднюю комнату, с головой залез под тягу, стал разбирать стекло. Разбить духу не хватало, он бережно все отсоединяет, складывает в корзину и по ночным ступенькам вниз, подальше, в овраг, на вороха старых листьев... Покончив с тягой, он перешел к столу, где стоял красавец, его любимый, полустеклянный, полуфарфоровый... а колонки-то, колонки! - из уворованных частей, все по кусочкам собрано, по винтикам, датские снизу, шведские сверху, исключительно ровные и точные, до отказа заряженные самыми ценными смолами... И все это он разбирал, складывал и выносил вниз, и здесь, в ночной тишине, при слабом свете фонаря, что раскачивался в конце тупика, прощался. В завершение всего Аркадий приступил к японцу. Тот надменно смотрел с табуретки, уверенный, что не посмеет его тронуть старик. Развалина, если честно, разве что лампочки щегольские. Какие-то стандартные ответы он выдавал иногда, если было настроение, но больше все - "данных мало..." Особенно это он любил - данных, мол, нет... Аркадий бесился, но верил, потому что японец удивительно точно угадывал его сомнения - данных-то и нет!.. Аркадий стоял перед высокомерным ящиком, вспоминая все его выходки и обманы, выращивая в себе достойную случая ярость, чтобы обесточить одним махом и выкинуть в окно. .................................... Вдруг сердце остановилось. Старик терпеливо ждал - так уже бывало не раз, останавливается, и снова за свое. Но эта остановка была длинней и томительней прежних, и когда оно, сердце, наконец, тяжело с болью стукнуло в грудину, Аркадий был в поту, холодном и липком, и дышал так, будто пробежал шесть пролетов по лестнице вверх. Вообще-то он за ночь прошел больше - и ничего! Он удивился, что же оно... И, постучав себя по груди, строго сказал - "брось безобразие!.." А оно в ответ - как будто споткнулось на ухабе, и снова грозно притаилось... Перед глазами заплясали черные запятые, похожие на холерных вибрионов, воздуха не стало... И когда сердце вынырнуло, всплыло, забилось, Аркадий понял, что дело плохо. Он по стеночке, по стеночке к окну, где лучше дышалось, увидел любимый овраг с осколками жизни в нем, а за оврагом бескрайнее пространство. Заря нетерпеливо ожидала своей минуты, исподтишка освещая природу розоватыми редкими лучами, и Аркадий видел поляны, лес вдали, и что-то темное, страшное на горизонте; потом это темное слегка отодвинулось, приподнялось, и в узкий просвет ударили потоки розового света - день начался. И тут Аркадию пришло в голову то самое слово, про которое он читал, говорил, но не верил в него, поглощенный своей злосчастной судьбой и всякими мелочами: - ВОТ!.. А я умираю. Нелепость, до чего не везет!.. Нет, смерть не такая, она гораздо страшней - и больней, а это может вытерпеть любой, не то, что я... Я-то могу гораздо больше! Снова удар, и новая тишина в груди прижала его к полу. Он сел. опершись спиной об стену. Теряя сознание, он все еще ждал -"сейчас оно прекратит свои штучки, не может оно так меня предать! Теперь, когда я знаю, чего не делал - я не жил. Боже, как все неважно - сделал, не сделал... Если б еще раз, я бы только жил!.." Сердце словно поняло его, очнулось, снова закрутились колесики и винтики, омываемые живительной влагой, самой прекрасной и теплой в мире. Но Аркадий уже не мог подняться, редкие и слабые мысли копошились в голове, никакой яркости, никаких больше откровений... Это его слегка ободрило - не может быть, чтобы так тускло протекало, говорят, вспоминается вся жизнь... Значит, пройдет. Надо бы скорую... Стукнуть соседу?.. И тут вспомнил, в каком он виде. То, что никого не касалось, станет достоянием чужих враждебных глаз. Что на нем вместо белья!.. Надеть бы скромное, обычное, но не грязное, не дырявое... Но он знал - ничего нет, все собирался постирать, откладывал и откладывал. Он всегда откладывал, пока не накапливал презрение к себе - и тогда, проклиная мелочный и суетливый мир, брал тазик, мыло... Рядом в тумбочке лежала чистая холстина, покрывало для надменного японца на отдыхе. Встать Аркадий не мог, голова кружилась, и ничего не видел из-за вертлявых чертей перед глазами. Он прополз метр, дотянулся до тумбочки, наощупь нашел ручку, дернул. Материя вывалилась, он притянул ее к себе, с трудом, пережив еще одну томительную остановку, стянул с себя лохмотья, ногой затолкал поглубже под топчан - и завернулся в теплую грубую ткань. Наконец, он в теплом, чистом, и лежит в углу. Теперь бы врача... Он с усилием приподнялся, сел... и тут стало совсем темно. Сердце замолчало, затрепетало слабыми одиночными волокнами, и дряблым мешочком опустилось... еще раз встрепенулось - и навсегда затихло. .................................... Марк проснулся рано, лежал, смотрел в окно, постепенно возвращался, ощутил горечь, что сидела занозой - не годен... Где же Аркадий?.. Одевается, бежит вниз, стучится. Дверь молчит, света внутри нет, а окна почему-то настежь, вчера не заметил!.. Решившись, он толкает дверь плечом, еще - и девять стариковских запоров со стонами и визгами сдаются. Он вваливается в переднюю. В ней, играя бумажками, гуляет ветер. Марк в кухню - там тоже странная пустота. Он в комнату - и здесь простор, книжная полка да раскладушка, да столик из-под токарного станочка; Аркадий гордился - немецкий, сто лет, а ходит как!.. Марк в смятении в заднюю комнату - голый кафель под тягой, пустой стол, на табуретке японский пришелец... а рядом - на полу - весь в белом - сидит старик, упершись руками в пол, склонив голову к левому плечу, как он, бывало, делал - посмотрит, подмигнет - " я еще вам устрою сюрприз..." Марк медленно к нему, и видит - осталась одна форма, нет старика. Это же надувательство, Аркадий... А в окно льется прохладный свет, внизу шуршат листья, что-то, видите ли, продолжается, только Аркадия уже нет.

по поводу выставки ТОТАРТ в музее современного искусства в Москве

Посмотрел. Все-таки - "голый-то король..." Немного композиционного сухого умения, немного выдумки("придумок"), ни капли страсти и сердца, ни намека на драму... Посмотрел на лица... Это что-то совсем другое, непонятное мне. Задворки науки слились с задворками художественного умения. Это и есть - "придумки". Это будущее искусства? Не думаю, но лет на 20-30 еще хватит. Все-таки, жутко это неинтересно, как говорил Карабчиевский - "головнО". И мелко. Ну, бывали и хуже времена... Так что можно спокойно умирать,продолжая делать картинки. Смайл.

из фантастики

Не удержался, еще раз кинул в фейсбук свое видение момента. Дурость,конечно. Не должно быть вообще президента в России, а при всем том, что есть - парламентская республика. И перевыборы в течение 1-2 лет. И сильное техническое профессиональное правительство, чтобы не ухнуть совсем уж в яму. Как сделать еще, чтобы переломить отношение к власти как в единоличному барину или монарху - не знаю. Может быть, лет двадцать парламентской борьбы, возни и дрязг изменят отношение (??????) А что сейчас говорят люди, слышу: самое распространенное - КАК НАМ СКАЖУТ... Это и есть то большинство, которое решит исход. При абсолютной честности!!! которой не бывает нигде. Что бы ни говорили и ни хотели умные образованные и мыслящие люди - за ними огромная страна, которая вот такое "мышление" пока что сохранила. Ну, да, возможно опытный какой-нибудь демократически настроенный сумеет своими чрезвычайными способностями и актерским типажом убедить миллионы, но что это, как ни зеркальное отражение того, что имеем?

Из старенького

Мы познакомились на даче. Толстенькая женщина с добрыми глазами. Учительница музыки. Она жила с матерью, похожей на нее, только толще и старше. Они говорили басом, и у обеих усики над верхней губой. У нас было временное жилье — дача, а они жили здесь постоянно, в деревянном двухэтажном доме на высоком втором этаже. Мне понравилось у них. Уютно и просторно, и видно, что не каждый день убирают. Везде книги и журналы, валяются, где попало, даже на полу. Они жили не одни, но Карлуши не было дома, он гулял. Учительницу звали Ангелина. «Сейчас будем слушать музыку» - она взяла легкими послушными пальцами очень толстую пластинку, темную, как будто из железа, с легкой паутинкой царапин, и подошла к проигрывателю. Сейчас будет дырочкой искать штырек... Я знал, что это трудно, но она сразу надела пластинку, и мы стали слушать. Голос пробивался через треск, как свет сквозь густую паутину. - Что поделаешь, старая-престарая,- она вздохнула, - да и видеть его надо было, не просто слушать... Голос извивался, шутил, смеялся над нами, красиво картавил, растягавал гласные — язвительно, иронично, а потом ударил резкими короткими словами — и конец. — У него руки длинные, белые и гибкие, как лебеди - и он все-все руками мог изобразить. Впрочем, почему мог... Он жив и поет еще. — Где тела сплете-е-нные колыхал джаз-банд...— выговаривал голос, а потом вдруг: — И души вашей нищей убо-о-жество было так нелегко разгадать... Вы ухо-о-дите, ваше ничтожество... Полукровка. Ошибка опять. Вдруг я услышал — кто-то царапает дверь. «Это Карлуша» — хозяйка побежала открывать. Вошел небольшой пес, очень низкий и длинный как такса, но с мордой и ушами спаниэля. - Это наш Дон Карлос. Карлуша, познакомься с гостями. Карлуша выбрал меня, подошел и протянул лапу. Она была теплой и тяжелой. На шее у него две складки кожи, свисают и болтаются, когда он ходит. «Карлуше семнадцать лет...» Ого, а мне только тринадцать. Карлуша лег и стал слушать музыку. Розовый живот плавно поднимался и опускался, по нему неторопливо ползали блохи. «Карлос,— укоризненно сказала старушка мать,— что ты демонстрируешь свои достоинства...» Карлуша не ответил, вздохнул, и пошел на кухню. Оттуда раздалось чавкание. «Он курицу любит, а другого мяса не ест... Он у нас самый старый...» Я смотрел книги. «Если хочешь — возьми почитать... только не эту, не эту» — Ангелина испугалась и осторожно выдернула книжку из рук. «Эта непристойная» — подтвердила старушка и улыбнулась моей матери. У нее глаза были живей, чем у дочери. «Наверное потому что она в свое время родила ребеночка. А дочь не смогла» — подумал я, а потом спросил у мамы. «Они несчастные люди... И счастливые...» «А кто это пел?» «Вертинский, был такой певец...» Потом мы часто ходили к ним. «Иди, погуляй с Карлушей». Я надевал ошейник на теплую жилистую шею, а поводок нес в руках, отдельно. Карлуша шел впереди и терпеливо оглядывался, как старший брат, который все знает лучше меня и показывает дорогу. Мы шли по редкому сосновому лесу, по гладким шелковым иголкам и курчавому мху, пересекали длинные муравьиные пути и нигде не встречали людей. Карлуша сам знал, когда хватит гулять, и вел меня домой. Приходим, а на середину комнаты выдвинут стол с белой длинной скатертью, она блестит, переливается — старинная. Мы пьем чай и едим пирог. Он подгорел, но зато с малиновым вареньем. Ангелина подкладывает мне все новые куски, подливает чай и вздыхает. Потом мы снова слушаем голос из другой таинственной жизни, прощаемся. «Карлуша, проводим гостей ». Они идут до большой дороги, отсюда видна наша дача. У дома я оборачиваюсь — женщины с собакой уже нет, сумрак понемногу опускается, повисает на колючих деревьях... Становится прохладно... Давно это было.

информация (только что узнал)

В Москве у моих знакомых есть еще несколько моих книжек "Кукисы". Если есть желающие приобрести, то напишите мне (на личку), а я сообщу московские координаты

Натюрмортик в кривой рамке

.......... Меня несколько раз спрашивали, зачем вам кривая... Отшучивался. Из кривой сделать прямую - ерундовое дело. Но в кривости смысл все-таки есть. Хотя невеликий, необязательный. В этой чепухе общее отношение к искусству просматривается. Для меня картинка - НЕ "окно в мир". А если рамка прямая, то она почти окошко, куда - ну, туда, а мне не хочется туда. Мне в другую сторону хочется. К художнику поближе... А вот если рамка кривая... То каждый видит... ну, может и не каждый, но кое-кто наверняка... что это вот - картинка, на плоскости лежит, даже покосилась чуть-чуть... Вот, собственно, и всё. Не окошко в мир, а в другую сторону окошко.

подобное уже было, в конце 2009-го года

......... только там было на шесть пикселей меньше, с одной из сторон. Это меня раздражало, и я предпринял новую попытку. Даже не пытаюсь объяснить зрителю, в чем тут дело. Говорить об объективности глупо, просто так мне сейчас удобней смотреть, вот все, что я могу сказать. Хотя с добавлением этих шести потери тоже ощущаю. В общем, тут не о чем говорить, словами не добавишь пикселей, и не отнимешь.

Натурморд с двумя кошками

............ пробы. Еще голландцы сочетали зверей с посудой, пирушками и проч., так что ничего нового. Правда, у них больше житейского интерьера, а я избегаю.

Вопрос спокойной жизни :-)

............ У меня была такая "теория жизни", кое что об этом в книге "Монолог о пути" О "траектории жизни" и применении теории катастроф (известной в социологии") к реальной индивидуальной жизни... применимой задним числом конечно :-)) Там было (кажется, а может в другом месте) предположение о "20-и годах". В каждой жизни, чтобы она по минимуму "удалась", необходим интервал в двадцать примерно лет... ну, не комфорта, а просто времени, в котором хорошего куда больше, чем тревожного и печального. Как это связано с картинкой - трудно сказать... смайл...
............ Друзья, я и не уходил из ЖЖ, так что неверно говорить, что "возвращаюсь". Я некоторое время вывешивал свои картинки, рисунки, фотонатюрморты в Фейсбуке, это да, было. Мне было интересно, новое место, много людей. Меня всегда смотрят и читают минимальное количество людей, я к этому давно привык, и это правильно - то, что я делаю, нравится немногим, с этим ничего не поделаешь, не стремлюсь изменить ситуацию, как есть, так есть. И в Фейсбуке я вывешивал только то, что считаю возможным показать, это главное. В функцию художника (а по-моему и писателя) входит только минимальное действие, нужное для того, чтобы сделанное 1.Не пропало 2.было минимально доступно для желающих ознакомиться. Так поступали всегда, даже самые большие бунтари и отшельники в искусстве. Я этот минимум сделал, и ухожу из Фейсбука, если кому-то захочется посмотреть, то там такая возможность теперь имеется тоже. В Фейсбуке много образованных талантливых людей, и почти всё, что они говорят о власти, мне кажется справедливым. Но есть другое, то, что я слышу вокруг себя, не в столице, среди обычных людей, тяжело живущих, даже недоедающих (пенсия в 6-7 тысяч у нас не редкость) - что они говорит о политике, о выборах. Наиболее часто слышу - "КАК НАМ СКАЖУТ..." Налицо полное непонимание, неумение сформулировать свою позицию, да и нежелание, если уж честно. Поэтому не хочу участвовать в фейсбуковых бурных обсуждениях, кого-то подталкивать, убеждать... Я сам не знаю, как лучше, и будет ли лучше, если сделать так, как говорит оппозиция, знает ли она, что делать, думает ли о людях по-настоящему или преследует свои цели... Не знаю. А значит ухожу из Фейсбука, хочу еще спокойно порисовать, может, что-то напишу внятное... Вот и все дела.