временное, из ответа на письмо

...идей хватает в науке, в искусстве важна не идея, а драма, неразрешимое на словесном и четко-понятийном уровне столкновение, напряжение, а придумать - на то есть концептуалисты, они могут, занимаются "придумками". А "идеология" - вовсе не обязательно какая-то литературная или философская или прочая идея, иногда просто техническая задача, например, в фотографии - "белые яйца на белом блюде" - сложная техническая задача, но - и только. Но помести это яйцо в какой-то угол, освети соответствующим образом - и оно станет живым существом, также как любой клочок бумаги, фигурка, засохший цветок... Это и есть - драма: живое существо в острых напряженных обстоятельствах. А если просто - "смотрите, какие тени! смотрите, как я белое на белом..." Зачем? Пикассо был большой пижон, я писал уже, но как-то, рассматривая абсрактную работу, спросил - "а где же здесь драма?.. Может быть и драма и столкновение, и напряженность и в абстрактных работах, но это уж точно "высший пилотаж", тут тебе не поможет ни содержание, ни идея. Но у каждого свой уровень, свое отношение к предметному миру, от этого зависит, используешь ли ты его содержание для своей - драмы... Видимо, мне уровень полной абстракции недоступен, я стараюсь выразить драму жизни, ее столкновения, используя для этого элементы вещного мира. Но я понимаю драму пятен, их язык, не совсем глухой 🙂

Горалик

Есть два типа творческой энергии: ЭНЕРГИЯ СООТВЕТСТВИЯ. Умный человек находит ее при согласии, слиянии, любом положительном взаимодействии с окружающим миром. Так пишутся вальсы, водевили, семейные саги, многие стихи, в том числе и хорошие... без этого невозможен, наверное, журналист, следующий за событиями реальности... Так делается хорошая наука - в дружеской кооперации, с ощущением своих возможностей в постижении мира... ЭНЕРГИЯ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ, сопротивления, неприятия реальности, отстаивания себя в этом довольно мерзком мире, борьба за свои ценности, иногда борьба со временем - за будущее... или просто из неприятия данности, реальности... Так пишутся, наверное, трагедии, глубокие и трагические тексты в литературе, серьезные картины... Никто не может сказать, что он всегда или ТАМ или ЗДЕСЬ. Но в некоторые моменты ответ на вопрос становится ясным - "все-таки больше здесь..." или "все-таки чаще - там..." С симпатием и интересом читал интервью человека, который прочитав "Остров" или "Последний дом" или даже "Жасмин" - наверняка посоветовал бы обратиться к психоаналитику (как минимум). Добрый совет! Она хорошая добрая женщина. И умная. И жизнь понимает во сто крат лучше меня, и следует своему пониманию, вот что важно. Если следует... Но это уже вопрос закрытый, нечего приближаться...

Химия любви

................. Слушал вчера Павла Лобкова на НТВ про химию любви. Давно знакомо, я ведь биохимик, ну,кое-что новое есть, но в целом все понятно. Все правильно, химия работает. Но... редко ей удается править бал с восторгом точности - обычно у нас нет выбора, или он так скуден... а жить-то хочется :-)) И мы выбираем из того - что неподалеку, что рядом... или вообще "под руку попадется". Не говорю уж о других соображениях - от политических до глубоко интеллектуальных, профессиональных, клановых и кастовых... слоях и стратах... И, может, так лучше, хотя бы потому, что больше факторов, и хотя они все, коне-е-ечно химические, но когда столько химических, то получается уже не классическая химия, а квантовая, а там электроны скачут... ого-го!..

временные, не мысли, а запятые в них

Со старыми рукописями так: кажется, самое безопасное, поправить запятые да расставить точки, а многоточия сдунуть с листа, их на целый мешок наберется и вроде лишние... Но это самый опасный маневр, ТО дыхание собьешь, и всё, всё...

Из «Жасмина»

Более дурацкого названия трудно было бы придумать, но я не придумывал, это Саша Кошкин придумал - ЖАСМИН. Назвать так огромного пса... это надо же! А потом думаю, а-а-а, ладно... И привык. ............................................. Я всегда сюда приходил, когда муторно, страшно. Я не видел, какой из такого дурака, как я, может получиться взрослый человек, чувствую, для меня нет впереди ничего, все другие люди сильней и быстрей меня, и, главное, всегда знают, что хотят. Особенно его злоба меня убила... и он не сомневался, что прав!.. В дворницкой на большом столе, называется физический, он линолеумом покрыт, лежали куски ватмана, обрезки можно сказать, и баночки с гуашью, пять или шесть цветов, желтый, красный, зеленый, черный, пятую не помню, не использовал ее, крышка присохла и не открылась, а остальные хотя и высохли, но если расковырять пальцем, то можно поддеть немного. Лист бумаги передо мной, большой, белый, яркий, и мне захотелось его испачкать, пройтись по нему... Я взял пальцами немного желтой и намазал, не знаю, зачем, но мне легче стало, странно, да?.. А другим пальцем взял красной, и эти два пальца рядом... я смотрел на них... А потом достал комочек черной, на третий палец, и смотрел - они были раньше похожи, как розовые близнецы, а теперь стали совсем разными... Я протянул руку и начертил желтым линию, и увидел, что это стебелек, стебель, а на нем должен быть цветок, увидел центр цветка, и лепесток, один, но большой, и я быстро, не сомневаясь, желтым и красным, а потом в некоторых местах обводил третьим пальцем, который в черной краске, и снова не сомневался, где и как это делать... А потом смазал слегка внизу стебля и быстро легко провел рукой, и это оказалась земля, она лежала внизу, а цветок летел над ней, сломанный, с одним лепестком, но непобежденный... летел над миром и молчал, а я разволновался, стал доделывать стебелек, чувствую, он мягкий, не получается, я даже разозлился, взял красной горстку, смешал на ладони с черной... потом уж я понял, что лучше на бумаге мешать... и руками, пальцами, пальцами, особенно большим стал нажимать и вести вдоль стебля, и черная, которая не совсем смешалось с красным пошла тупой сильной линией, по краю, по краю стебля, и он стал выпуклый и твердый, я чувствовал, он твердеет... Потом чувствую - еще чего-то не хватает, и я ребром ладони, ребром, ребром стал вколачивать краску в бумагу, и немного смазывать как бы... а потом рука вдруг задрожала, но не мелкой дрожью, а крупной, толчками... полетела вверх и снова вниз, упала чуть поодаль, ближе к нижнему углу, и получился там обрывок лепестка, второго, и я его вколотил в бумагу, раз-два-три... И понял, что готово, мне стало спокойно, и дышать легко, радостно. Наверное, не те слова, а тогда вообще слов не было, только чувство такое, будто выплакался, успокоился и замер в тишине, покое, тепле, и все это за одну минуту случилось. Так было в первый раз. А потом я даже плакал, когда видел на бумаге, что получилось, а откуда бралось, не знаю. Я пошел наверх, спокойный, веселый, и про драку забыл, ты все спрашивал меня, что я такой особенный сегодня, ты это быстро узнавал, а я ничего не сказал тебе, не знаю почему... А сейчас вот, рассказал.

Не поэт, и не брюнет

...................................... Писатель, поэт – неудобные слова. Как-то спросил одного хорошего поэта – "вы поэт?" Он смутился – пишу иногда... бывает... В общем, случалось с ним, иногда, порой… Так что стоит пару слов сказать – про писак и про читак. Писака обижается, если ему говорят неприличные слова. Но, я думаю, зря, – профессия уникальная, если хороший. Даже если всех писак собрать, то больше чем столяров не наберешь. Столяр знает, чтобы на стуле усидеть, требуется известная часть тела. Хороший стул на все размеры годится. А чтобы хорошую книгу понять, другие места нужны, они не у каждого находятся. А писака, чувствуя непонимание, начинает недостатки в себе искать. Мучается… И часто сдается, решает – «надо как они»: жизнь ихнюю описать, как чай утром пролил, сморкнулся, форточку открыл, запах стереть… Детёнка в сад водил… Про училку, про редактора зловредного... В общем, хочет подать читаке знак – писака такой же перец, такой же кактус как ты, милый-дорогой!.. Чтобы, буквы перебирая, не рассерчал, не зевнул ненароком... Какая глупость! Писака, не гадай, чего читака чешется, на всех не нагадаешься. Дунь-плюнь, поверь, – если читака книгу твою купил или даже прочитал… ничего не значит. Не радуйся, не огорчайся. Подожди лет десять, а там посмотрим – или читака умрет, или ты… Или книга.

редактируя повесть «Остров»…

Не впервые я стремительно скользил по кривой улочке прошлого, по узкому тротуару, проезжая часть немногим шире, вся в круглых вколоченных в глину камнях, на них пленка замерзшей слизи… Не помню уж в который раз, удачно ускользнув из сегодняшнего дня, радовался живучести лиц, слов, вещей, пусть немногих, но неизменных, нестареющих, как все хорошее. И неизбежно, неожиданно и решительно выпадаю обратно, словно кто-то решает за меня, быстро и властно. Единственное, чем действительность, поверхностный пласт, побеждает остальную жизнь – грубой силой, можешь презирать ее, не замечать до времени, потом делать нечего. Старость непростительная подлость, а старик – существо, согласившееся с подлостью, сам виноват. Время придумано, чтобы спихивать людей в яму и замещать другими. Люди в большинстве своем ненормальны – убегают от себя, время подсовывает им дорожку, они по ней, по ней… Нормальный человек должен жить, где хочет, среди своих книг, людей, деревьев, слов… Не подчиняться, пренебрегать временем. Есть вещи, всегда весомые, им время нипочем. Что скрывать, и я каждый раз, перебирая старые события, стремлюсь попасть в другие места, более приятные… по удобной колее… Но все повторяется – скольжу и скатываюсь… горка, овраг, анатомичка… и больно, и тянет… Притяжение то ли из груди, то ли от самой местности, невысоких холмов, на них расположен низенький, в основном одноэтажный городишко. Эти холмики и горбики, кривые дорожки обладают все той же силой, а значит, время не при чем. Побуду там, и выскальзываю, выпадаю обратно, сюда, где я старик. ........................... Постепенно, ближе к сумеркам, картина становится понятней. Всегда есть несколько окон, которые не светятся. Когда я смотрю на них, они никогда не освещены. Я прихожу и ухожу, снова смотрю, и все равно темнота. А я точно знаю, мое окно никогда не светится. Значит оно среди этих, и я могу быть спокоен, задача невелика, ведь мое окно темно. Когда я смотрю, конечно, а смотрю я с улицы. Если я не дома, там не может быть светло. Много раз проверял, это правило никогда не нарушается, куда бы я не пропадал, и откуда б не возвращался. Это один из истинных законов. Он истинный, потому что зависит от меня. Те, что не зависят от меня – всего лишь правила жизни, но их нужно соблюдать, чтобы не было неприятностей. Законы нужно соблюдать вдвойне, иначе огромные неприятности. Например, если я оставлю свет гореть и выйду из дома, то случится очень большая неприятность. Хотел сказать несчастье, но это преувеличение, именно неприятность – искать то, что найти невозможно, чего на свете нет, например, искать свое окно, если оно не отличается от многих. Мое окно отличается – оно всегда темно, всегда, и это важно. Если ходить долго, терпеливо смотреть, то убеждаешься, истинно темных окон всего лишь несколько, остальные хоть раз в вечер загораются. Если не совершишь глупость, не оставишь свет гореть. Если же оставишь, то найти окно станет невозможно или очень трудно, и, может случиться, что придется искать дверь, а это гораздо трудней. Про двери я тоже много знаю, но не скажу, неприятный разговор, дверь искать гораздо серьезней дело, чем найти окно. На первый взгляд кажется, все окна одинаковы, но это не так, скорей одинаковы двери, но и они не одинаковы, хотя более схожи между собой, чем окна. Надо только внимательней смотреть, и всегда узнаешь свое окно.

Вышла книжка «Кукисы»

На всякий случай, вдруг будут желающие, а книжек не хватит (смайл!) http://www.periscope.ru/kukisy6.pdf Можно попробовать скачать точный макет, у меня получилось.

по настроению, из Виталиса фрагментик

............. Аркадий вышел на балкон. Радостная весть освежила его и пробудила силу сопротивления - «пусть я старая кляча, но не сдамся». Он любил свой балкон. Как кавалер ордена политкаторжан, реабилитированный ветеран, он имел на него непререкаемое право, также как на бесплатную похлебку и безбилетный проезд в транспорте. Поскольку транспорта в городе не было, то оставались два блага. Похлебки он стыдился, брал сухим пайком, приходил за талонами в безлюдное время. А балкон - это тебе не похлебка, бери выше! С высоты холма и трех этажей ему были видны темные леса на горизонте, пышные поляны за рекой, и он радовался, что людей в округе мало, в крайнем случае, можно будет податься в лес, окопаться там, кормиться кореньями, ягодами, грибами... Сейчас он должен был найти идею. Он рассчитывал заняться этим с утра, но неприятности выбили его из колеи. Опыты зашли в тупик, все мелкие ходы были исхожены, тривиальные уловки не привели к успеху, ответа все нет и нет. Осталось только разбежаться и прыгнуть по наитию, опустив поводья, дать себе волю, не слушая разумных гнусавых голосков, которые по проторенной колее подвели его к краю трясины и советовали теперь ступать осторожней, двигаться, исключая одну возможность за другой, шаг за шагом... Он понимал, что его ждет, если останется топтаться на твердой почве - полное поражение и паралич; здесь, под фонарем не осталось ничего свежего, интересного, в кругу привычных понятий он крутится, как белка в колесе. И он, сосредоточившись, ждал, старательно надавливая на себя со всех сторон: незаметными движениями подвигая вверх диафрагму, выпячивая грудь, шевеля губами, поднимая и опуская брови, сплетая и расплетая узловатые пальцы... в голове проносились цифры и схемы, ему было душно, тошно, муторно, тянуло под ложечкой от нетерпения, ноги сами выбивали чечетку, во рту собиралась вязкая слюна, как у художника, берущего цвет... Конечно, в нем происходили и другие, гораздо более сложные движения, но как о них расскажешь, если за ними безрезультатно охотится вся передовая мысль. Аркадий сплюнул вниз, прочистил горло деликатным хмыканьем, он боялся помешать соседям. Рядом пролетела, тяжело взмахивая крылом, ворона, разыгрывающая неуклюжесть при виртуозности полета. За вороной пролетела галка, воздух дрогнул и снова успокоился, а идея все не шла. Он все в себя заложил, зарядился всеми знаниями для решения - и в напряжении застыл. Факты покорно лежали перед ним, он разгладил все противоречия, как морщины, а тайна оставалась: источник движения ускользал от него. Он видел, как зацеплены все шестеренки, а пружинки обнаружить не мог. Нужно было что-то придумать, обнажить причину, так поставить вопрос, чтобы стал неизбежным ответ. Не просто вычислить, или вывести по формуле, или путями логики, а догадаться, вот именно - догадаться он должен был, а он по привычке покорно льнул к фактам, надеясь - вывезут, найдется еще одна маленькая деталь, еще одна буква в неизвестном слове, и потребуется уже не прыжок с отрывом от земли, а обычный шаг. Мысль его металась в лабиринте, наталкиваясь на тупики, он занимался перебором возможностей, отвергая одну за другой... ему не хватало то ли воздуха для глубокого вдоха, то ли пространства для разбега... или взгляда сверху на все хитросплетения, чтобы обнаружить ясный и простой выход. Он сам не знал точно, что ему нужно. Стрелки распечатали второй круг. Возникла тупая тяжесть в висках, раздражение под ложечкой сменилось неприятным давлением, потянуло ко сну. Творчество, похоже, отменялось. Он постарается забыть неудачу за энергичными упражнениями с пробирками и колбами, совершая тысячу первый небольшой осторожный ход. Но осадок останется - еще раз не получилось, не пришло!

У.Фолкнер

Наша нынешняя трагедия заключена в чувстве всеобщего и универсального страха, с таких давних пор поддерживаемого в нас, что мы даже научились выносить его. Проблем духа более не существует. Остался лишь один вопрос: когда тело мое разорвут на части? Поэтому молодые писатели наших дней – мужчины и женщины – отвернулись от проблем человеческого сердца, находящегося в конфликте с самим собой, - а только этот конфликт может породить хорошую литературу, ибо ничто иное не стоит описания, не стоит мук и пота. Они должны снова это понять. Они должны убедить себя в том, что страх – самое гнусное, что только может существовать, и, убедив себя в этом, отринуть его навсегда и убрать из своей мастерской все, кроме старых идеалов человеческого сердца – любви и чести, жалости и гордости, сострадания и жертвенности – отсутствие которых выхолащивает и убивает литературу. До тех пор пока они этого не сделают, они будут работать под знаком проклятия. Они пишут не о любви, но о пороке, о поражениях, в которых проигравший ничего не теряет, о победах, не приносящих ни надежды, ни – что самое страшное – жалости и сострадания. Их раны не уязвляют плоти вечности, они не оставляют шрамов. Они пишут не о сердце, но о железах внутренней секреции. До тех пор пока они снова не поймут этой истины, они будут писать как равнодушные наблюдатели конца человеческого. Я отказываюсь принять конец человека. Легко сказать, что человек бессмертен просто потому, что он выстоит; что когда с последней ненужной твердыни, одиноко возвышающейся в лучах последнего багрового и умирающего вечера, прозвучит последний затихающий звук проклятия, что даже и тогда останется еще одно колебание – колебание его слабого неизбывного голоса. Я отказываюсь это принять. Я верю, что человек не только выстоит – он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению. Долг поэта, писателя и состоит в том, чтобы, возвышая человеческие сердца, возрождая в них мужество, и честь, и надежду, и гордость, и сострадание, и жалость, и жертвенность – которые составляли славу человека в прошлом, - помочь ему выстоять. Поэт должен не просто создавать летопись человеческой жизни; его произведение может стать фундаментом, столпом, поддерживающим человека, помогающим ему выстоять и победить.

между прочего

Получил какое-то кол-во экз книжки "Кукисы", ее печатали "Э.РА" и "Летний сад" http://letsad.info/books/book-let/134.html (есть ссылка, где купить)