Рубрика: Uncategorized

……..
Все, друзья, 2005 год закончен, там было кое-какое нужное мне содержание «типа» коротких заметок-эссе и некоторых картинок, которые приятно было вспомнить.
Теперь приступим к году 2006, вдруг и там что-нибудь обнаружится. Понимаете, если в прошлом нет ничего интересного для будущего, то этого прошлого словно и не было. Так что иногда хочется напомнить себе, что все-таки жил-был, а то забываешь, бывает… Прошлое не греет, оно почти ничто, только в голове что-то неясное вертится, да кое-какие картинки-записи — всё!

МЕЖДУ ПРОЧИМ

Поскольку в имени и фамилии моей неоднозначность имеется, и люди ошибаются, принимая мою фамилию за отчество, докладываю:
Я — Дан Семенович МаркОвич
Не Даниил, а Дан ( у Иакова было 12 сыновей, один из них — Дан)
Отца звали Семен (не Самуил)
И я МаркОвич, а не МАркович.
………..
В сущности, мне все равно, но родители бы обиделись, поэтому доношу до всех, кто меня как-то вспоминает

………….
Закат над Окой. Вообще-то фрагмент.

/////////

……………….
Акварельный набросок, в нем наверняка мое отношение к акварели, использовал ее как гуашь. Вообще, нежелание использовать технику, да и вообще — всё! по назначению — черта почти генетическая, я писал уже о «подпольщиках» в науке. Попадает такой человек в отличную лабораторию, ему предлагают интересную тему, он отлично работает, потому что любит свое дело, и умеет… Но обязательно придет вечерком, когда никого, и будет что-то СОВСЕМ свое, заветное, делать до глубокой ночи. ШеФ махнет на него рукой, ладно, пусть — делай свое!.. Разрешили, все «легально» теперь, да? А он снова вечерком прокрадется в тихую лабораторию, и снова за свое, совсем другое, но опять заветное…
Боюсь, что чисто российское, однако. Но было, было, и академическая широта, и шеф, который поддерживает тему сотрудника, да еще поможет, и окна бессонные по вечерам-ночам, и люди эти, без руля и ветрил, влюбленные в дело, работающие день и ночь, и на копейки живущие…
Прекрасное было время, прекрасное.

………..

Работу «Кот на окне» я подарил Серпуховскому коллекционеру Владимиру Михайловичу Котёлкину, прекрасному человеку, он лет 45 собирает живопись, около 500 работ накопилось. Ему 70, он до сих пор работает, инженер на заводе. Возит свою коллекцию по городам, это девятая выставка. Привез к нам в этнографический музей. Я почти не хожу на открытия, прихожу на следующий день, в тишине посмотреть. Но ради В.М. пришел, ходил, смотрел. У него несколько работ экстракласса, в частности, две работки замечательные — Косьмина. Мой кот смотрелся неплохо. У В.М. в основном хороший реализм, а кот выбивался, но ничего, висел без напряжения. Давно не видел его, смотрелось слегка со стороны.
Было приятно, что есть еще такие люди, как В.М. Не торговцы картинами, которых много, а бескорыстные собиратели. Если они с пониманием и вкусом, то их коллекции долговечней, интересней, чем у коммерческих галерей, ориентирующихся на моду и сиюминутные вкусы «потребителя».

Литература 60-70х мне, конечно, симпатичней, чем 90-х. (Между ними провальчик небольшой, но симптоматичный.)
Дело не в достижениях, хотя в 60-ые их и больше. Жизнь изменилась сильней и быстрей, чем язык и люди. Оттого попытки быстренько изменить язык, и поменять людей пишущих. И то и другое выглядит несколько натужно, и неестественно происходит. Через хамский блатной язык, и новых людей, завороженных признаками быстротекущих перемен. Такой «жанр» идет, который раньше был симпатичной «аксеновщиной» (тоже не бог весть что), а теперь отзвуками хамской жизни, она ведь стала хамской, что скрывать. Раньше прозаик был несколько отвлечен от реальности, насыщен своими эмоциями, теперь он вовлечен, и называет эмоции сентиментами. Много признаков переходного состояния, из него вылезут единицы, мне кажется, остальные будут вспоминать свою литературную юность, матерые строители новой жизни, налоговые инспектора, полицейские, адвокаты и следователи, и прочие люди реальности. Ничего страшного ни для них, ни для литературы, и даже будет что вспомнить у камина.

//////
Фактически два способа жизни, если брать крайние точки… люблю крайние… Стараться понять жизнь «как она есть» и — создавать свою. Идя по второму следу, временами понимаешь, что та, первая, огромна, необъятна… а временами видишь — вся необъятность умещается в одном зернышке на картинке, черт знает что… Как в нестрашном но неприятном сне — что-то просвечивает через декорации, и подумываешь, надо бы исчезнуть, а что?..

Фрагментик из повести «Остров» (вне плана просмотра)
…………
Стою за деревом и наблюдаю, как новое племя вытаптывает землю, где расположен мой ночлег. Где-то здесь он расположен, очерчены в памяти границы, но штрихом, пунктиром, и довольно широко, подлость или закон насмешливой игры?.. И все же, вернулся в единственное место, которое можно трогать, это успокаивает, хотя и смешно. Такое не в первый раз со мной, в общих чертах помню, но детали ускользают, например, куда шел в прошлый раз и где нашел дверь. И все же хромая память утешает, до сих пор не пропал, значит, и теперь доберусь.
Место, кажется, слегка изменилось… Но я верю в незыблемость правил, как в то, что земля не может даже на миг остановиться: мой дом по-прежнему на месте. Словно негласный договор заключен с непонятными мне силами… А взамен веду себя, как полагается нормальному человеку, подчиняюсь обстоятельствам, которые сильней меня. Руки вверх перед реальностью, она всегда докажет тебе, что существует. Но это только часть меня, опрокинутая в текущий день, а за спиной моя держава, в ней живет сопротивление, ожесточенное и молчаливое, – в траве, в каждом листе, стволе дерева, всех живых существах, и я своею жизнью поддерживаю их борьбу. Живи и поддерживай жизнь как можешь, и не будешь одинок. Кругом ежедневно и ежечасно совершается предательство, люди предают жизнь и потому обречены, вот и придумывают себе, в страхе, загробное продолжение.
Мне пока везет, почти всегда возвращаюсь в довольно равнодушную среду. Здесь меня не ждут, но и не очень злятся, когда напоминаю о своем существовании слабыми движениями. А я помню, так со мной уже было, ничего страшного не случилось, и успокаиваюсь.
Уверен, что отошел недалеко, и в этих трех домах, которые вижу, находится моя дверь и стены. Убежище мое.

…………………………
Иногда я помню, откуда вышел, куда иду, но чаще забываю. Как просто там, у себя — бежал, не зная дома, скользил по кривой улочке, смеялся… молодой… Вдруг легкий толчок в плечо, приехали… Пространство дрогнуло, и обратно выпадаю. Хмурый день, галоши, тяжесть в ногах, и тут же неприятности, думать о пище, где спать… Ничего не поделаешь, трудно жить тем, что было, отталкивая то, что есть; хорошо бы перед исчезновением запомнить хотя бы одну-две детали текущего дня… Но я неисправим, про безопасность всегда забываю. А потом хожу вокруг да около этих домов, и вычисляю, где мое жилье. Каждый раз как на новой планете. Записывать адрес бесполезно, теряются записочки, куда-то исчезают, а расспрашивать опасно, опасно…
Иногда это занимательно, своего рода детектив, игра, но чаще неприятно, даже страшно — можно остаться под открытым небом, а ведь не всегда тепло, в природе происходят смены под влиянием ветров, нагоняющих погоду. Знаю, знаю, есть теории о движении земли вокруг солнца, сам когда-то увлекался… а потом понял, может, и правда, но неважная деталь: никогда не видел, чтобы земля вращалась вокруг чего-либо, не ощущал, и мне привычней говорить о простых вещах, от которых зависит жизнь. Например, про ветер я могу сказать многое.

…………………………….
Они говорят время, я говорю — ветер. Он сдувает все, что плохо лежит, и со мной остается Сегодня, Завтра, и Мой Остров.
Сегодня удерживается потому, что я ухватился за него обеими лапами и держу. Как только явился, выпал, немедленно хватаюсь. Есть подозрение, что существует еще Завтра, но оно пока не живо, не мертво – дремлет где-то, иногда махнет хвостом, чтобы сегодняшние дела не казались уж совсем не нужными, иначе, зачем есть, думать о крыше и стенах, о своей двери, если не будет Завтра?.. На один день хватит всего, и пищи не надо, и без крыши перетерплю. Пока еще дремлет где-то мое Завтра, тощий хвостик, хиленькие лапки… А вот Остров – главное, что имею. Тоже вроде бы нет, но к нему можно вернуться, пусть на время, а потом обязательно падаешь обратно. Я говорю – выпадаешь, привычка; вокруг каждого дела, пристрастия или заблуждения, образуются со временем свои слова, жаргон, некоторые считают, новый язык… вот и у меня свои.
Сегодняшний день — проходной двор, ничего не поделаешь. Но отсюда ведут пути в другие мои места, это важно, поэтому надо терпеть, и ждать, когда меня стукнет в очередной раз, я застыну на месте с открытым ртом, и буду уже не здесь. Беда в том, что я не успеваю…

………
Доигрался с гифом, фон нужен другой.

Когда начинается демагогия — «талант всегда пробьет дорогу», вспоминаю о композиторе Хуго Вольфе, известность которого несоизмерима с масштабом таланта. Красивейшие по музыке и глубине романсы (или песни, не знаю) слышал в исполнении замечательной певицы Филатовой, которая куда лучше Архиповых-Образцовых, да кто знает Филатову… Вот такие пироги…

………
Продолжим наши игры, 2005 год кончается, декабрь на дворе.

Странные вещи порой вычитываешь из собственных творений:
«заснул, сидя на стуле, а проснулся на рассвете»

……………………………

Старик-сатир рассказывает нимфам небылицы о прежних временах…
Старики искренне полагают, что знание прошлого важно для человека настоящего, и даже будущего. Ничуть! Глупости прошлого только изменяют сегодняшнюю среду обитания, но не нас. Ошибки сегодняшнего дня те же, и снова изменяют среду. Таким образом удается изменять мир. И оставаться в нем с прежней глупостью.

……………………………..

Если визионерство Эль Греко скрестить с основательностью Пруста, то получится то самое.
Если отношение к свету Рембрандта скрестить с отношением к цвету Сезанна, то получится то самое и даже немного сверх того.
Если дневные наблюдения скрестить с ночными видениями, то можно и остановиться, вздохнуть с облегчением, помереть спокойно.
Вообще, помереть вроде бы не проблема, но как представишь…
Убегаю, улетаю, лечу все выше, все пропало внизу, надо мной темнота… Возвращаюсь, пробираюсь украдкой, смотрю в окно — девочка, женщина, старый пес, старый кот… как я мог умереть!..
Придти нельзя, уходить нельзя, сказать нельзя и молчать нельзя. Тело тяжелеет — воздуха нет, все плывет, все чернеет — и радости нет, и боли нет — тело стареет. Душа времени не знает, что помнит — то есть, чего не помнит — того и не было. Вчерашний взгляд… светлое дерево в сумерках — в самом начале… Потом?.. вошел в комнату, тепло, тихо, лег на пол — наконец, один…
…………
Да, душа времени не знает, но она — отягощена. Живем еще, живем, стараемся казаться бесстрашными, трогаем безбоязненно, шумим, рассуждаем… уходим с мертвым сердцем… ничего, ничего, потерпи, пройдет. Тоска нарастает, недоумение усиливается — и это все?.. Где пробежал, проскакал, не заметил?.. Ветер в лицо, скорость, размах, сила — все могу, все вынесу, все стерплю…
Утром очнешься, подойдешь к зеркалу:
— А, это ты… Ну, что нам осталось…

…………………………..

Разговоры, разговоры за столом. Один чаще, двое пореже, трое — событие. Если один, есть о чем с собой поговорить, если двое, то все переговорено, если трое — незачем.
А в этой серии про Париж… — приехали, здравствуйте вам, и что? А нич-чо! Нам домой пора, кошки заждались.
///////////////////
Давным давно была такая серия, слегка ироничная, пожалуй. Тогда Париж не то, чтоб мечтой был… просто все закордонье было недоступным, меня в родную Венгрию не пускали, казался неблагонадежным. Когда же стало возможным, и шли уже разговоры, приезжай, мол, вызов оформим… Отказался. Не любитель туристических красот, в музеях устаю в первом же зале, двух-трех изображений хватает. Если б пожить нормально, поработать — другое дело. Походить по дворам да закоулкам. И чтоб тебя не кормили добрые люди, и чтоб годик-два в своем отдельном тихом месте…
А поскольку невозможно, а только в гости… Не нужно мне в гости, дома лучше. Так и не поехал. А сейчас уже времени нет, нет, нет — смотреть на чужую жизнь, своей мало осталось.
А эти картинки в разной технике — остались.

…………………..

Вообще, не люблю такие штуки. Но неодолимое чисто физическое стремление вглядываться! с этим невозможно не считаться. Единственное, что, мне кажется, позволяет считать человека художником — физическое влечение к изображениям. Все остальное может приложиться( а может и не)

Некоторые дети растут разумом быстрей, чем телом, другие телом вырастают быстрей, разум созревает позже. Есть и третьи, и четвертые, и сразу-одновременно, и вообще никак, но первые две группы или типы интересней мне. Хотя разницу между ними впоследствии, а она должна быть, ухватить не могу. Про первых говорят — лишены детства. Но если с годами приходят к жизнеутверждающему чувству, то это прочней. Мне кажется.
Книга типа «Подростка» была бы интересна, но и страшна, черт возьми, как страшна… Предложили бы удлинить жизнь за счет заново пройти первые два-три десятка лет, ну, с небольшими вариациями, для разнообразия, больших-то просто быть не может, почти все ведь изнутри… — отказался бы, отказался — слишком тяжело.

Эвелина напомнила мне про «Анта» (повесть в «Неве, 2004г) Почему — не знаю.
…………………
4.
В конце концов я почувствовал, что застоялся, перегрелся, слишком много во мне накопилось, я стал терять и забывать, и понял, что пора записывать. Небольшие рассказики стали получаться о том, о сем, о детях и детстве, маленькие впечатления и радости, подарки и ссоры, потом о школе, в которой несколько лет учился, об университете… Ничего особенного там не происходило — для начала какое-то слово, взгляд, звук, воспоминание, из этого вырастает короткое рассу-ждение, оно тут же ведет к картинке… Передо мной открывалась страна связей. Летучие, мгновенно возникающие…. Я на одной-двух страничках становился владыкой этих, вдруг возникающих, наслаждался бегом, парением над пространством, в котором не знал других пределов, кроме полей листа. От когда-то подслушанного в толпе слова — к дереву, кусту, траве, цветку, лицу человека или зверя… потом, отбросив острую тень, оказывался перед пустотой и молчанием, и уже почти падая, ухватывался за звук, повторял его, играл им, и через звук и ритм ловил новую тему, оставался на краю, но прочней уже и тверже стоял, обрастал двумя-тремя деталями, от живой картины возвращался к речи, к сказанным когда-то или подслушанным словам, от них — к мысли, потом обратно к картине, снова связывал все звуком… И это на бумажном пятачке, я трех страничек не признавал и к двум прибегал редко — одна! и та до конца не заполнена, внизу чистое поле, снег, стоят насмерть слова-ополченцы… Проза, пронизанная ритмами, но не напоказ, построенная на звуке, но без явных повторов, замешанная на мгновенных ассоциациях разного характера…
Такие вот карточные домики я создавал и радовался, когда получалось. В начале рассказа я никогда не знал, чем дело оборвется, и если обрыв произошел на верной ноте, то не мог удержать слез. На мгновение. И никто меня не видел. А рассказики почти ни о чем, и все-таки о многом, как мгновенный луч в черноту. Ведь игра словечками, пусть эффектными и острыми, фабрика образов, даже неожиданных и оригинальных… все это обращается в пыль после первого прочтения по простой причине, о которой как-то обмолвился Пикассо, гениальный пижон и обманщик, талант которого преодолел собственную грубость. «А где же здесь драма?..» — спросил он, приблизив насмешливую морду к картине известного авангардиста. И никогда не пересекал этой границы, хотя обожал быть первым. Нечего делать, кроме как путаться в напечатанных словах, если на странице никого не жаль. И этого никто отменить не в силах, тем более, какие-то концепты и придумки, игра ума и душевной пустоты. Но рассуждения не моя стихия. Эти рассказики я писать любил, и мне с ними повезло — успел, возникла щель во времени, несколько лет жизнь наступала, а боль отступила.
……………
…………….
Возвращаясь, я спустился в подвал с другой стороны, так ближе.
Пробираясь в темноте, увидел в глубине мерцающий свет, потом две фигуры, вошедшие с той стороны. Эти подвальные помещения следуют одно за другим, и все насквозь видно. Подошел и услышал слабое рычание из угла помещения, где оставил пса. Пока меня не было, он переместился туда и теперь оказался заперт в темном и тесном пространстве. Перед углом двое; тот, что повыше, играет фонариком, второй сопит и с чем-то возится. Я разглядел — он навинчивал длинный цилиндр на ствол пистолета. Тип с фонариком сказал, обращаясь ко мне:
— Отойди, старик, мало ли что, ведь пушка… Бродячих отстреливаем. И ко второму:
— Быстрей винти… Он, видимо, был начальником. Другой чувствовал себя неловко:
— Я щас, щас… Приказ есть приказ, дядя.
Он, наконец, справился, поднимает тяжелое дуло. Пистолет кажется громадным. Стрелок озабоченно говорит мне:
— Отодвинься, не дай бог задену…
Я не могу, ноги не двигаются. Хочу сказать ему — не надо, нельзя, и язык не поворачивается, застрял во рту. С тупым отчаянием смотрю на блестящий при свете фонарика ствол… Парень прицеливается, морщится, словно фотографирует, а света мало.
— Фонарик-то подыми, не вижу…
— В грудь стреляй, в голову промахнесся…
Стою, полусогнувшись, слышу, как щелкает предохранитель, как с тонким свистом дышит пес… И по-прежнему ничего сказать не могу, безнадежен, подавлен своим ничтожеством. Мне не подняться. Не получилось. Сдайся, муравей, ничего не поделаешь…
Какая-то упругая сила заставляет меня выпрямиться.
И не думая, не решая, так ничего и не сказав, делаю шаг в сторону угла — широкий, скользящий, плавный, о котором всегда мечтал.

7.
Удар в грудь, и боль кончилась.
Уже вне времени,
на какое-то мгновение, на миг! —
вижу солнечный день над грудой песка, по которой карабкаюсь вверх, к зеленовато- синему с белоснежными облачками небу. Наверху, прямо передо мной сидит Шурик — непомерно большой, чистенький, рыжая шерстка сияет. Он улыбается и что-то лопочет как ребенок осваивающий речь. Мелькает малиновый острый язычок, у него розовые десны, а зубов почему-то нет… Я ползу к нему — легко, радостно, быстро, потому что боль кончилась, и я, наконец, свободен. Он все лопочет, и постепенно из бессвязного лепета складываются слова:
— Ну что, что, муравьишка?.. Может, все-таки получилось?..
Мне легко и радостно, что я снова вижу его и понимаю.
— Ну что, котишка?.. Что еще с нами будет?..
А он смеется:
— Не бойся. Ничего с нами больше не будет. Ничего. Ничего…

ЕЩЕ ЕВЕЛИНА РАКИТСКАЯ
………….
***
«…их место было тут, у банка, на матрасе, а потом…
он умер, а она уехала в Россию…»

Он умер, а она
уехала в Россию.
У банка опустел
их уличный приют –
Там, где она весь день
по шекелю просила,
а он из-за угла
следил, как их дают.

Мне рассказали, что
у них была квартира
и дорого они
платили за неё! –
ещё бы, ведь она
по шекелю просила,
для виду нацепив
бухарское тряпье.

А он, наоборот,
любил одеться франтом.
Под вечер приходил
и выручку считал.
В ботинках целых и
в костюме элегантном —
кто б видел, никогда б
им шекеля не дал…

Но умер он. И всех,
кто знал их, зазнобило:
остались у нее
с деньгами сундуки!
Откроет ресторан?
Машину купит с виллой?
А может быть — запьет
от скуки и тоски?

Но вышло всё не так,
а лучше обернулось –
законный хэппи-энд
и счастье, как в кино:
он умер, а она
на родину вернулась…
(Я жизнь бы отдала
за это, за одно).

Я б уступила жизнь
кому-нибудь другому
(пусть на святой земле
он счастливо живет!) –
всего за три часа
пути полета к дому
и белый самолет,
и белый самолет…

Из песни слов не выкинешь. Эвелина Ракитская.
……………..
Российскому дворянскому собранию посвящается

Разжиженную кровь
и памяти обломки
собрав,
и нацепив забытое лицо,
объединились вновь
надменные потомки
известной подлостью прославленных отцов.

Потомки палачей
и разной прочей дряни,
опричников с метлой —
холопов у царя…
Собрание у них.
Они теперь дворяне.
Духовность будет жить
им всем благодаря!

Эк, вспомнили они
про титул и про имя…
спас прадед-большевик
прабабушку-княжну…
где сколько было душ…
как торговали ими…
как дедушка-чекист
любил свою страну…

Они устроят нам
немыслимое счастье.
В лихую из годин
укроют от врагов!

«Как русский дворянин
я буду дружен с властью», —
заверил господин
Никита Михалков.

Им только дай права —
мы расцветем под ними.
И титулы они
присвоят нам за труд.
Вот Алла, например, —
она уже графиня… —
с фамилией такой
в графини ли берут?..

Что скажете, друзья?
Прибегните к злословью.
… Но есть и высший суд…
Россия… бровь… любовь….
Ура и юнкера….
… своею черной кровью…
та-ра-ра-ра-ра-ра…
их праведную кровь….

…………………..
Бумага, кисть, названа «Любитель абсента». Ну, шутка, у нас другой абсент.
Признаюсь вам в ужасном, сколько лет пишу, а литературу не полюбил. Личное занятие — да! очень интересное, очень, но это — другое. А я про чтение книг. В детстве обожал, и многое проглотил, не разжевывая. Хочется «суггестивности», как говорил Ван Гог. Имея, правда, в виду краски, но не все ли равно? Речь о прямом пути. А мне талдычат о каком-то мастерстве! Зачем оно, если нет прямого пути. Уважаю только слова, которые тут же вызывают перед глазами картины. Оттого и не люблю сам вид испещренного однообразными значками листа бумаги… Как только увижу лист, так и охватывает скука. Бывает, но страшно редко, посмотришь, — нет листа!.. Никаких значков и в помине, а сразу — знакомый до боли вид. И это надежду вселяет, что не совсем безумное увлечение…
Знаю, знаю, если люди, беззвучно впитывающие эти значки, они у них в голове сами перерождаются в понятия и мысли.
С уважением приподнимаю шляпу — и думаю, быстрей бы мимо прошмыгнуть…

………………………
(предупреждаю — смайликов больше нет)
Почему очень умному образованному человеку трудней написать «художественное», чем не очень образованному, и, может, даже не очень умному?
Очень умный обязательно хочет, по всякому поводу и без повода, но изложить свою — правильную точку зрения на проблему. При этом обхватить ВСЕ стороны, не упустить из виду ВСЕ противоречия и исключения. Ему скушно, смешно и просто жутко тяжело — говорить ерунду, пороть чушь, спотыкаться, наступать на грабли, повторяться с глупым выражением лица… Он, если уж приходится говорить такое, замысел обязывает… то старается — подальше, подальше от героя, который дурак и дрянь, отодвинуться, и обязательно доказать ему, герою, что дурак он и ничтожество, истины не понимает! … и читателю доказать, конечно, читателю! оправдаться — «неправда это, а я знаю, как надо!.. Доказать, объяснить, «вкрутить гайки», наставить на путь истинный, чтобы никаких сомнений! Ну, хоть где-нибудь, в конце хотя бы!..
Показаться дураком очень умному и образованному смерти подобно.
А беда в том, что художественное — это выдумки, чушь и ерунда, ошибки, заблуждения, бред кромешный — гораздо чаще понимания. И люди, истины не зная, не понимая и даже не желая понимать, мечутся из угла в угол, пренебрегая мнением прозаика — философа.
Оттого самые умные… если имеют глупость писать прозу, то пишут занудно, скучно, длинно, витиевато, в простоте слова не скажут…

…………….

Пора золотая
Была — да сокрылась;
Сила молодецкая
С телом износилась.
///
А.Кольцов
(поразительные строчки, на мой взгляд дилетанта в поэзии)

Бывает неприятие плодотворное, отстаивание своего, когда есть, что отстоять.
Бывает агрессивное, враждебное, но талантливое, хищно подмечены слабости.
Наконец, бывает неприятие крысиное. Обнюхивание, с одной мыслишкой, есть ли что сожрать…
Наш новый класс уже обнюхал интеллигенцию, и понял: поживиться почти нечем, кроме как поиметь тех, кто, дрожа от страха или счастья, сам сдаваться лезет.

Самый плодотворный диалог — почти монолог, то есть, каждый слышит другого вполуха, и, лишь используя чужую мысль как повод, говорит о своем.(почти шутка)
………………
Один старый художник говорил мне — «ты не зырь, не упирайся зенками, не ешь глазами вокруг себя — ходи себе, да посматривай, поглядывай…»

Немецкий экспрессионизм.
Люблю этих немцев, далеких от «жизни», с их синими и красными лошадями, большинство из них жило очень долго. Хеккель, Дикс, Кубин, Нольде, Пехштейн и особенно К.Шмидт-Ротлуф, проживший 92 года! Пруды, вОды, деревья, напоминающие водоросли, фигуры женщин без ничего, но относящиеся скорей к мебели, чем к живым телам.
Мы отличаемся от них — мы интимней. Зато они были открытей, свободней, жестче, деловитей нас, и потому жили долго, а мы не можем…

………..
Привет, утро, да? Продолжаем обзор 2005-го года
Это «Зимняя дорога»

Прошу извинить меня, я снял несколько записей.
Им лучше быть в другом месте.

……………………………………

………………………………………

…………………………………………

Мне рассказывал один человек, как он во время войны, пятнадцатилетний мальчик, ехал через всю страну. Это было в тяжелое время, осенью 41-го (кажется, или 42? не помню точно). Его с матерью экакуировали в Ташкент, мать умерла, а мальчик решил добраться до отца, который незадолго до войны женился вторично, семью эвакуировали, но ближе, в Тамбов, и отец там преподавал в медицинском училище. Мальчик этот, я назову его М., когда рассказывал, был уже взрослый человек, но эти дни, три недели он добирался, запомнил на всю жизнь. Сначала он чувствовал себя щепкой, которую несет взбесившееся течение, кругом были почти обезумевшие люди. Ко всему, он стремился против основного течения, в сторону войны… Да, наверное, 41-ый, потом какой-то порядок навели. Что мог чувствовать 15-летний мальчишка, к тому же, выросший в обеспеченной семье, в довоенной спокойной Эстонии, можно себе представить. И вот удивительное дело. Дней через десять своего путешествия он почувствовал вдруг спокойствие и свободу. Он знал, куда ему нужно, свою цель, и все, что было вокруг, несколько отодвинулось от него. Он по-прежнему плыл, но теперь уже сам. И все стало удаваться ему легче и быстрей. Он добрался.
Это возникшее в нем чувство сыграло в его жизни весьма двойственную роль. С одной стороны, он преуспел, выучился, стал сильным самостоятельным человеком. С другой… это понимание окружающего, людей вокруг, как среды, как безвольной травы, которую можно развинуть, если имеешь свою цель… Видимо, оно имело свои последствия. Он стал медиком, успешным, но подвизался всю жизнь в областях, в которых не было никакой ясности (не буду перечислять, чтобы не подходить слишком близко к «оригиналу»). На нашем современном языке он был кем-то вроде Кашпировского. Иногда, действительно помогал, но чаще водил людей за нос. Способный человек. ВидЕние своей поездки он пронес через всю жизнь. Что-то кафкианское проглядывало в этой истории, которую он с деталями рассказывал мне, еще юнцу. Такие истории имеют странный эффект, они не влияют сначала ни на что, а потом, через много лет, вспоминаются, и оказываются важными. Источником для размышлений, по меньшей мере.

////////
НАБЕРЕЖНАЯ, ВЕТЕР
ююююююююююююююююююююююю

Терпеть не могу букеты, уважаю отдельные цветки. Их рисовал замечательный Володя Яковлев. У цветка есть смысл, сущность, он отдельное существо, а в изображениях пуков умирающей растительности, вырванной из родной почвы, одна декоративность, эстетство не замечающих агонии.
Но в интерьере, чужом, иногда изображал. Как невольников — изображал. Или не задумываясь, что характерно.

Есть такое свойство — хороших — картин, текстов, артистов, музыки, и, наверное, всего хорошего в искусстве. Хорошее выносит расстояние.
Входишь в зал, картинка висит на противоположной стене, но сразу видна. Так получается, если работа построена КРУПНО, из 2-3х (не более) частей. А уж внутри этих частей возможны «изыски», чтобы при подходе не скучно было.
Крупное построение ВЕЩИ — это как «крупный жест» у человека. Если он не суетится, не «мельчит». Это знают хорошие актеры, они не боятся расстояния, их видно и слышно с задних рядов.
Крупно построенная картина «выдает себя» на миниатюрах. Не теряется на них, часто даже выигрывает.
Впрочем, в эпоху усилителей и «фанеры» говорить об этом, только сотрясать воздух.

Тем, кто устал от антивирусов с их штучками.
Откройте www.eset.com
и там в меню скачать trial версию. Есть и русская. Пользуетесь месяц лучшим в мире антивирусом, не пропускающим абсолютно ничего. Через 29 дней снимаете его, и ставите снова (предварительно уберите отовсюду следы программы, из поиска по «nod32») Это самое большое полчаса, и она снова стоит месяц. Искать ей сериал трудно, есть програмка, которая увеличивает trial до момента гибели солнца, то не могу ее рекрамировать, сами понимаете. И без нее хорошо. Работает быстрей всех антивирусов в мире, Вы такого не видали. Если не верите, посмотрите в спецжурналах — nod32 уже много лет держит абсолютное первенство.
С тех пор как поставил, никаких проблем.

Однажды мне пришлось утешать одну даму, хорошую знакомую, обиженную жизнью и людьми. Она вся в сожалениях и счетах, обидел кто-то, сама сделала(сказала) не это… Я решил рассказать ей о своем отношении к такого рода событиям (какая глупость!) Вот, говорю, представь себе, ты вышла в поле, идешь, сначала отличная погода, и вдруг ураган, ливень хлещет, ветер сбивает с ног, а то и сама поскользнешься, упадешь в канавку… Ты же не будешь в обиде на природу?
Мне казалось, и кажется, — это неплохой взгляд на вещи: рассматривать окружающие нас невзгоды и пакости как природные явления, не жаловаться, не сожалеть о своих промахах, а просто пытаться выбраться на сухое место, и забыть… Когда я был сильно увлечен своими делами, то получалось: кто-то не пускал за границу, кто-то на меня стучал… откуда я знаю, работаю себе… Ну, повздыхаю о погоде, и дальше…
Я ей говорю, говорю, про погоду-непогоду… она слушает…
И вдруг заплакала еще пуще:
Зачем, говорит, зачем я не взяла с собой зонтика, не надела плащ!..

…………….
Одно время понравилось писать пальцами. С кистями больше возни, а пальцы вытер, и пиши другим цветом. Кроме того, их много, пальцев, и хорошо видно, где какой цвет. Недостаток есть: если холст грубый, то кожа на пальцах стирается. А в остальном все хорошо.

Старый набросок потянул за собой старый рассказик…

КРЫМ

Когда мне было тридцать, я впервые попал в Крым. Другие, знакомые мои, часто ездили, рассказывали, как там, а у меня времени было мало. Работал изо всех сил, особенно летом — в лаборатории тихо, прохладно, места много, приборы свободны — твори, дерзай, или как там сказал поэт, не помню, я поэтов с детства не читал. Приезжали сотрудники, загорелые, усталые, веселые, и рассказывали, что за чудесная земля — Крым, а я им не верил… нет, верил, но мне и здесь хорошо, да и времени нет.
И вот, наконец, я развелся, и оказалось — времени-то уйма, и работать летом не обязательно. «Едем» — говорит приятель, он там дважды в год, весной смотрит, как все цветет, осенью — как зреют плоды, а иногда и зимой успевает отдохнуть. Что ж, едем, говорю — действительно, оказывается времени много, в лаборатории сыро и темно, и творить я устал, а Крым, говорят, чудесная земля.
Оказывается, всего одна ночь. Я вышел из поезда, ранее утро, не особенно тепло, даже прохладно, во всяком случае, ничего удивительного со стороны температуры, и у нас так бывает по утрам, но воздух… Нет, запах, конечно, запах — это совсем другой мир, вдыхаешь без конца и не устаешь…
Мы долго ходили, искали подходящее жилье, приятель знал в этом толк, а я молчал, смотрел по сторонам. Поселок низенький, грязный, везде канавы, мусор, на дороге в пыли лежат собаки, отдыхают от жары… Кухоньки… в крошечных садиках на грядках кое-какая зелень натыкана, и, представьте — растет!.. Заборы перекошены, везде хибары, хибарки, хибарочки, отовсюду голые ноги торчат, очки, носы… движение, беготня — собираются к морю… Кругом невысокие холмы, песок, пыль, камень, дальше — повыше, одна вершина, поросшая зеленым лесом, рядом скалистый утес, и еще, и в море круто обрывается вся гряда. Солнце начало уже припекать, но удивительно приятно, я хотел, чтобы оно меня насквозь пропекло, чтобы я стал как этот камень, песок, пыль — сухим, горячим… А воздух — он другой, у нас тоже чистый воздух есть, но здесь он еще простором пахнет, как на краю земли. Это и есть край, ведь дальше только море. И все страшно беззаботно кругом, здесь дел никаких быть не может, творить невозможно, зато можно почти не есть.
Наконец, мы нашли дом, он стоял на высоте, над морем. Внизу, еще ближе к воде, тоже поселок, но нет такого простора, приятель говорит — здесь лучшее место. Мы бросили вещи и пошли на берег. Там кучами лежали тела, мне это сразу не понравилось, я говорю — давай, отойдем. Мы шли довольно долго вдоль воды, людей становилось все меньше… Сели на песок. Море оказалось выше головы, горизонт поднялся, изогнулся… Я дышал. Так мы сидели часа два или три, потом приятель говорит — неплохо бы поесть, а завтра начнем купаться. Мы прошли еще дальше, начались рощицы с кривыми деревцами, которые торчали из камней, здесь уже не было никого. Постояли, море начало плескаться — поднялся ветерок. Здесь нельзя жить постоянно, я подумал, также как в раю…
Мы нашли кафе — длинный сарай, железный, голубого цвета, там был суп, второе, творог и компот, народу мало — все еще греются. Мы поели, и я захотел спать, ужасно, неодолимо, мне стыдно было признаться, потому что еще утро.
— Неплохо бы отдохнуть, — говорит приятель, — первый день всегда так, я этого воздуха не выдерживаю.
Вернулись на квартиру, легли, он сразу заснул, а я подошел к окну. Вижу — все как золотом облито, сверкает вода, по краям картины темные горы, и все вечно так, вечно, было и будет здесь… Потом я лег и заснул — до вечера. Приятель несколько раз уходил, приходил, а я все спал. Так я приехал в Крым.

………………
Желтый от старости листок. Дата завораживает. Старшая сестра моей матери, умершая от аппендицита в начале 20-х. Прошлого века. «Моя жизнь прошла в прошлом веке» — звучит? А ее — началась в позапрошлом. Вот, детский альбомчик. Почти у всех девочек были, в нем стихи и рисунки. Акварели. В гимназиях учили писать акварелью.
Стихи — Тютчев, Пушкин, Блок. И свои стихи, и подруги писали. Учили стихосложению, между прочим.
Никто не знает о девочке, умершей от аппендицита. И альбомчик никому не нужен. Странная старая вещь. Ничего в нем особенного. Мне так и сказал один образованный человек — все известное в нем, остальное беспомощное дилетанство. Это правда. Ну, да, никто не спорит — свидетельство времени. Ну, личная судьба. Ну, возможно, учебником истории не заменить.
Но никому не надо этого знать. Мы, в общем-то, боимся знать, что и до нас жили люди, не хуже нас. И умерли все, и забыты — совсем. Совсем. Лепечут про небеса какой-то вздор. На земле — единственной реальности, их — больше нет. И нас это устрашает. Видеть не хотим, отворачиваемся от могил. Немного о вчерашнем дне — так чтобы оттолкнуться ногами…
Мне предлагают — одно, другое… Или плечами пожимают. Это значит — оставь как есть, САМО уничтожится. Ага, мы любим, чтобы само собой…
Только кажется, что само…

КАК ВСЕГДА

Старый пес, а только отпустишь — тут же исчезает. К утру вернется, еле жив от усталости. Выйдешь из дома — лежит на пригорке, на мерзлой траве, свернулся, не видно, где голова, где хвост. Позовешь — он медленно возвращается из сна, поднимет голову, ищет, откуда голос. Увидел, с трудом встает и, мотая опущенным хвостом, ковыляет ко мне…
Он спит целый день и только вечером поест. Теперь несколько дней будет ходить рядом, не тянуть поводок, а отпустишь — обежит ближайшие кусты, и обратно.
Время идет, он оживляется. Вижу, стоит и раздумывает, удрать или остаться… Сейчас он еще сомневается. Строго зову и беру на поводок. Он даже доволен — за него решено. Но пройдет еще день-другой, и он уже уверен. Вот отстал, что-то обнюхивает, а сам косит коричневым глазом… куда бы…
Теперь стоит отвернуться, он кинется в кусты, исчезнет из виду, а через минуту далеко впереди перебежит дорогу. Я закричу ему, засвищу, но расстояние ослабляет силу приказа, он не вернется. Там на углу собираются маленькие кудрявые собачки, лапы и живот у них черны от грязи, спина в расчесах. Он обожает их, и здесь задержится. Если подойти, то можно еще вернуть его.
Но я иду домой, поводок на гвоздь, и берусь за дела…
А ему скоро наскучат эти привязанные к одному углу существа, и он, не оглядываясь, по-волчьи вытянув шею, устремится вперед по своему большому кругу. Он бежит привычной размашистой рысью, как бегал в этих местах молодым. Он не помнит этого, но знает, что жил здесь всегда. Он бежит легко, ноги несут его без труда, он не думает, надолго ли это. И так до вечера…
А в сумерки выбежит на берег реки — и остановится. Черная бегущая вдаль вода пугает его. Он постоит и повернет обратно, к огням, туда, где скользят по асфальту машины и бегают разные интересные собаки. Вот они заметили друг друга, бегут к ближайшим столбам с отметками, выясняют, кто есть кто, знакомиться или, сдержанно ворча, разбежаться. Это ничейная земля, драться незачем и удаль показывать не принято… Теперь он то и дело переходит на шаг, ему хочется найти сухое теплое место — в траве под деревом или в кустах, прилечь и вздремнуть. Домой он не пойдет, до утра никогда не возвращался.
Делает как привык. И будет делать пока может, без сомнений и страха.
Я завидую ему.
……………………………

КТО НА ЧТО ГОРАЗД…

Одни любят чистоту, другие — порядок. Некоторые обожают и то, и другое, но это зануды, о них не будем. Те, кто чистоту уважают, ничего не могут найти среди своей пустоты. Зато хвалятся, что живут без пыли. Им так кажется. А те, кто за порядок, пыль не замечают. Каждый со временем должен выбрать, что ему нравится. Жизнь не оставляет нам выбора, заставляет выбирать. Впрочем, есть такие, кому и то и другое поперек горла, ни порядка, ни чистоты!.. Мой приятель из этого племени. Он пишет рассказы. Вокруг него горы грязи и пыли, никакого порядка.
Я смотрю на него… Он производит беспорядок. Никто не в силах его грязь вынести, выбросить… и сжечь опасно, она черным пеплом засыпет город, как Помпею или Геркуланум… или оба вместе… Я вижу, он уже без сил, копошится, отбивается от летучих листочков, набросков, черновиков, от шуршащих, смятых в комок, многократно расправленных… задыхается под кипами серо-желтых, пропыленных насквозь листов… Природа мстит за желание внести в избу порядок. Родить из хаоса. Безумец, благие пожелания…
Листочков с рассказами немного. Но все равно странно, он концентрирует пыль и грязь! Непонятно. Тоненькая папка. Даже незаметна среди грязной бумаги…
А мир остается каким был, разоренный и засыпанный результатами работы по наведению порядка. Только хуже становится! Приятель, конечно, не один старается. Но его способ особенно раздражает, допотопный, наивный. Черт знает чем занимается, о нем говорят. Но, боюсь, и черт в этом мало понимает.
Я предлагаю:
— Давай, помогу, выбросим к черту весь беспорядок…
Он устало машет рукой:
— Завтра снова появится…
Сжал листочек, отбросил, он вздрагивает — живой… Шуршит, развернуться хочет — чем я плох?.. Трудно понять, что ты неумелый плодик, недоделанный результат. Неудачливый урод. Может, все мы такие, недоделанные? Кто знает…
Но про одно точно могу сказать. Пыльное это дело — из грязи и беспорядка создавать слова. Слов мало, а грязи все больше, больше…
Я нагибаюсь, поднимаю, разглаживаю неудачливый листок. Он в глубоких морщинах, и пуст. Только в верхнем углу:
… попью чаечку, съем булочку, а меду — не буду… Одни любят кислое, другие — сладкое, кто за чистоту, а кто — за порядок…