Рубрика: Uncategorized

///////////////
(прогулка закончена)

/////////////////

…………….
Пущинская гор. библиотека (М.обл)

………………….

……….
У нас , если за сто км, то уже далеко.
…………….

………………………………

////////////

/////////////////////////
Набросок акварелью по темной бумаге

………………………….

Три подхода к жизни — маниакальный, экзистенциальный и творческий.
Маниакальный — отдать жизнь «за» или «для».
Экзистенциальный — «просто жить».
Творческий — делать жизнь как картину, творческую вещь.
В каждом случае результат непредсказуем.

У троих спросили, отчего Вы любите весну?
Один говорит — «жизни пробуждение и любви!»
Второй ответил — «пять месяцев тепла впереди…»
Третий сказал — «еще нескоро зима…»
….А четвертый промолчал, но подумал:
— Терпеть не могу! — сырость, слякоть, ветер — пронизывающий, солнце — слепящее, зелень — резкая… ко всему еще губительный ультрафиолет и скачки давления…
А природе что… Мы ей — ничто.

С одной стороны, кажется — странно к чему-либо с полной серьезностью относиться. Уже странно. Все меньше остается вещей, которые стоили бы полной серьезности. Но они сухой остаток жизни. Но что делать с сухим остатком, ма-а-хонький, никому не нужен. У него нет нужной оболочки, или облатки, или верхнего слоя, как у пули, чтобы воздействовать, — взорваться или в нужном месте раствориться… Это уже не искусство, не искусственное, а… как в темной комнате вещь, — находит ощупью тот, кто знает, где и что искать…
Остается — в землю зарыть. Уходит с нами.

Туся и Масяня не ладят. Тусе восемь лет, худая трехцветка – черный, палевый и яркий розовый на ней мелкими мазочками, а мордочка — вылитая Нефертити. Но больная – язвенница, нервная, и не может терпеть несправедливости и хамства. А Масяня большая красивого мышиного цвета молодая кошка, ушки круглые, кончики отмерзли в самые холода. Мы ее тогда спасли, крошку, потом оказалось, не совсем крошка, от голода не росла. Быстро выросла — разбойница, глаза желтые… когда злится, косит одним глазом, и веко дергается. Со всеми она неплохо, потому что уступают, а Туська не может уступить. Хотя на многие наскоки не отвечает, рычит и убегает. Но наступает момент, когда ей становится невмоготу. И она, метя по линолеуму хвостом, сгорбив спину подступает к Масяне, и тоненьким голосочком спрашивает – «ты чего???»
Масяня на самом-то деле не всерьез, ей кажется, так интересно погонять старушек!..
А тут видит, старая кошка не шутит, вплотную подступила – ты чего?
А я – ничего… А я просто так… – Масяна отвечает, и боком, боком… Спасается. И долго потом сидит в уголке, молчит…
А мы с Туськой сидим. Она не любит, когда гладят по голове, зато разговариваем мордами и носами. Потремся, и понемногу успокаиваемся.
— Брось, Туся, я говорю ей, — здоровье дороже, а то снова язва откроется… Ну ее, Масяньку, дура она еще…
Да-а, Туся вроде соглашается, но до очередного раза. Снова вспылит… И надежда только на то, что повзрослеет Масяня, и поймет, что старших уважать надо…

С удовольствием смотрю рекламу, в ней новый для меня тип человека — «красивые зверушки», и спрашиваю себя, тренировка ли, — эта безыскусственная бездумность в глазах, или завидная генетика?..
Раньше была девушка с кокетливым плечиком, с чем-то хрустящим… Да, твикс! Блеск! А русский шоколад, который останавливает поезда на Запад? Остановившиеся глазки эти… и стоп-кран! и назад по шпалам, за русским шоколадом!..
Перешагнули грань правдоподобия, и сразу занятно стало. Для искусства открывается шанс, если перешагнуть.
А что, запомнился же Фурман в рекламе банка «Империал», хотя где сейчас этот банк…
Есть и смелые перлы, например, про туалетную бумагу:
«… так мягка, что ей можно доверить самое дорогое»
Ничего, кроме правды…
Есть и погрубей, например, «если не хочешь в глаз получить, надо ей новую шубку купить…»
В общем, на любой вкус…
Но одного не пойму, зачем, зачем убрали великолепную Таню Масликову из сводки метеоцентра, и поставили толстого профессора?..
Погода потеряла всю привлекательность…

………………………..
Когда я жил в двадцатом доме, у меня был сосед Толя. Не совсем рядом, я на третьем этаже, он на пятом. Но он всем был сосед. У него привычка была бегать по дому в шерстяных носках. Двери не запирались тогда, зачем, и все знали Колин толчок в дверь, внезапный, быстрый и мощный. Рано утром. Дверь ударялась ручкой о стенку, а Коля уже над тобой стоит. У него очки с толстенными линзами, подвязаны шерстяной ниткой к ушам. И уши особенные. Уши ему очень были нужны, Коля подслушивал наши разговоры, а потом бегал к кошкистам, стучал на нас. Но это мы потом узнали…
— ДАЙ РУПЬ!
Лицо приблизит к твоему лицу, и — дай!
Давали. Помогало, он исчезал на пару дней, а потом снова — дай рупь!..
Как-то прибежал Толя, а у меня на столе рисуночек, женщина знакомая…
Он долго смотрел. Потом говорит:
— За что они нас, сволочей, любют?..
В повести положительные силы разоблачают Колю, на деле было не так. Бегал он бегал, а носки-то шерстяные. Бесшумные, это хорошо, зато скользкие, это опасно. Коля поскользнулся и трахнулся о ступеньку копчиком. Орган незначительный, но с характером — обиделся, и стал расти, удлиняться… покрылся жестким седым волосом…
Атавизм эволюции, говорят. Чтобы внешность соответствовала содержанию.
Два раза удаляли, снова растет…
Неправда? Ну, что вы, неизлечимая болезнь. Долго Коля мучился, а потом ученые нашли средство. Оказывается, помогает пить перекись водорода. Сначала у мышей доказали обратный рост и отпадение хвоста. А потом добровольцы понадобились. И Коля послужить науке решил.
И очень помог в этом вопросе. Оказалось, средство не безвредное – есть побочный эффект. Уши отпадают. Так что он, можно сказать, пострадал втройне – от несчастного случая на лестнице, от врачебной ошибки… и лишился многих привилегий, которые за тонкий слух имел.
Дело давнишнее, но история повторы обожает. Так что имейте в виду — хвост спрятать легко, уши куда заметней…

Приятель звонит, спрашивает — «Ну, продал?»
Не может понять, что продавать не хочу. Зачем тогда выставлять? Действительно, вопрос. Известный галерейщик не понимает тоже — выставка для известности художника — раз, для коммерческого успеха — два. И вдруг — не нужно…
Человек из КГБ понимал это по-своему, но ближе, куда ближе к истине — «ищет своих…»

……………….

Кто-то выбросил двух котят, теперь они живут в подвале, играют под окнами. Им примерно полтора месяца, один серенький, другой белый с черными пятнами. У белого глубоко рассечена губа, но заживает. Худые, но веселые. Кормит их парень с четвертого этажа, добрый алкоголик. Приносит им все, что имеет, вермишель с кусочками колбасы. Пищевые привычки людей неисправимы, ничего нет в этой колбасе, стоит сто рублей, но вот привыкли… Я недавно увидел этих котят. Прихожу своих покормить, сейчас в мастерской делать нечего. Кормлю, и смотрю с балкона. Вижу – котята…
Там много зверей, которые проникают ко мне на второй этаж, кормятся. Для них стоит большая миска на балконе. Но котятам не добраться до меня, нужно лезть по дереву, прыгнуть на козырек над мусоропроводом, оттуда на балкон в узкую щель… Еще не умеют. Придется учить… Принес вниз вареной рыбы. Они не боятся людей — жили дома, подбежали, набросились. Я сидел на корточках, смотрел… Ели жадно, особенно серый. Белому немного губа мешает, рассеченная, но все равно ел. Серый ест, дрожа от нетерпения, вытягивает шею, глотает кусками. Еды было много, понемногу успокоились. Подошла кошка Бася. Вчера шипела, сегодня принимает котят за своих. У нее только что погибли два котенка, она может кормить. Я надеялся, что примет чужих, так и оказалось.
Я ухожу до вечера, теперь они сами по себе живут. Про всех не рассказать, это надо роман писать про котов. Например, про старого Федоса. Я его знаю десять лет, и он меня знает. Верный своим правилам кот, был главный много лет, а теперь сдает позиции. Смотрю, как его вытесняют молодые коты. Вот и твоя пора пришла, а помнишь, как из-за тебя погибли Шурик и Брыська? Федос отгонял их от дома, и они бегали через дорогу в детский сад. Движение сумасшедшее… Сто раз перебегут перед машинами, на сто первый попадаются. Каждый день я ходил, звал их на той стороне дороги. Боялись. А с нашей стороны сидел Федос, и наблюдал. Рожа насмешливая, он развлекался… Я шел, отгонял его. Сначала ловил и запирал на время, пока покормлю молодых. Потом он понял, перестал подпускать — отбежит и снова сидит… Я подманивал своих, приносил их домой на руках, почти взрослых котов!.. Покормлю, потом провожаю на ту сторону. Но не уследишь, все равно сами бегали. Оба погибли под машинами…
Я смотрю на Федоса, ну, понял теперь, каково быть слабым?.. Несколько смертей на нем. А кошки его любили. Он никогда не обижал котят, не отнимал еду. Только молодых котов не терпел. Он еще дерется, но каждый раз проигрывает. Отсиживается у меня на кухне. Смотрит на меня, хрипло мяукает… Ничего не понял… Ладно, сиди… Что поделаешь, все правильно, признаю. Такова котовская жизнь. Что я могу, — покормить и чуть отодвинуть смерть. Запереть не получится, привыкли жить свободно. Люди и машины, вот наша беда…
Сидел, смотрел, как котята едят. Ни о чем не думал, просто смотрел. Наверное, минут десять прошло. Эти минуты самые лучшие. Много видел разного в жизни, но нет лучшего занятия, чем кормить зверей. Десять минут всего. Но достаточно, чтобы день прожить.

Наиболее полные подборки моей прозы в Интернете (которые знаю)
1. Журнал Сетевая словесность до начала 2004 года)
http://www.netslova.ru/markovich/
2. Альманах Перископ (там проза и изображения)
http://www.periscope.ru/
http://www.periscope.ru/gallery/index.htm
3.Журнал «Новый канадец»
http://www.newca.com/new.asp
4.Журнал Т.Пухначевой «Рукописи не горят»
http://tpuh.narod.ru/main_marc.htm
……………………………
Про изображения:
1.Из старых:
http://www.periscope.ru/gallery/index.htm
2.Из разных (начало в конце):
http://hiero.ru/Markovich
3.Пока бессистемно, но много:
http://markovich.photophilia.net/main.php
4.Коллажи 2007 года
http://www.photodom.com/mypage.php?nick=dan67
……………..

Бабка в повести говорит мальчику — «должен не бояться…» Она не говорит «не должен бояться», так сказала бы другая бабка — другому мальчику.

Мой шеф по науке впервые поехал в Германию на конференцию (выпустили, наконец!), а вернувшись, со смехом рассказывал нам, как в час ночи на безлюдном переходе, при полном отсутствии машин, стоял немец и ждал зеленого света. И мы смеялись вместе с ним.
Приехав в Серпухов на электричке, мы сигали с перрона и бежали через пути — на автобус, пренебрегая переходом. Собственно, автобуса не было, был крытый грузовик с привинченными скамейками вдоль бортов. Карабкались в кузов по железной лесенке. В мороз ехать было не слишком уютно. Это было… в 66-67 гг.
Привычка бежать через пути неистребима. Это опасно. Но стоять на безлюдной улице и ждать зеленого света по-прежнему кажется мне верхом идиотизма. Хотя благоразумно.

Кошка-мать сильней любит сыночка, чем дочку. Когда котята подрастут, сыну все прощается, а дочери — шипение да оплеухи достаются. Кот снисходителен по отношению к котятам своей масти. Непонятное поведение вызывает страх или агрессию окружающих. Читать по глазам у людей и зверей одинаково легко. Старая кошка, чтобы не показать зависть, нетерпение или гнев, медленно прикрывает глаза веками. Кошки могут любить хозяек не меньше, чем хозяев, но только не в период течки. Кошки кокетничают с мужчинами также как с котами.

………………
Когда я был аспирантом, то работал в очень хорошей лаборатории, по тем понятиям страны и времени. Вернее, страны, время давно нас перегнало и не оглянулось. Но к нам хотя бы приезжали люди типа Александра Рича, пусть не нобелевского лауреата, но лично знающего многих из них, например, Моно и Жакоба… Рич работал с ними, общался с самим Криком. Он был в компании самых лучших, в клубе избранных, там не читают публикаций, — встретятся на часок, обменяются сегодняшней информацией, и к себе в лабораторию. А иногда удирали с заседаний, услышат что-то, и сразу в лабораторию, проверять, а утром — ответ. И никаких журналов! Мы были такого тесного общения лишены, но журналы кое-какие были, и приезжал к нам Александр Рич, не высший класс, но нечто особенное все-таки, он говорил о нашем местном гении и титане Александре Спирине, подающем, по нашим понятиям, блестящие надежды: «competent but not outstanding», так он о нашем лучшем говорил, сам при этом не лучший, но рядом с лучшими стоявший почти каждый день. И пивший с ними кофе по утрам.
И помню то свое чувство гордости от причастности, и все-таки небольшого унижения… Его испытывал даже наш великий и могущественный шеф, я видел это по его длинной чуть отвисшей челюсти… постоянная его ноющая боль — никогда не бывать в настоящей загранице… В ГДР и Венгрии — сколько угодно, но там-то что?.. — там наше, и только чуть-чуть ТОТ блеск, потому что больше ездят и общаются… Чуть-чуть, но не больше…
А потом к нам приехал то ли из Брянска, то ли из Воронежа человек лет сорока, он многое знал и умел, читал в сто раз больше нас, отличал Торелла от Теорелла, а мы путали… Но мы-то могли больше, мы-то видели чуть другое, и ближе стояли к истине! Мы чувствовали блаженство когда стояли перед ним, и то можем, и это, и вот наш прибор — английский спектрополяриметр, правда, старый и ручной, каждую точку, пока измеришь, глаза вылезают из орбит, следить за зайчиком на экранчике… Но все равно, это мы — могли, мы — видели, и к нам, а не к нему приезжал Александр Рич, и у нас чудо прибор, а у этого провинциала — ничего, ничего… И он стоял окруженный нами, высокомерно поправляющими его, с нашим великим шефом, шефулей, известным физиком, да, но ничтожным генетиком, пусть претендующим, знающим, но ничего не могущим сделать, встроиться в процесс, о котором сегодня, перед завтраком, уже обсудили и решили Моно с Жакобом, и примкнувший к ним за кофем Александр Рич…
А мужик этот из Брянска или Воронежа, стоял как старый усталый волк среди молодых псов, все понимал, и презирал нас… и себя, себя, себя…
А что потом? Кто куда, навсегда разбежались по российским городам. И канули, почти все… Мне еще чуть-чуть повезло, просунул палец в щель в заборе, несколько статей во всяких Голландиях, их постепенно забывали, ну, три, ну пять лет… и благополучно забыли. А потом я что-то СВОЕ понял — и ушел, закрыл за собой дверь, и ни минуты не жалел, все мое — с собой, и только от меня зависит, от меня…
Вот старятся наши великие, на дачах академики, и что? А то! С интересом, пылом и страстью прожитая жизнь. И это немало, немало, хотя хотелось больше, и тот же Александр Спирин нобелевской не получил, почему? Все как у людей было, поездки, приборы, сотрудники послушные… А вот не было того утреннего кофе с Жакобом и Моно… а только приехавший в неважную командировку Александр Рич…

Натюрморт в сущности модель совокупности особей, с их притяжениями, отталкиваниями, дружелюбием, враждебностью…
Трагедия спички. Предательство карандаша. И нет ни капли — без-раз-личия. Живые вещи — натюрморт. Модель любой совокупности особей, в том числе, человеческих.

Каждый предмет и живое тело занимает в пространстве место, которое не может быть занято другим предметом или телом.
Значит, пока мы живы, наше место НИКТО, НИЧТО занять не может, когда умираем — прорастаем травой, землей…
Внушает оптимизм.

Рисовать можно чем угодно, на чем угодно… и даже не рисуя — рисовать. Мне говорил старый художник — «рисование в голове, идешь по улице, и все превращается в рисунок. Это главное.»
Если хотя бы в небольшой степени происходит обратное — со зрителем: рисунок с его жизнью сливается, то это что-то значит…
Относится и к прозе.

………………………..
со следами спешки…

………………..
Мне рассказывал мой учитель живописи про одного художника, который писал портреты с натуры очень тщательно, как его учили когда-то… а потом возьмет да поставит у плеча кляксочку, или кружочек, или еще какую-нибудь гадость сделает, чтобы изображение испортить. Художник часто сам не понимает, что делает, но уверен. Похоже на бунт. Наверное, нарушить правдоподобие хочет, изменить, наконец, натуре… Ведь сколько можно клясться в верности!..
Если уж слишком приближаться к реальности, то возникает раздражение, а вдруг действительно пчелы начнут слетаться на маслом написанные цветы…

………………….

Плохая память имеет массу недостатков, зато одно достоинство: с самим собой не так скучно.

Глаз особый орган, для художника опасен. Нет ничего проще, чем нарисовать печальный, веселый, плачущий, смеющийся… Уголок туда, уголок сюда, лучик, блик, морщинка… слезку подпустить… Зритель млеет — тонкая психология…
Не верьте художникам, «давящим на глаз!» Аналогично поступают писаки, бьющие ниже пояса. Удар обреченный на попадание. Манипуляция человеческими слабостями. Наш век — время тотальных манипуляций. Зритель, будь бдителен!

……………………….
Искусство заходит глубоко, но никогда или страшно редко – насквозь проходит. Пойдешь вроде бы до конца в своей решительности, а упрешься не в свое. Придешь к общему финалу. Искусство беззащитно и прозрачно, оно как остров, который плавает над землей.
В книге «Монолог…» В поисках истин и глубин, я пробовал пройти через свои тонкости. И вернулся. Ничего, кроме общих основ не обнаружил — жажда жизни и страх смерти. Там уже нет искусства. Но нет и отдельной личности, только общее со всем живым миром. Общая судьба.
Но этого недостаточно.
Значит, в искусстве идти до конца — выходить за пределы искусства. И из жизни отдельного человека – тоже. При этом, если не хватит таланта, скатишься в банальность. Немногие удерживаются на трагедии. Общая истина нужна… и не нужна. Каждому надо примерить ее к себе, раскрыть собой, найти неповторимый вариант событий. Об этом говорит искусство. И потому деликатно остается в своих рамках, зная свою силу… и ограниченность тоже.

……………..

То, что нарисовано, написано, влияет на автора необратимым образом.
Наверное, есть люди, умело натягивающие на себя ту или иную маску… но они мне мало интересны.
Картинка во многом подстерегание случая. Лучшее не задумывается заранее со всей тщательностью, а выскакивает из-за угла. Слово «талант» пустое, зато есть другие — восприимчивость, тонкая кожа. Не люблю душелюбские разговоры… «душа, душа…» Просто кожа должна быть тонкая, и чувствительный глаз. И готовность тут же принять то, что ждал, не зная точно, что, где возникнет, откуда придет…
А потом это наваливается на тебя — вроде твое, но непонятным образом попавшее в книгу или картину.
И художник, артист, писатель… начинает крутиться в кругу образов, впечатлений… они толкают его дальше, или, наоборот, останавливают, задерживают… А хорошо это или плохо, может сказать только время. И то не всегда скажет.
Мне писал один литературный человек, рассматривавший мои картинки — он от них идет по непонятным мне путям, к ранее прочитанным текстам… Наверное, интересный путь, но для меня невероятно тяжелый, — меня легко ведет к другим обманам зрения, к впечатлениям жизни, не умственным, а только чувственным переживаниям.
Недавно попался старенький рисунок — вдруг! И вспомнил темную осень 1960-го, юг Эстонии, колхоз, куда нас студентов послали убирать картошку. Ожидание будущей жизни, выкарабкивание из страхов… Дерево, куст, забор, темнеющее небо…

Давным давно я нашел умирающего котенка, принес и лечил. Сначала вылечил от кошачьего насморка, для младенца это страшная болезнь, часто умирают. Потом взялся за паразитов, вывел червей. Наконец, приступил к чесоточному клещу, который младенца мучил. Котенок уже немного ожил, ему нравилось теперь лечение, не то, что уколы! Я втирал какую-то гадость в шкурку, но ему было приятно, потому что все чесалось.
На проплешинах понемногу волосы начали расти.
Я чесал и приговаривал — «Зарастай, шерстка, зарастай …»
Имя долго не давал ему, без имени легче умирать. Когда имя, долги, обязанности, тебя знают. И, может, будут переживать, когда исчезнешь, а этого не надо.
Но я уже подумывал, глядя как шерстка растет, что пора назвать.
Оказывается, он уже свое имя нашел.
ЗАРАСТАЙ!
Ему приятно было, когда чесали, и он решил, что это и есть имя. Так и осталось.
Вырос Зарастай, пошел в Детский сад. У нас все наоборот, в Детский сад, что через дорогу, ходят взрослые коты. Там теперь мало детей, тихо, много места, есть где погулять и спрятаться от непогоды. А вечером прибежать поесть ко мне.
Долго жил Зарастай, потом все-таки состарился, и решил уйти в кошачий рай. Есть такое место на земле, уйти туда можно только зимой. Потому и умирают коты, когда темно и холодно. Надо пройти через Детский сад, потом спускаешься в овраг, и по нему — к замерзшей реке. Перебежать по льду может даже старый кот. На другой стороне лес, перед деревьями несколько домов, там живут лесники. У них тепло, они кормят зверей и всех принимают с радостью — им веселей. Это кошачий рай. Здесь простор, гуляй сколько хочешь, есть тепло и еда. На нашей стороне машины, и люди разные попадаются, для старого кота трудно, а за рекой спокойней им.
Вот туда и ушел Зарастай.
Я часто туда смотрю, вижу — дым над трубой.
Значит, тепло Зарастаю.

///////////////////////
К повести «Предчувствие беды»
(вроде бы будет в 12 номере (2007г) журнала «Наша улица»)