Рубрика: Uncategorized

…тысячу раз доказано, что нельзя сдирать с кожи чешуйчатый слой, ценнейшее наследие тех времен, когда мы еще воду ценили как среду, а не как средство для слива своих помоев. Идиотство американов. Весь мир попал в рабство — покупай и мойся, мойся и покупай!
Когда же возникнет справедливое и честное движение, которое одно только и может разрушить прогнившую эту цивилизацию??? — НЕ КУПЛЮ! мыться — НЕ БУДУ!
Как нас кинутся уговаривать!.. Ни с какой теперешней рекламой не сравнить. А потом начнуть угрожать. А потом — заставлять, во все дырки пихать свои идиотские матценности.
А мы стоим — не будем, и точка!
И лопнет всё это — комфорт, порошки, шампуни, прокладки и присоски…
Общинами уйдем во мхи, в пещеры…

Мне нравятся цветы как бомбы замедленного действия…
………………
НЕ рвите цветы. У них и так жизнь нелегкая, растения используют их для своих корыстных целей. А сорванные цветы вообще озлобляются на мир. Им казалось, что созданы были для красоты и вечной жизни, а это обман.

Начинать поздно(рисовать, писать) — имеет свои преимущества: лучше знаешь, что хочешь сказать. Но чувствуешь себя как «сын полка», а полк — отвоевал, постарел и вымер. В этом есть и свобода, и печаль.

Странные вещи порой вычитываешь из собственных творений:
«заснул, сидя на стуле, а проснулся — на рассвете»

Старики искренне полагают, что знание прошлого важно для человека настоящего, и даже будущего. Ничуть! Глупости прошлого только изменяют сегодняшнюю среду обитания, но не нас. Ошибки сегодняшнего дня те же, и снова изменяют среду. Таким образом удается изменять мир. И оставаться в нем с прежней глупостью.

Если визионерство Эль Греко скрестить с основательностью Пруста, то получится то самое.
Если отношение к свету Рембрандта скрестить с отношением к цвету Сезанна, то получится то самое и даже немного сверх того.
Если дневные наблюдения скрестить с ночными видениями, то можно и остановиться, вздохнуть с облегчением, помереть спокойно.
Вообще, помереть вроде бы не проблема, но как представишь…
Убегаю, улетаю, лечу все выше, все пропало внизу, надо мной темнота… Возвращаюсь, пробираюсь украдкой, смотрю в окно — девочка, женщина, старый пес, старый кот… как я мог умереть!..
Придти нельзя, уходить нельзя, сказать нельзя и молчать нельзя. Тело тяжелеет — воздуха нет, все плывет, все чернеет — и радости нет, и боли нет — тело стареет. Душа времени не знает, что помнит — то есть, чего не помнит — того и не было. Вчерашний взгляд… светлое дерево в сумерках — в самом начале… Потом?.. вошел в комнату, тепло, тихо, лег на пол — наконец, один…
Да, душа времени не знает, но она — отягощена. Живем еще, живем, стараемся казаться бесстрашными, трогаем безбоязненно, шумим, рассуждаем… уходим с мертвым сердцем… ничего, ничего, потерпи, пройдет. Тоска нарастает, недоумение усиливается — и это все?.. Где пробежал, проскакал, не заметил?.. Ветер в лицо, скорость, размах, сила — все могу, все вынесу, все стерплю…
Утром очнешься, подойдешь к зеркалу:
— А, это ты… Ну, что нам осталось…

Разговоры, разговоры за столом. Один чаще, двое пореже, трое — событие. Если один, есть о чем с собой поговорить, если двое, то все переговорено, если трое — лучше помолчать.
А в этой серии живописной про Париж… — приехали, здравствуйте вам, и что? А нич-чо! Нам домой пора, кошки заждались.
///////////////////
Давным давно была такая серия, слегка ироничная, пожалуй. Тогда Париж не то, чтоб мечтой был… просто всё закордонье было недоступным, меня в родную Венгрию не пускали, считался неблагонадежным. Когда же стало возможным, и шли уже разговоры, приезжай, мол, вызов оформим… Отказался. Не любитель туристических красот, в музеях устаю в первом же зале, двух-трех изображений хватает. Если б пожить нормально, поработать — другое дело. Походить по дворам да закоулкам. И чтоб тебя не кормили добрые люди, и чтоб годик-два в своем отдельном тихом месте…
А поскольку невозможно, а только в гости… Не нужно мне в гости, дома лучше. Так и не поехал. А сейчас уже времени нет, нет, нет — смотреть на чужую жизнь, своей мало осталось.
А эти картинки в разной технике — остались.

Единственное, что, мне кажется, позволяет считать человека художником — физическое влечение к изображениям. Тогда все остальное может приложиться( а может и не)

Когда я был аспирантом, то работал в очень хорошей лаборатории. Разумеется, по понятиям той страны и времени, но больше — страны. Но к нам хотя бы приезжали люди типа Александра Рича, не нобелевского лауреата по генетике, но человека, который работал с Моно и Жакобом, общался с Криком и все такое. Он был в компании самых-самых, в клубе избранных, в котором не читают публикаций, а встретятся на часок, обменяются сегодняшней информацией, и к себе в лабораторию. А некоторые удирали прямо с заседаний, услышат что-то, и сразу в лабораторию, — проверять, а утром — ответ. И никаких журналов! Мы были лишены такого моментального общения, но журналы были, и приезжал к нам Александр Рич, не высший класс, но нечто особенное, он говорил о нашем местном гении Александре Спирине, подающем тогда блестящие надежды: «competent but not outstanding», так он о нашем лучшем говорил, сам при этом не лучший, но рядом с лучшими стоявший почти каждый день. И пивший кофе по утрам.
И помню то чувство, гордости от причастности, и все-таки небольшого унижения… небольшого потому что его испытывал и наш великий шеф, я видел это по его длинной чуть отвисшей челюсти… постоянная его ноющая боль — никогда не бывать в настоящей загранице, хотя в ГДР и Венгрии — сколько угодно, но там-то что??? — там наше, и только чуть-чуть ТОТ блеск, потому что больше ездят и общаются, чуть-чуть…
………..
А потом к нам приехал то ли из Брянска, то ли из Воронежа человек лет сорока, он многое знал и умел, читал в сто раз больше нас, отличал Торелла от Теорелла, а мы путали… Но мы-то могли больше, мы-то видели чуть другое, и ближе стояли к истине! Мы чувствовали блаженство когда стояли перед ним, и то можем, и это, и вот наш прибор — английский спектрополяриметр, правда, старый и ручной, каждую точку, пока измеришь, глаза вылезают из орбит, следить за зайчиком на экранчике… Но все равно, это мы — могли, мы — видели, и к нам, а не к нему приезжал Александр Рич, и у нас чудо прибор, а у него — ничего, ничего, ничего… А он стоял окруженный нами, высокомерно поправляющими его, с нашим великим шефом, шефулей, известным физиком, да, но ничтожным генетиком, претендующим, знающим, но ничего не могущим сделать, встроиться в процесс, о котором сегодня, перед завтраком, уже обсудили и решили Моно с Жакобом, и примкнувший к ним за кофем Александр Рич…
А мужик этот из Брянска или Воронежа, стоял как старый усталый волк среди молодых псов, все понимал, и презирал нас… и себя, себя, себя…
А что потом? Кто куда, навсегда разбежались по российским городам. И канули, почти все… Мне еще чуть-чуть повезло, просунул палец в щель в заборе, несколько статей во всяких Голландиях, их постепенно забывали, ну, три, ну пять лет… и благополучно забыли. А потом я что-то СВОЕ понял — и ушел, закрыл за собой дверь, и до сих пор не жалею, ни минуты не жалел, стал собой, и все мое — с собой, и только от меня зависит, от меня, от меня…
Вот старятся наши великие, на дачах академики, и что? А то! С интересом, пылом и страстью прожитая жизнь. И это немало, немало, хотя хотелось больше, и тот же Александр Спирин нобелевской не сделал, почему? Все как у людей было, поездки, приборы, сотрудники послушные… А вот не было того утреннего кофе с Жакобом и Моно… а только приехавший в неважную командировку Александр Рич.

На первом курсе мы жили в общежитии, в старом двухэтажном доме на чердаке. Огромное помещение, теплое, все миазмы к нам. Стояло кроватей сорок, было весело. Те, кто друзья — рядом, те, кого хуже знаешь — подальше… Веселье не кончалось, в одном углу засыпали, в другом уже просыпались, а в карты играли всегда. Бессонная лампочка над столом, игроки…
Потом мы всех узнали, но к весне нас расселили по разным хорошим общежитиям, там было чисто, но зато не так тепло. И в новых местах не было еще одной подробности — чердак тот принадлежал клопам. Это было их царство, а мы вторглись, и они не хотели понимать, что нам деваться некуда. Началась война, она шла всю зиму. Пока нас не выселили. Клопы, значит, победили, но мы избежали позора поражения. Если б у Наполеона не было Бородина, он бы все равно войну проиграл, но не так очевидно. Можно было бы свалить на холода, дикие пространства, и что русские воевать по-современному не хотят… Но Бородино было. А у нас с клопами — не было, и мы ушли, побежденные. Но расстались без больших обид. Думаю, и клопы так считали. Тем более, что питались за наш счет неплохо.
Их были не отряды, армии, не легионы — вся страна клопов двинулась на нас. Один наш приятель чуть не сошел с ума, когда увидел, как они идут. Они двигались как закаленные в боях римские воины: мы их косим, давим, они молча ряды смыкают, и вперед… Только скрип стоял, шорох и скрип…
Но вот что интересно, все это продолжалось до пяти утра. В пять как по единому сигналу, клопы исчезали — ни одного! И мы спали часов до одиннадцати, благо в начале шли общие лекции, и в огромном зале нехватка нескольких десятков человек проходила незаметно. Весной нас выселили с чердака, хотели сделать дезинфекцию, но на каникулы, когда весь дом был пуст, он внезапно сгорел. Быстро и тихо, и когда приехали пожарные, все было кончено. Я думаю, клопы решили перебраться в другое место, ушли под землю, и тайными ходами перешли в помещение старого вокзала, метрах в двухстах от нас. Потом до нас доходили слухи, что по ночам старый дом, якобы, шевелится…
Это была стихия, что-то космическое…
Построили новый вокзал, чистенький, красивый, но все не то, не то…
Я думаю, то было последнее государство клопов на земле. А потом для них – всё не то, не то…

«у нее сынок был ухорез, кромешник, оторвист…»
Был язык, да стерся, сплыл.
Осталось – что? «Типа» да «не въезжаю».

У меня в мастерской кошка Алиса родила трех котят. Сидела с ними, не выходя на улицу, кормила, вылизывала… Потом начала уходить – на полчаса, на час, и обратно бежит. И так месяц, второй…
Прошло время.
Котята выросли, едят взрослую еду, и все чаще забывают про мать. Встречают как хорошую знакомую, и снова за свою возню, беготню, игры… Кошка приходит, никто к ней навстречу не бросается. Она в растерянности бродит по комнате, заглядывает в ящик, где они родились, зовет особым голосом, на который они всегда откликались…
Я сначала не понял, разве она не видит, что они живы, бегают рядом с ней?..
Наконец, понял – она их почти не узнает. Подойдут — вспомнит как-то, полижет… Не подойдут — ищет… Пока потребность в ней была, они сосали молоко, она их вылизывала, каждый день, каждый день… и она знала их своими. Но вот все реже и реже подходят, едят рыбу и кусочки мяса, пьют коровье молоко. Мать не нужна стала.
Приходит Алиса, видит, симпатичные котята бегают, бесятся, и никакого внимания ей. По привычке садится посреди комнаты, зовет, ждет, что подойдут… Смотрит на них, смутные воспоминания в ней, я вижу… Она в растерянности. Потом уходит.
И в один день произошло — пришла Алиса, а котят ее – нет. Все стало ясно, кругом чужие. А где ее котята?
И она ходит среди чужих, зовет своих.
Они выросли, она этого понять не может.
Еще немного времени, и она забудет, что они — были.
А потом история повторится.

………..
спешит на свидание с волком

(подарил коллекционеру В.М.Котелкину)

Про долговременную память: сначала создаются путевые столбики, стены, папки, ящики — из основных впечатлений, ощущений. образов, их не более нескольких сот, все остальное к ним пристраивается, связывается. Непрекращающийся никогда «обход» основных позиций поддерживает структуру=целостность личности. Память таким образом структурирована.
Далекая ассоциация, непонятная — структурированы и ритмы биения сердца, так при нагрузке происходит скачкообразный переход между установленными для каждого своими частотами, например 60-80, почти без промежуточных. Отсюда и польза, и опасность срыва.

………………

Старость такое идиотское состояние, что в нем приходится искать преимущества. Одно из них( я уже писал о нем) — это плохая память на недавние события. Не так скучно с самим собой. Второе преимущество еще более очевидно — отпадают мысли о возможных перспективах. Перспективы проясняются сами собой.

Искусство не занимается «красотой», это кич занимается (кстати, Пригов сказал, и на этот раз прав) Конечно, речь идет о «красоте» в понимании дураков. Пушкинский Сальери слышит разбитую скрипку, Моцарт слышит музыку. Эти фотографы потеряли уже почти все свои «задачи», — фактурку, за которую так боролись, сейчас на «никоне» сделает любой мальчишка. А художественные задачи одинаковы в любом изо-искусстве. Мне сколько раз говорили — «в тенях должно быть то, в «светах» должно быть это» — чушь собачья, примерно то же, что взять и выбросить в Сену черную краску, и что? — временная блажь, к искусству отношения не имеет.
Насчет протирки монитора — пусть протрут свои мозги, этот клич — «ясней, ясней!» или «нерезко!» — это обычная заморочка тупых технократов, которые в художественном отношении просто слепы.
Но тут, как всегда, если у Вас все одинаково — резко, нерезко, темно или светло — неважно! то художественность страдает, она в многообразии и контрастах… и т.д.
Мне рассказывала жена, она музыкант-профессионал, о том, как звукотехники слушают музыку — они не музыку слышат, а шумы и скрипы, и их занимает — скрипит или не скрипит, шумит или не шумит… Ну вот, техника выросла, ничего не скрипит и не шумит, а музыка осталась музыкой, и она этим… недоступна была, недоступной осталась.

……………….
Постоянно смотрю сериал «Час Волкова» — из-за света и шляпы главного героя. Не так уж много надо, оказывается.
Но бывает, что надо еще меньше, если Вы напряжены.

//////////////////////

……………….

Был у меня рассказец один… Во сне долго искал. Проснулся, лежал, вспоминал… Не было рассказика! Нет, был! Не помню, о чем, но там зонтик под дождем — со сломанной спицей. Встал, пошел на балкон, вижу — на табуретке он. Птица со сломанным крылом…
И вспомнил, совсем некстати, мне Вова, сосед, говорил:
— Все взорву, пойдем ко мне, покажу…
Я пошел, ведь недалеко. Открывает чулан. Ведро эмалированное, из темноты глядит.
— Зачем мусор прячешь?
— Дурак, не мусор, а всему конец, стукну по крышке, земля в пыль!..
Видит, не верю, закрыл чулан, иди, говорит — я сам!
Назавтра исчез. Через месяц искать начали, сломали дверь, Вовы нет. А я думал, труп… И ведра нет…
Потом начали взрываться бомбы, то здесь, то там…
Как-то ночью стук, я к двери — Вова стоит, в руке ведро.
— Вот, вернулся, — говорит, — мусор вынести забыл. Там еще холодней, тоска, я без сил…
— На том свете, что ли?..
— Дурак, я вас проверял.
А что проверял, не говорит.
Утром я проснулся, вспомнил, пошел к его двери, стукнул.
Он открыл — ты чего в такую рань?
— Ты уезжал?
— Куда, проспись!..
— А бомба?
— Какая бомба, совсем не умеешь пить!
Я постоял, пошел к себе, сел за стол, написал — «Последний дом». Начал с зонтика. А он при чем? Выкинул, легче стало. А дальше просто, всю повесть за неделю написал.

////////////////////
Самому себе.
(Пикассо говорил, что художникам нужно выкалывать глаза. С фотографами можно поступать гуманней — разбивать оптику, чтобы черная дырка оставалась, камера обскура.)

/////////

Рисунок мышкой
И пока все, дела…

////////////
а как он сам себя выносит…

………………..

/////////

даже не рассказ, а так… (повтор)

Я с психиатрией дело имел долгое и подробное, когда учился на шестом курсе в Тарту. Главным психиатром был профессор КАру, по-русски медведь, веселый человек и честный, известная величина. Больные его любили. Проходит по двору, там в луже больной сидит, пальцами воду загребает… «Рыбку ловишь? — профессор говорит, но не мешает больному дело делать. А потом произошел такой случай, схватили одного нашего професора, неугодного начальству — приехали ночью на скорой, сломали дверь и отвезли в психушку, привязали к кровати. Тот профессор не был болен, он против власти выступал. Это было… весной 1963 года, кому-нибудь расскажешь, не поверят, ведь оттепель, да? Какая к черту оттепель, если очень надо посадить!
А утром приходит психиатр Кару на обход, смотрит, его коллега привязанный к кровати лежит. Ты что здесь делаешь, спрашивает, хотя уже все понял, ответ ему известен. Развязать, говорит, и выпустить. Хотя ясно понимает, чем это для него кончится. Он честный был врач, и клятву Гиппократа не забыл, как нынешние подонки, пусть не все, но очень многие.
И спас человека. Но недолго потом Кару служил психиатром, возраст предельный, тут же на пенсию отправили, говорили, что счастливо отделался, все-таки европейская известность… И ушел он рыбку ловить, только настоящую, к реке, тогда еще много там рыбы водилось. И я его видел, здоровался, он про эту историю рассказывать не любил. Учитесь, — спрашивает, — ну-ну…
А потом я уехал. Теперь, говорят, психиатрия другая, даже люди из Сербского, которые придумали для диссидентов «вяло текущую шизофрению», стали добрыми, раскаивались. Но я не верю. Придет время, снова воспрянут, вспомнят своего гения Снежневского, начнут орудовать, как тогда. Врач, если один раз нечестен был, уже не врач, гнать эту сволочь надо, гнать и гнать! Теперь, говорят, не мелочатся, готовые дипломы покупают… Страна, где врачи сволочи, долго не продержится.