Рубрика: Uncategorized

В одном журнале, где я вывешивал свои репродукции
мне раньше делали замечания типа — «ваше «солнечное утро» похоже на «унылый вечер»…
Я тут же соглашался — «да, да, пусть называется «унылый вечер!»
Странно, я соглашался, но комментировать перестали… 🙂

Герой моей повести, незаконченной, утверждал, что вывел «ЗАКОН НЕСВОБОДЫ», по которому средний уровень свободы(или несвободы) в обществе почти всегда одинаков, меняются лишь формы, и зависит этот уровень не от причин исторических, а от генетических и психофизиологических, которые за последние сто тысяч лет мало изменились в человеке. Разумеется, он ввел «исключения» — это нестабильные и закрытые системы. Если же система(государство, страна) хотя бы частично открыта для воздействий извне, то «средний уровень несвободы» быстро востанавливается.
Конечно, формы разные — идеологическая диктатура сменяется «коммерческо-финансовой», физическое насилие — тотальным промыванием мозгов, и т.д. Главное —
люди не могут стать свободней своего внутреннего предела.
Вот и сейчас, насилие государства сменилось разгулом криминала, наркотизацией общества, спидами всякими, вымиранием населения… Идеологические лозунги сменились воплями — «КУПИ!!! Ты этого достоин!!!» Вместо насилия лжи — насилие порнографии…
Раньше не печатали, если идеология «хромала», теперь не печатают, если нет денег, влиятельных друзей, не тусуешься, не раскручиваешься… Исключения? — Конечно, имеются. Но всего лишь исключения.
Мне в самом начале, в конце 80-х говорил один старик, много лет просидевший с сталинских лагерях — «будет то же самое». Я смотрел на него, как на идиота — ведь не сажают, не убивают… А сейчас все больше понимаю, что он был прав.Просидевший полжизни во льдах Сибири, он мечтал о тепле, и каждый год, как только весна, собирался на юг, в Сочи. Билет стоил почти ничего! Здесь он до глубокой осени спал под кустами, ходил в читалку, гулял, сидел у моря… Его пенсии хватало на приезд-отъезд, скромное питание. Не хватало на жилье, но для него жилье не было проблемой — тепло…
Потом пенсии и на еду стало не хватать, из кустов выгнали, и поездки эти, свет в окошке на исходе жизни, стали мучительны. Цены все росли, и вот уже на билеты не хватает!.. «Какая мне разница, — он говорил, — я был взаперти, и остался взаперти» А когда я возражал, что «все-таки не лагерь», он только отмахивался и говорил — «знаете, я там с такими людьми общался… И не думайте, что лагерь кончился, только перекур у них…»
……………..
И все-таки, сижу в почти теплом доме, передо мной комп, в кухне картошка варится… Прав был мой старший друг или не прав?
Не знаю. Думаю, что закон «постоянства среднего уровня несвободы» нуждается в поправках и коэффициентиках. И все?.. Наверное, да, все.

Каким-то образом я отключил ленту, и не заметил этого. Попробую вернуть ее.
Занят был просматриванием журнала с 2003 года, собирал всякие рассуждения об искусстве. Оказывается, первые годы я помещал картинки и свои рассказики, и не рассуждал вовсе 🙂
Никакой особой системы в этих рассуждениях нет. Разве что… Я бы назвал одну тему, хотя довольно расплывчата. Условно говоря — «Интровертная модель творчества». Что может думать интроверт о природе и назначении творчества.
………………
Интересно, а может и забавно то, что последнее событие (отключение ленты) подтверждает основную тему в этих моих размышлениях о творчестве — их интровертность. Я ведь видел отсутствие комментов, но не удивился. Вообще-то есть объективные основания — у меня комментов никогда много не было, так что привык. И меня сбило с толку то, что меня все это время принимали в друзья, их количество перевалило за 500, что для такого специального издания 🙂 как мой ЖЖ — довольно много.
Таким образом, случайно я «промоделировал свою смерть в ЖЖ 🙂 И, наверное, свою смерть в целом тоже.

Надо нажать на картинку, и потом двигаться по стрелкам внизу куда хочешь
В принципе каждый кто хочет может сделать себе в ЖЖ, вот отсюда
http://rudpagis.gallery.ru/watch?a=bbI8-ewur
надо выбрать одну из трех галерей — кошки, живопись или фотонатюрморты, потом выбрать «дневник» — и это просто для участников ЖЖ — момент и галерея у себя готова.
……………………………………………

Надо нажать на картинку, и потом двигаться по стрелкам внизу куда хочешь
В принципе каждый кто хочет может сделать себе в ЖЖ, вот отсюда
http://rudpagis.gallery.ru/watch?a=bbI8-ewur
надо выбрать одну из трех галерей — кошки, живопись или фотонатюрморты, потом выбрать «дневник» — и это просто для участников ЖЖ — момент и галерея у себя готова.
………………………………………………………….

мое настороженное отношение к детству. Я не считаю его ни счастливым временем, ни порой безмятежной наивности. Воспитание — вытягивание ребенка из состояния первобытной дикости и примитивной жестокости. Но у меня нет умиления перед взглядом ребенка, порой это очень жесткий внимательный взгляд существа, у которого пока не хватает силенок и ума с Вами разделаться.
А потом это происходит. В лучшем случае Вас с ужимками и пошлыми комплиментами отодвигают, а за спиной делают неприличные телодвижения. Общество, которое с готовностью смотрит под уклон, склонно своих стариков поскорей убрать, чтобы держать историю на коротком поводке, в жесткой узде — чтоб не вякала.

Эвелина РАКИТСКАЯ, рубрика «ПОЭЗИЯ»
Если крыльев нет – полечу и так.

Размышления в автобусе «Клетино-Шуя»
8 ноября 1991 года

А у них в домах пироги пекут.
Не пекут, верней, а уже едят.
Там пылает печь, самогонку пьют.
Там экран горит и программа «Взгляд»…

А у нас стоит тишина в дому.
Хоть мука и есть – сахар не добыть.
И в подполье мышь проскребла дыру,
Чтобы ветру дуть да избу студить.

И стоит зима. И поля дрожат.
Тишина кругом до костей проймет.
Если вдаль глядеть, умирает взгляд
На краю земли,
если добредет…

Если долго так за окно глядеть,
Проступает гул на седых полях.
А не все ль равно – я чужая здесь –
на краю села, на семи ветрах.

Я чужая здесь. Потому-то мне
Этот дальний гул слышится окрест.
И живу-то я не в добре, не в зле, —
Я живу во сне, словно темный лес.

От меня речей про судьбу мою
Не дождется Бог, не дождется враг.
Если платьев нет — значит я в раю.
Если крыльев нет – полечу и так.

На чужих глазах засмеюсь в лицо,
А чужие все – в мире нет своих.
Да продам браслет, да продам кольцо,
да продам вас всех за единый миг.

А не все ль равно, накуплю еды,
приглашу гостей, пусть едят и пьют.
В этом мире мне не видать беды,
Коль не страшен ваш, человечий суд.

… А у них в домах – все про жизнь поют.
Телевизор там без конца глядят.
Бабы белые самогонку пьют,
да мужьям дают, да детей растят.

Ну и для чего ж мне скрываться ввысь,
Я такая ж ведь, как весь белый свет,
Словно белый дым, по полям стелись,
Зазубри – чего в магазинах нет…

Головой кивни, согласившись, что
цены мол растут, что ни приведи…
И не купишь, мол, воротник к пальто, —
«блин» еще добавь да «Господь, прости»… —
Не пройдешься в нем по семи ветрам,
По соседям всем, пряча в землю взгляд,
Пряча долу взор, потому что там,
В глубине его — что костры горят…

… На пустой земле – что костры горят.
Тишина кругом. В темноте везут.
Мимо всех домов, где сидят-едят,
Где в экран глядят, самогонку пьют…
Мимо всех полей, где туман дрожит,
Магазинов всех, где товаров нет,
Мимо тех, кто гой, мимо тех, кто жид,
Мимо ваших цен, мимо ваших бед,

И еще чуть-чуть – миг наступит мой —
Крутанется руль не осилив лёд,
И уйдет к чертям,
С глаз моих долой
Еле видный мир
Да голодный год…

А не все ль равно – кто и что поет,
В ночь ГКЧП
Кто что делал и
это синий лён или черный лед,
розы ль красные, розы ль белые, —

всё равно уйду я от вас одна.
И забуду вас, будто темный сон.
И затихнет мир, будто в нем война,
А потом пойдет гул со всех сторон.

Тут посадят сад, там – поставят дом.
В голубую даль – запоют – маня…
Может быть, и тут будет жизнь потом —
Только без меня, только без меня…

****
Я не люблю эпитетов-клещей:
всех яблок и камней, зимы и лета….
Я создана из тени и из света, —
а вовсе не из слов или вещей…

Всех этих «глин», «песков», «морей» и «рек»,
дождя, хамсина, снега, листопада, —
не надо мне, не надо мне, не надо! —
Мои стихи писал не человек.

Мои стихи писались без меня.
И потому в них нет обычной кожи.
Они на скалы голые похожи,

Да, я люблю ПОЭТОВ, ну и что же? —
ПОЭТЫ есть, но их стихи — фигня….

В словах вообще большого смысла нет.
Слова — они всего лишь компромиссы.
А я хочу пробраться за кулисы,
пройти насквозь, увидеть ваш скелет…

Там, за бумагой, есть иная суть.
у слов любых…. вот-вот, еще полшага —
и я уйду в пространство за бумагой
и не смогу найти обратный путь.

Октябрь 2005

Бывает, читаешь прозу, и честная, и мысли симпатичные, и написана хорошо-о… А все равно, чувствуешь — жуешь слова. И буквы лезут, буквы… Надоели, с пяти лет перед глазами мельтешат…
Но очень редко, но бывает – ни букв, ни текста, а сразу – голоса, картины, люди свои… и бросаешься участвовать, а как же…
Потом очнешься… Но долго-долго — вспомнишь, вздохнешь…

………..
Эти фантастические подвалы представлялись мне убежищем от реальной жизни. Они были немного похожи на подвал Михаила Рогинского, из которого он уезжал в Париж, и в котором я впервые увидел его живопись. Потом я описывал запущенную, забытую всеми жизнь в повести «ЛЧК». Я ненавидел реальность того времени, и создавал свою — на картинах. Повесть «ЛЧК» назвали антиутопией, я же считал ее идиллией. Общество, в котором тебя забыли, казалось мне раем земным.
Теперь, после нескольких лет надежд, я возвращаюсь к идеалу забытой полуразрушенной жизни, в которой могут дружески сосуществовать люди, растения и звери.

//////////////
Что это у Вас, меня спросили, фонарь и деревА поперек дороги?
Искали смысл. Нет смысла, само получилось.
Собирался здесь вывесить фрагментик из повести. Незаконченной.
Мальчик уходит из дома, сумерки, осеннее утро…
Передумал. Картинки достаточно.
И все чаще — достаточным становится.

Конец всех концов — смертельно надоесть самому себе. И начало всех начал. Только никогда не знаешь, конец или начало…

Рано утром, повернувшись лицом к светлому окну, он ясно увидел фундамент своей жизни. В основе лежали простые чувства — притяжения, равновесия, света, тепла… Он должен постоянно находиться в сфере своих ощущений. Он не мог даже представить себя в будущем за этим головоломным занятием, наукой, которую так долго любил и уважал. Уже ненавидел ее, как паутину на выходе из подземелья: впереди свет, а он, как неосторожная муха, жужжит и крутится в сетях! Он призвал себя к благоразумию, равновесию и терпению — не рвать раньше времени, не разбрасывать камни без разбору…
Завтрак в маленьком кафе, на первом этаже соседнего домика, молчаливая женщина в сиреневом платье, три столика, стакан молока, две булочки… Ему пожелали счастья, и он вышел. Ему давно не было так легко.
Придя значительно раньше отправления, он нашел свое место и, уже весь в себе, сосредоточенно смотрел на грязный мокрый асфальт с припечатанным к нему окурком. Он рвался поскорей обратно, чтобы все изменить! Куда? зачем? что делать? — он не знал, но терпеть и ждать не мог.
Поезд заскользил вдоль перрона. Никто не махнул ему вслед рукой, не улыбнулся, и хорошо — он не хотел взваливать на других даже часть своей ноши. Я сам, сам! Он давно был в одиночестве, потому что людей, как самостоятельных существ, не воспринимал. Нет, легко привязывался, увлекался, но… другой казался ему продолжением собственного пространства: его несостоявшимся прошлым, его будущим в разнообразных ракурсах, в другом времени… Он нашел в себе и жадность Фаины, и мелочную гадость Ипполита, и патологическую обстоятельность, и страсть к безоглядному обжорству и пьянству, и тщеславие, и многое другое, что видел в окружающих его персонажах. Потому и видел, что узнавал свое. И таким образом мог понять другого. То, что он не мог приписать себе, обнаружить в своих закромах хотя бы под увеличительным стеклом, вызывало в нем глухое непонимание и недоумение. Мать, отец, Мартин всегда были его частями, частицами, а после смерти перешли в полное распоряжение — он принял их окончательно, боролся и спорил с самим собой. Какими они были — живыми, он не знал, и это иногда ужасало его, как может ужасать жизнь в мире теней. А вот с Аркадием все пошло не так. Почти сразу разочарование: лагерные истории надоели, собственное пространство не расширяется, новых ракурсов не предвидится… Старик оставался со своими глупостями, смешными страхами, дикими увлечениями, невежеством с точки зрения современной науки… Потом что-то начало смещаться — непостоянство Аркадия, его смешные и неуклюжие выходки, искренние слова, готовность всегда выслушать, накормить, помочь, утешить, их долгие беседы ни о чем, раздражавшие Марка, и в то же время такие необходимые… и главное, неизвестно отчего вдруг вспыхивающая жалость, недостойная сильного человека — то к согнутой спине, то к случайному слову или жесту, то к улыбке — все это вытащило Марка из его постоянной скорлупы; перед ним был человек в чем-то очень похожий на него, близкий, но другой, другой!.. Не вписывался в чужое пространство: выпадал — и оставался. Марк даже принимал от него слова утешения и поддержки, потому что чувствовал себя сильней старика. «Не так уж мне плохо, — говорил он, карабкаясь по темной лестнице, — вот Аркадию плохо, а он все равно жив, и даже веселится…» Он возвращался от Аркадия, будто выплакавшись, обретя мир под ложечкой, где жила-была его душа.
Он, конечно, не верил в нее, отдельную от тела субстанцию — смешно даже подумать! Не верил, но все равно представлял ее после своей смерти — трупиком с ободранной кожей и замученными глазками… «Это навязчивое желание представлять себе несуществующее, плодить иллюзии и заблуждения, и погубили во мне ученого, который обязан разводить далеко в стороны то, что есть на самом деле, и что копошится, колышется во мне самом…»
Он вспомнил, как говорила ему Фаина — «у тебя раздвоение души, ты не живешь мыслью, врешь себе… а вот я — живу…» — и тут же страстно грешила, объясняя это долгим воздержанием, тяжелой жизнью в молодости, постоянным умственным напряжением, от которого следовало отвлечься, любовью к сладкому, своей подлостью, наконец, интересом к нему — «ты забавный, молодой, страстный, как с цепи сорвался, дурачок…» И всю эту кашу считала разумным объяснением!
Теперь он видел, что ничуть не лучше ее! Где же, в каком мире живут люди?

Так что же важно?..
Вроде, и То, и Это, и Третье… А копнешь — То на поверхности, Это — не слишком глубоко, Третье… тоже не до глубин… Четвертое?.. Вроде бы оно… Нет! Отодвинешь, за ним в темноте колышется… Что? Или мерещится?..
Так что же важно нам — на самом деле?.. видеть хочу!..
Так мне говорил один человек, давно. Мы молодые были, мечтали…
Недавно встретил, после многих лет.
Я ему про живопись, прозу… получается, не получается… Так и не добрался, говорю…
— А я теперь знаю, что там, — отвечает. — Идите вы все… Вот что в глубине.
— А было?
— Мало ли что было… Сплыло.
Он издалека, по делам в наш город. Утром обратно ему.
Переночуй у нас.
Нет, в гостинице номер люкс, фирма платит пусть.
Ушел, исчез.
Недавно узнал — он через месяц умер.
Печально кончилось, я думал. Но с этим жить нельзя, так что вовремя умер.

Прообразом(идеалом) прозы для меня является Болеро Равеля. В основе ритмическая фраза, вся тяжесть на ударнике, от которого требуется редкостное постоянство. Простенький мотивчик — и далее в этом ничего нового. Зато долгое, долгое тщательное углубление, расширение темы за счет все более подробной оркестровки.
Наибольший интерес поэтому к прозе со стоящей (ПОЧТИ) на месте волной (сюжета), все внимание «оркестровке», то есть, обогащению текста разнообразной (по природе) ассоциативной тканью…

Как ни крути-верти, как ни ухищряйся в выдумках и «придумках», чем особенно славен так наз. «авангард», — ничто, кроме искреннего чувства не важно. Разумеется, выраженного с особой силой и напряжением. Остальное — все-таки или коммерческое, или в хорошем смысле «прикладное», то есть, украшение стенки, интерьера, дополнение к комфорту быта.
И чем упорней время предъявляет художнику ультиматум, тем в сущности лучше, поскольку размежевание становится ясней. «И невинность соблюсти и капитал приобрести» — в конечном счете не получается, не получится, это обман и самообман.

Особый интерес представляют короткие рассказы старых японцев — с «обрывами», сюжетными недоговоренностями. Здесь нужна особая точность. На первый план выходит не сюжет, а атмосфера вещи, интонация. Когда мы говорим с людьми, которые понимают, мы не договариваем фразы. Точно также и проза, она пишется НЕ ДЛЯ ВСЕХ, это должно быть ясно изначально. Необходимость убеждать кажется мне губительной. Впрочем, не настаиваю, возможны, разумеется, и другие подходы.
Интересно стремление «смешивать годы», сдвигать факты, и вообще, вытеснять время как координату.
Одна из причин — в стремлении собрать свою жизнь, как цельную оболочку, вокруг себя, так, чтобы все важные события и переживания на одинаковом(близком) расстоянии, все остальное — удалено. Жизнь замкнута как цельный плод, со своими семенами внутри, своим соком и мякотью и непроницаемой оболочкой. Искусство — сам процесс, когда замкнутость еще только достигается. Поэтому со временем становится «не о чем писать», не потому что не о чем, а потому что теряется смысл написания, когда уже все собрано внутри. Идеал интроверта. Но сам процесс собирания — плодотворным кажется.

Писать «о людях» все больше кажется неуместным и не интересным. Люди могут сами о себе рассказать то, что хотят сказать. Историки и философы напишут нам, как все было «на самом деле», может, не сразу, но проанализируют. Искусствоведы опишут еще одну сторону жизни, творчество. Что остается прозаику? Частично, но хорошо на это ответил Пруст. Его ответ мне понятен. Когда через себя, то это понятно. Но через себя процеживается как через густое сито, и с этим необходимо примириться. Себя не изменить, каждый ищет свою нишу. Очень трудно понять вот это — «не о чем писать». Потом вдруг становится — «есть о чем». Но этого так мало! Если анализировать это, почему падает интерес к окружающей жизни, то приходишь к печальным выводам. Силы еще есть, но разочарование в людях сильное. И не потому, что были обещания. Потому что сравниваешь с возможностями, потенциями самого устройства — они огромны. Так в чем дело, почему так ничтожен почти всегда результат жизни?
Поэтому куда интересней, и честней даже — писать о зверях, и вообще, о тех, кто сам за себя ничего сказать не может — о травах и деревьях, например.
С людьми уже не хочется говорить. Что слышишь вокруг себя? Му-то-та!
А те немногие, которые понимают — зачем о них писать, они сами за себя сказать вполне смогут, если захотят.

Когда говорю, что мне стало скучно писать про людей, это значит, что не вижу той особой детали, картинки перед глазами, которая позволила бы начать, и быстро-быстро написать — в самом процессе написания нет трудности, кроме последней шлифовки — придания тексту флуентности, что ли… Когда «вперед-вперед-вперед», и чтоб ни звук, ни лишняя деталь не задерживали главной линии, чтобы текст дышался, — вдыхался и выдыхался свободно!… А суть? — что вложено, то вложено.
Но связь с реальностью ЕСТЬ — через эту редкую деталь или особый взгляд, с которого только и начать можно. А почему она задержала, а не другая, кто знает…
Вокруг нас стало шумно, суетливо — и БЕЗУМНО СКУЧНО ЖИТЬ. А то, что имеем, собрали вокруг себя — энтропийно рассеивается, естественный процесс дряхления и умирания. Несколько надуманные очереди у музеев сменились бесконечными разговорами «о жизни», которая трактуется на диво убого («бабки»). И идиотскими выкриками на улице — идет человек, руку к уху приложил и кричит — «я иду! я уже иду! капусту купил!»
И это то, что нам предлагают взамен мечты о коммунизме? Коммунизм утопия, а ради утопий совершаются самые высокие подвиги и самые страшные преступления… НО — то, что нам суют в морду — в далеком идеале обещается как такое вот болотце, безопасное и комфортное, но противное — жуть…
И эта реальность («бабки» и «я иду-иду») оттесняет для слабого те редкие детали, которые порой всплывали в прежнем обществе, редкие обманы, иллюзии… И писатель теперь должен не глазеть по сторонам на новый этот базарчик, а исходить только из того, что в нем накопилось или само собой образуется. Процесс нормальный и привычный.
Хорошо, если тебе 70 и что тебе еще добавить? Но к 70-и присоединяется еще ирония к жизни и себе, и отсутствие желания живописать, даже касаться той мерзости, которая окружает.

Много лет жизнь казалась ему болотом, над которым бродят светила. Не ползать в темноте, а вскарабкаться туда, где сущность земных обманок!.. И вместо того, чтобы жить, постепенно поднимаясь, он стремился подняться, не живя — разбежаться огромными скачками, и полететь, как это иногда случалось в счастливых снах. Но выходило, как в дурных, тревожных — бежишь от преследователей, вяло отталкиваясь ватными ногами, в кармане пистолет, который в последний момент оказывается картонным… Марк все же заставлял его стрелять, а врага падать, и просыпался — усталый, потный, с победой, которая больше походила на поражение.

Двое едят финики. На кухне, в полумраке, из одной чашки берут, а косточки бросают каждый в свое блюдце.
Потом смотрю — у одного косточки большие, у другого маленькие, тонкие… Брали не глядя, руками не копались, выбирая.
Какие тут сказались пристрастия, осязательные мгновенные предпочтения… трудно сказать. Ясно, что размеры и форма косточек отражены во внешней форме, консистенции, характере поверхности… Но так безошибочно… И почему то, а не это… И в чем различия между этими людьми, которые сказались… Сами они не знают, плечами пожали, да-а-а…
Мелочь, но мне не смешно. Примерно также я беру цвет, порой не зная, что у меня на кончике кисти творится…

Едва, едва звучат слова
А может и не слышно
Так долго мучилась листва
Пока зима не вышла
Она к рассвету на посту
Внезапно появилась
Застыли звуки на лету…
А листьям лето снилось.

***
Холод, темень, слякоть — осень
Не пишите, я вас бросил
Пусть вам лучше, пусть мне хуже
В подворотне стынут лужи
И качается фонарь…
Вы ли, я ли… жили-были
Поскорей бы позабыли…
…………………………..
Понадобились для героя, а я не поэт, написал как-то… а потом все-таки выкинул из повести, пришлось извернуться :-))

В декабре исполняется сорок лет моей жизни в нашем городке, бывшем центре науки, теперь — наукограде. Академия фактически разгромлена, а у нас так сложилось, именно она вела фундаментальные исследования. Вузы в этом плане у нас слабы и плохо оснащены были. И вместо того, чтобы осторожно-бережно что-то приращивать с одной стороны и убирать действительно лишнее — с другой, решили как всегда.
Надо бы к ноябрю написать в газету «Совет» в Серпухове (местная газетёнка не напечатает ничего нехвалебного) небольшой отчет в честь сорокалетия… города, конечно, ему тоже сорок. Но зачем. Все пляшут и поют, веселятся, старые дедки новыми бабками заменены, так что не лезь, доживай на обломках. Вот уж никак не думал, что судьба науки меня трогать будет. Оказалось, никакое место пусто не бывает, пришли бандиты, воры, мракобесы и мошенники-попы, дерутся за власть и деньги, вот и всё, что вижу вокруг.
И оттого дома сижу, благо есть он еще, и есть интересные дела, здесь абсолютно не нужные, но это никогда не смущало, из подвалов вышли в подвалы и уйдем.

……………..
Холодильник, конечно!

Бывают события, сами по себе вроде незначительные, но вдруг оказывается — замыкают целую эпоху в жизни. Их легко узнать — по ощущению тянущей тоски — от увиденного пейзажа, картины, лица, встречи, слова…
Многозначительные повторы или напоминания, через много лет, в других условиях. И морда старая уже, и круг истин иной, и все вокруг, как говорил мой приятель, болгарин — драстически изменилось… А вдруг оказывается круг не замкнут был, и теперь замкнулся. Эти круги, напоминания и повторы, если вдуматься, большое значение имеют.

Герой повести «Последний дом. На втором плане — Гена. Вполне интеллигентный алкоголик, а вот надо же! выкинул штуку — подорвался на собственной мине. Может, неудачный терроризм, но скорей самоубийство. Автор точно не знает, как было. Повесть оставила пространство и мне, чтобы подумать, а то, зачем было писать?.. Никакого смысла в «литературе» не вижу, если автору не дано дополнительно подумать над собой. Позиция интроверта, да. Я думаю, просто надоело ему всё. Морлоком стать не мог, воспитание не позволяло, а элоем жить больше не хотел.

/////////////////

Девочка — моя мать, справа — бабушка. Высокая женщина слева — Люба. Это единственная сохранившаяся фотография, на которой она, дальняя родственница деда (отца матери). Люба дважды фактически спасла нам жизнь, мне и брату. Удивительный человек, о себе никогда не говорила, всю жизнь помогала другим. Умерла полвека тому назад, вряд ли кто-нибудь, кроме меня, помнит ее…

У меня спросили, у Вас есть герои. Я говорю — много — триста.
Наверное, это ответ на чуть другой вопрос, какой смерти вы завидуете, например, или еще как-то… Но тем не менее, честный…

Все чаще вспоминается совет Деда Борсука:
— НЕ СЛИШКОМ РАЗБАВЛЯЙТЕ ВОДУ, ГОСПОДА!
(спиртом, он имел в виду, конечно)