Рубрика: Uncategorized

Один мой старый приятель как-то признался – «лучше всего я сочиняю экспромтом на темы, в которых ни черта не смыслю…» Он был с юмором, но не врал. Давно было, я тогда еще не рисовал. Как вспоминаются слова, вроде забытые?.. Нужен намек. Картинка, слово, или звук знакомый… И разом всплывают. Вроде, незначительные слова, события… Но, думаю, важные, иначе зачем бы так, — сразу, целиком проступать… Как изображение на фотобумаге. Мы часто с ним печатали фотографии. Напряженное молчание в темноте, красный фонарик в углу, и в ванночке перед нами чернеет, проявляется – картинка. На ней небольшое событие, или дерево, кусочек двора, где он жил… Неважно, что возникает, процесс важней. Много фотографировали, проявляли пленку, печатали фотографии…
Он вырос, и стал говорить экспромтом на незнакомые темы. Стихи писал. Но недолго прожил, до сорока, его тема прервалась. А я сначала лет двадцать гулял, пробовал темы разные, пока к своим не пришел…
Желание обладать вещами трудно понять, другое дело – время, особая субстанция; жадность ко времени понятна. Получаем не крупными купюрами – мелочью минут и дней. Существуют картинки, сценки, слова, события, лица, способные соединять разорванные нити, сращивать концы. Занятие фотографией, химическое таинство, важным оказалось. Когда начал писать рассказики, тут же вспомнилась темнота и тишина в ванной комнате… Наверное, дом как стоял, так и стоит, а смотреть не хочу. Вход во двор через круглую арку, низкий проход, мощеный плотно вбитыми в землю круглыми камнями… Мама говорила, никто теперь не умеет эти камни вбивать — плотно, надежно. А я думал, неужели, это же так просто… Потом вопрос сам решился — перестали камнями улицы мостить, наверное, не осталось мастеров. А может полюбили ровный скучноватый асфальт, разные по цвету и форме камни раздражать стали…
Так многие вопросы в жизни решаются, их обходят и забывают. Но это обман, они снова всплывают, только в иной форме, и все равно приходится решать…
Я спешил домой, фотки завтра посмотрю… Но утром не до этого, опаздывали в школу. Я жил рядом на другой улице, — близко, если через дворы, через два забора, в них дыры. Он часто опаздывал. Мы жили у моря. Прибалтика, ветер никогда теплым не бывает. Я мерз, злился, ждал его… Он все равно появлялся неожиданно, переводил дух, говорил – «опять я фотографии снять забыл … мать будет ругаться.» Его часто ругали, он школу не любил. Все умел делать руками, в технике разбирался, быстро соображал, но школу терпеть не мог. А я никогда не думал, люблю — не люблю… знал, что надо, и всё. Наверное, тоже не любил — слишком громко там, толкотня, постоянно приходится говорить, и отбиваться… Зато мы играли в фантики. Откуда только брались эти бумажки… От очень дорогих конфет. Но тогда мне и в голову не приходило — кто-то ведь ел эти конфеты. После войны!.. Нам с другом матери приносили подушечки, голые конфетки, с блестящими красными и розовыми полосками, иногда обсыпанные коричневым порошком, кофе с сахаром или даже какао. Мы сначала обсасывали конфетки, только потом жевали. Вернее, он жевал, а я – долго сосал, до-о-лго… Наверное, потому он стал поэтом, а я еле-еле выкарабкался из своих зарослей… и никогда стихов не писал.
А теперь уж… старики не пишут их, известное дело…
Мы шли в школу, рядом музыка, почти всегда с нами. Утром по радиоточке классика, играли оркестры. Это сейчас все поют, умеют — не умеют… а тогда даже на концертах чередовали голоса с играющими музыку людьми.
Мы шли, и с нами была одна мелодия. Каждый день. Или теперь так кажется? Неважно, когда что-то интересное рисуешь или пишешь, всегда преувеличиваешь, а как же!.. Я спрашивал у мамы, что это, она говорит – Болеро, был такой композитор Равель. А почему она на месте топчется? Мама усмехалась, не совсем на месте, но я не знаю, зачем он это написал, одна мелодия сто лет.
Не сто, конечно, но всю дорогу продолжалась. Я эти дома, заборы, камни на дороге, тротуары, садики, дворики, которые в сумерках еле видны, до сих пор помню. Хотя мы даже не смотрели, думали, редко говорили. Тогда дети были другими… послевоенные дети. А может кажется, уже не знаешь, как на самом деле было. Только помню – болеро, и мы идем, идем, идем в школу…
Болеро как жизнь. Одна и та же тема, а рост, развитие — усложнение оркестровки. И жизнь как Болеро, только в конце неясность ожидает. То ли обрыв на вершине усложнения, то ли снова все просто — кончается как началось…

Если сопернику или сопернице: сложный жест, от «вас я впервые вижю…» до дерзкого вызова, прямой угрозы.
Нюхать хвост самому себе — расписаться в поражении.
Нюхать землю перед соперником — тоже не простой знак, от тихого презрения до скромного торжества победителя.

…………………………..
БУКЕР — ШМУКЕР…
Загрустил котик — не взяли в Букер…
Десять тонн салаки проплыли мимо!
Потеря невосполнимая, скорблю вместе с ним.
Чем утешить кота…
— О тебе прочтут через тридцать лет, — говорю, — а может через сто про перебежавшего к вам вспомнят… Как про Феликса мы с тобой помним, а он уже сколько лет в земле, на берегу Оки лежит…
— Ну, ты дура-а-к,- он мне в ответ. — Ну, хотя бы сухого корма, этой отравы –дай!..

О том, что доминирует в искусстве сейчас, честно и точно написано в руководстве по сетевому маркетингу — на первой стадии продажи идет «битва за клиента».
Особенности продукта сообщают процессу некоторые тонкости, но не существенные, суть от этого не меняется — привлечь к себе внимание, убедить — и навязать.

……..
Названия были разные: в таких случаях или названий не надо, или ими заслоняются-маскируются…
Слова, все-таки, большая гадость

http://www.lensart.ru/entire-uid-10ce-sh-1.htm

////////////////
Нового мало, многие — варианты, но это заметно только автору, пожалуй 🙂

ВЕЧНАЯ ИСТОРИЯ

Снова всерьез обсуждается вопрос «дружбы с властью» — «она тоже человек», Вы ей улыбнитесь, и она Вам в ответ…
Доверчиво и ласково…
Вечная история. Ничему не учит. Одни ходили на расстрелы как на спектакли, другие кланялись, просили, некоторые пытались говорить «о вечном»…
Ага, улыбалась… Волчий у нее оскал — стоит только не угодить…
Художник и власть несовместны. Творческий человек не должен даже приближаться, мое глубокое убеждение, мой опыт.
Власть любит послушных. «Пишите про современность…» Но «пишите так, чтобы…» и так далее. Далее — не интересно.
Вечная история.
Не о чем художнику говорить с властью — с любой.
Когда-то с ненавистью это говорил, сейчас устало — то же самое говорю.

………….
Очень старая картинка, не смею назвать ее фотографией, но именно так начиналась.
Вариантов куча… Сейчас смотрю, и не знаю, что сказать. no comment — самое лучшее.

Июнь сложный будет, поэтому записи и картинки из сусеков, новые будут в июле (если погода позволит 🙂

Судьба старых котов на воле печальна. Я бы сказал — трагична, но чувствую сопротивление в себе. Не все нужно говорить вслух: в прозе, как в жизни, дело не в том, чтобы ВСЕ сказать, а в том, чтобы сказанное не рассеялось в воздухе как пар, как обычно бывает со словами, если их много и не точны. Лучше, если читатель сам додумает, чем всучивать ему настырно свое ощущение. Старые японские рассказики с обрывом в конце — пример искусства, которое не бросается на шею. А я только ученик. Люди учили меня разным вещам — и хорошим, и дурным, но не могли научить тому, что исподволь, незаметно и ненавязчиво доказали своими жизнями звери. Трагедию старости я почувствовал, общаясь со зверями, когда сама старость меня еще не касалась. В чем тут дело? Наверное, у людей больше запас, чтобы в старости извернуться и найти замены потерянному, которые, конечно, не то, но все же… У зверей потери незаменимы, все, что они имеют, настолько необходимо…

Литература не должна с ногами влезать в быт. Сморкаться, чесаться, мэкать, бэкать, материться, сюсюкать, обсасывать бытовые детали… Так называемая «сочность».
Любая деталь плоха, если не становится одновременно и символом=образом=иероглифом. Поэтому занудно и утомительно копаться вместе с автором в «мясе», кроватях, болтать ногами, болтать об «отношениях»…
Один образ, одна деталь, несколько слов — идеал.
Как когда-то Миша Рогинский смотрел мой «вид с моста» и деликатно заметил — «вам это еще рано, нет нужной степени обобщения…»

Н. Заболоцкий
«ПТИЦЫ»

Колыхаясь еле-еле
Всем ветрам наперерез,
Птицы легкие висели,
Как лампады средь небес.

Их глаза, как телескопики,
Смотрели прямо вниз.
Люди ползали, как клопики,
Источники вились.

Мышь бежала возле пашен,
Птица падала на мышь.
Трупик, вмиг обезображен,
Убираем был в камыш.

В камышах сидела птица,
Мышку пальцами рвала,
Изо рта ее водица
Струйкой на землю текла.

И сдвигая телескопики
Своих потухших глаз,
Птица думала. На холмике
Катился тарантас.

Тарантас бежал по полю,
В тарантасе я сидел
И своих несчастий долю
Тоже на сердце имел.

………………

1.Композиционный инстинкт, это главное. Сразу чувствуется, есть или нет.
Второе — откуда ощущение гламура. Не в выборе объектов дело, может быть грязная картофелина — и все равно гламур. Видимо, дело в особой «выровненности» по тону, и в цвете — когда, как говорил мне Е.И., — «чуть желтого, чуть красноватого, чуть-чуть всего, и получается — о!» Но только драмы и напряженности — нет как нет. Ведь попробуй усилить, возьми источник света посильней, и сразу возникнут задачи — как распространяется свет, как согласуются тона и цвета… Драма дорого стоит, усиление тут же ставит сложные задачи! Но без выразительности, усиления, без гиперболы — ничего нет — одна тухлятина. Есть драма — есть контрасты, борьба теплого и холодного, света и тьмы… Это дорого стоит, усилий и нервов, потому «мастера-фотографы» так любят ЯЙЦА, и белое на белом, и чтобы «все в тумане и дыму» — ведь сложные технические задачи позволяют уходить от сложной выразительности, и все кажется на месте, безумно симпатично и — красяво — жуть!
Не занимается искусство красотой: красота не цель, это одно из ощущений от выразительной и сильной вещи — ОДНО ИЗ… и только. В целом же — изо-творчество — внутренняя глубинная функция, оперирование образами, большими неопределенностями, это механизм внутренней нашей работы по поддержанию целостности личности, то, что логически-разумной работой не достигается. Равносильно уравнениям Ньютона — только для внутреннего мира. У каждого работает внутри.
Но художник отличается гипертрофией функции.

…………..

ЭТО, КОНЕЧНО, НЕ КОПИЯ — на тему

……………………
В 1997 году, (помню точно, тогда начинал свой альманах «Перископ» в Сети), меня попросил один большой любитель животных — @нарисуй мне двух играющих собак@.
Сначала я согласился, потому что люблю собак, отчего не нарисовать… Потом забыл, дела с альманахом съели время. А когда вспомнил, через год примерно, тот любитель и заказчик умер. Внезапно скончался, средних лет человек. Сейчас у нас смерть помолодела. Жаль, я так и не нарисовал для него. Стал перебирать наброски, и набрел на один — собаки не собаки, а какие-то существа, то ли играют, то ли дерутся…
Но слишком уж подробно выписаны глазки-лапки, аж противно. Я убрал лишнее Фотошопом, и остались — просто какие-то существа. Пусть будут. Я смотрю на них, и вспоминаю того человека. Ему бы не понравилось. И все-таки — вспоминаю. Умереть в сорок печальней, чем в самом начале жизни. Что-то начато, уже умеешь — и вот тебе раз!..
///////////////////

///////////////////////

Постепенно разучаюсь думать, отхожу от собственных пристрастий, страстей — чувствую свое родство с угасающим пейзажем, и этим дорогим мне старым зверем, который смотрит, видит… уходит от меня…
(памяти Феликса, моего любимого кота)

Рассказ был про цветок, который вдруг вырос на пустом месте, несколько лет вырастал, мучился… потом исчез:
…………………………….
Рассказ в английском переводе прочитал один умный человек, и спросил:
-А что, собственно, произошло?
Я не сумел объяснить. Рос, рос цветок, несколько лет возникал за окном, на совершенно пустом бесплодном месте, а в один год не вырос больше. Я его ждал, ждал, а его нет и нет…
-Зачем писать такие рассказы, в которых ничего не происходит?
Все больше склонен думать, что существуют расы людей, разделенных непроницаемой перегородкой…

То, что не добил телефон, доконает мобильник.

В начале 90-х останавливался в Таллине на пр. Маркса, оттуда шли к берегу. Там сосны, песок, туман над водой. С натуры не рисовал, потом, когда возвращался в Пущино — впечатления.
Ряды впечатлений. Первый ряд — то, что само возникает перед глазами. Пуговица на пальто, которое оставил в лаборатории в Ленинграде в 1966 году — деревянная палочка с глазами. Уезжая, оставлял вещи, зверей, людей. Литература — про все оставленное

Был у меня замечательный фильтр в Фотошопе, потом потерялся. Я вообще не любитель автоматики, если что изменяю на фотках, то вручную, мышкой-кисточкой, например, но этот фильтр был особый. Дома как бы прорастали плесенью, что-то удивительное творилось со зданиями… НО… если потерял, значит судьба. Ничего так просто не теряется. У меня с денежками всю жизнь правило: упала монетка — не поднимай, пусть катится в угол или под кровать. Это приятно — потом искать и находить. Прелести нищенской жизни. Впрочем, современным людям это не понять

Писать маслом как акварелью, а акварелью как маслом — манера не из лучших. Тёрнер мог, но это не значит. То, что позволено Юпитеру… Впрочем.. Я своим котам всегда говорю — «кушай, кушай, никого не слушай…» Такая у нас присказка живет.

Если долго заниматься одним и тем же делом, то постепенно уменьшается число людей, которым нравится то, что делаешь — они вымирают. Может, и не очень быстро, но так всегда кажется, когда умирают те, кому нравится, что ты делаешь. И тоже постепенно, но быстрей увеличивается число людей, которым ты не нравишься, хотя бы потому, что слишком долго занимаешься вещами, которые нравились тем, кто вымирает. Это раздражает… ну, то, что нравилось тем… и сами они тоже раздражают, хотя бы за то, что все-таки недостаточно быстро вымирают…
Особо не любят, если за свои занятия денег не просишь. Всегда многих раздражает, когда что-то делаешь с большой охотой — и бесплатно! Никого не убедишь, что неудобно за собственное удовольствие еще и денежку просить…
Портишь нам всю картину, говорят.
……………………………………………….
Без обратного влияния текста(картины, музыки, неважно) на автора — любое творчество теряет смысл.
…………….
…………………………………
Оказывается, полно закрытых текстов! И как хорошо, что не открытые были: почти все — минутные впечатления. У серьезных людей, коне-е-шно, вызвали бы споры. Истины в них маловато. А говорить, что истина больше не волнует… нехорошо по отношению к молодым, то есть, всем, кому нет шестидесяти. После шестидесяти серьезность как шелуха, отлетает куда-то, и уже все смешно… :-))))))))))))))))))))))))))))
Смешно и то, что эту шелуху, закрытые всякие мыслишки, я пытаюсь организовать во что-то цельное, ищу в них стержень…
Кажется, нахожу — это интровертная модель творчества для личного употребления.

От своих картинок устаешь почти как от самого себя. И все-таки не так, картинки отчуждаются, начинают жить сами собой. И все-таки — устаешь, потому что узнаешь в них себя. И не совсем прав, некоторые отходят далеко: или невдомек, откуда взято, или непонятно, как сделано.
Есть темы вечные и бесконечные, у каждого свои. Мои просты — прогулка да разговор. Гуляют со зверями. Иногда застолье, нищенское, простая еда. Если помещение, то подвал, огромный, в полутьме, со многими куда-то ходами, чтобы надежда выбраться все же была. Там сидят, спят, едят, и вся жизнь проходит. Похоже на подвал, в котором картины Миши Рогинского смотрел, его последнее пристанище до отъезда из России.
Но еще чаще, картины без людей — дерево, трава, река… Поваленный забор, дорога — заросшая, разбитая. Чем сильней заросшая, тем ближе и дороже мне, приветствую любую траву, прорастающую меж камней. Любое запустение, гибель асфальта, победу всего растущего свободно.

Почти каждый день перехожу дорогу, и у ограды детского сада в кустах нахожу молодого кота Брыську. Сынок известной мне кошки Зоси, о которой написано в повести «Последний дом». Зося погибла, а Брыську я вырастил. Он меня признает, но живет отдельно. Теперь он спасается в детском саду, через дорогу. Эволюция в лице, или в морде?.. кота Федоса доконала Брыся. Федос не дает приблизиться к дому. Он тоже бездомный, но у него богатый спонсор в соседнем доме, кормит тушенкой. Федос, благодаря тушенке, завоевал три дома, что стоят на площадке, в нашем треугольнике, о котором написано в повести «Остров».
Так вот, Брыська и Федос. Эволюция несправедлива к личности, она статистику любит, а какая тут статистика, на три дома два значительных кота осталось. Им хватило бы места, и кошек полно, но Федос не может остановиться. А при мне он на Брыську даже не глянет…. С виду лапочка, этот Федос, блестящий черный с белоснежной манишкой. Брыська тоже хорош, замечательный тигровый кот, но запуган смолоду. И я иду через дорогу, в кустах перед оградой детсада нахожу друга. Брысь зажат там с двух сторон, и ждет меня, в страхе, потому что вышел на передовую из зарослей крапивы. Сзади бушуют дети, впереди носятся железные повозки, наводят ужас. На нашей стороне вдобавок чинят асфальт перед домом, гремят и воняют. Невозможно попасть домой. А все преодолеешь, под окнами встретит Федос…
Я беру кота под мышку, несу через дорогу. Он до и дело пытается вырваться. Я знаю – побежит обратно в детсад. Днем да в панике… шансов вернуться у него немного. Теперь шины дороже кота – задавят и не остановятся. И я держу его крепко…
У самого дома расслабился, держу чуть-чуть, а тут собака навстречу! Брыська рванулся, решил по мне забраться повыше…
С трудом отцепил его когти от своей щеки. Но донес, пошел к соседке йод просить. Вернулся, Брыс в окружении домашних кошек, поглощен едой. Они его любят, но ему с ними скучно — поест и рвется на улицу. Наверное, все-таки, мечтает побить Федоса. Что сделаешь – эволюция.

Мне говорил учитель, глядя на некоторые натюрморты — «смотрите, тут можно сдвинуть…»
Если можно, то дело плохо.
Если б я учил детей рисовать… Какой из меня учитель! Но первое, что нужно — не «техника», не навыки, не опыт и умение. Первое — ОБОСТРЕНИЕ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ, свойство не профессиональное, а человеческое. В «идеале» — до оголенных нервов, чтобы каждый лишний миллиметр глаза резал, вызывал тягостное ощущение… у кого в груди, у кого в животе, неважно 🙂 В сущности, то же самое в прозе, ((и в искусстве в целом, мне кажется)): сказанное для форса, для «красот», и просто лишнее слово должно не давать покоя.
Не о себе, конечно, — об идеале.
Смотря через двадцать лет на одну картинку, вижу: собачка, бокал и нож, — не любят чернильницу, в чем-то обвиняют. И претензии серьезные… Неудача.

/////////////////
Тушь — и на кальке! Морщины кое-как разгладил… 🙂

///////////
Картинка и часть стола под ней, я еще печатал на машинке, иногда.
Но тут картинка главная — не узнаю! Где она, кому-то отдал или лежит в сусеках, куда уже подступиться духу не хватает?