Султан и Ассоль

................. Единственная фотография, где они вместе, я тогда еще мало фотографировал. У них была долгая любовь. Ассоль умерла, и Султан ушел из нашего дома, поселился в заброшенной котельне, которая называется "Крейсер Аврора" (за свои трубы, очень похожие), заглядывал к нам редко, и только в прошлом году вернулся в наш подвал.

между прочего, по ассоциации…

Мой учитель в науке Михаил Владимирович Волькенштейн когда-то рассказал мне, как он впервые приехал в Индию. Прилетели они ночью, их привезли в город, поселили в гостинице. Утром пришел сопровождающий, и они пешком отправились в Университет на конференцию.  Расстояние было небольшое, идти минут двадцать, и, конечно, М.В. предпочел пешком добраться. Так вот, он шел и смотрел по сторонам. Это настолько захватило его, что двадцать минут показались ему часами. М.В. был яркий талантливый экстраверт. Всё, что он узнавал или открывал в науке,  тут же спешил сообщить людям. Когда он работал в физике, в оптике, в теории полимерных структур, его выручала отличная подготовка и большие способности исследователя. Огромный труд трех физиков Эльяшевича, Степанова и Волькенштейна по оптике был действительно уникален и полезен нескольким поколениям ученых. Потом М.В. увлекся биологией, но здесь стремление "тут же донести" стало подводить его. Он, действительно, предложил несколько интересных приложений физики к биологическим структурам, например применил эффект Фарадея, дисперсию оптической активности и круговой дихроизм к гемсодержащим белкам, получил много интересной информации. Но в свои огромные книги по биофизике он включал всё, что увидел и узнал - и действительно новые разработки, и результаты частного характера, и вещи, давно известные биологам, он ведь был новым в этой области человеком, и все казалось ему интересным. 

 

попался на глаза (из романа Vis Vitalis)

весь фрагмент:
http://www.periscope.ru/tallinn.doc

////////////////////////
Придя значительно раньше отправления, он нашел свое место и, уже весь в себе, сосредоточенно смотрел на грязный мокрый асфальт с припечатанным к нему окурком. Он рвался поскорей обратно, чтобы все изменить! Куда? зачем? что делать? - он не знал, но терпеть и ждать не мог.

Поезд заскользил вдоль перрона. Никто не махнул ему вслед рукой, не улыбнулся, и хорошо - он не хотел взваливать на других даже часть своей ноши. Я сам, сам! Он давно был в одиночестве, потому что людей, как самостоятельных существ, не воспринимал. Нет, легко привязывался, увлекался, но... другой казался ему продолжением собственного пространства: его несостоявшимся прошлым, его будущим в разнообразных ракурсах, в другом времени... Он нашел в себе и жадность Фаины, и мелочную гадость Ипполита, и патологическую обстоятельность, и страсть к безоглядному обжорству и пьянству, и тщеславие, и многое другое, что видел в окружающих его персонажах. Потому и видел, что узнавал свое. И таким образом мог понять другого. То, что он не мог приписать себе, обнаружить в своих закромах хотя бы под увеличительным стеклом, вызывало в нем глухое непонимание и недоумение. Мать, отец, Мартин всегда были его частями, частицами, а после смерти перешли в полное распоряжение - он принял их окончательно, боролся и спорил с самим собой. Какими они были - живыми, он не знал, и это иногда ужасало его, как может ужасать жизнь в мире теней. А вот с Аркадием все пошло не так. Почти сразу разочарование: лагерные истории надоели, собственное пространство не расширяется, новых ракурсов не предвидится... Старик оставался со своими глупостями, смешными страхами, дикими увлечениями, невежеством с точки зрения современной науки... Потом что-то начало смещаться - непостоянство Аркадия, его смешные и неуклюжие выходки, искренние слова, готовность всегда выслушать, накормить, помочь, утешить, их долгие беседы ни о чем, раздражавшие Марка, и в то же время такие необходимые... и главное, неизвестно отчего вдруг вспыхивающая жалость, недостойная сильного человека - то к согнутой спине, то к случайному слову или жесту, то к улыбке - все это вытащило Марка из его постоянной скорлупы; перед ним был человек в чем-то очень похожий на него, близкий, но другой, другой!.. Не вписывался в чужое пространство: выпадал - и оставался. Марк даже принимал от него слова утешения и поддержки, потому что чувствовал себя сильней старика. "Не так уж мне плохо, - говорил он, карабкаясь по темной лестнице, - вот Аркадию плохо, а он все равно жив, и даже веселится..." Он возвращался от Аркадия, будто выплакавшись, обретя мир под ложечкой, где жила-была его душа.

Он, конечно, не верил в нее, отдельную от тела субстанцию - смешно даже подумать! Не верил, но все равно представлял ее после своей смерти - трупиком с ободранной кожей и замученными глазками... "Это навязчивое желание представлять себе несуществующее, плодить иллюзии и заблуждения, и погубили во мне ученого, который обязан разводить далеко в стороны то, что есть на самом деле, и что копошится, колышется во мне самом..."

Он вспомнил, как говорила ему Фаина - "у тебя раздвоение души, ты не живешь мыслью, врешь себе... а вот я - живу..." - и тут же страстно грешила, объясняя это долгим воздержанием, тяжелой жизнью в молодости, постоянным умственным напряжением, от которого следовало отвлечься, любовью к сладкому, своей подлостью, наконец, интересом к нему - "ты забавный, молодой, страстный, как с цепи сорвался, дурачок..." И всю эту кашу считала разумным объяснением!

Теперь он видел, что ничуть не лучше ее! Где же, в каком мире живут люди?