ЗАПИСКИ ЗИНОВИЯ БЕРНШТЕЙНА

Одному проводить огромный конкурс коротких рассказов (более 500 текстов) - идея не из лучших. http://www.periscope.ru/afo.htm Не расчитал силёнок, конечно. И я придумал себе напарника, старого филолога Зиновия Борисовича Бернштейна, выдумал ему биографию, и мне сразу стало легче. Зиновий даже дал интервью в "Тенетах". Потом меня ругали за мистификацию... Привожу с небольшими сокращениями это интервью, в нем нет вопросов, но все ясно из ответов. .................................................. Меня зовут Зиновий Борисович Бернштейн, я родился в Таллинне в 1925 году. Тогда, как сейчас, Эстония считалась самостоятельным государством. Я вырос в русскоязычной, как теперь говорят, семье, мой родной язык русский. До войны в Эстонии было пять тысяч евреев, это были коренные жители. Почти все жили в столице, многие знали друг друга, были в родстве. Мать разошлась с отцом, когда мне было пять лет и уехала со вторым мужем в Германию, потом они погибли в концлагере. Я остался с отцом в Эстонии. Он был мелким предпринимателем, часовщиком и ювелиром, его магазин находился на улице Виру в самом ее начале, там где две башни и остатки ворот, в этом же доме мы жили. Кто был в Таллине, знает это место. Во время налета в марте 1944 года советская авиация превратила центр Таллинна в развалины, нашего дома не стало тоже. Когда мне было 12 лет, мы ездили с отцом во Францию. Заграница, помню, меня не удивила. Таллинн до войны называли "маленьким Парижем", лучшего места я не увидел. Отец зашел к Бунину, и я с ним, надо было передать письмо и посылочку от знакомого из Эстонии. Бунин встретил нас серьезно и холодно, беседа продолжалась несколько минут. Я запомнил, что раковина в комнате, старая и ржавая. Отец сказал мне, что он великий писатель, я не поверил. Началась война, мы с отцом и его братом Иосифом едва успели выбраться из Эстонии. Плыли морем, меня рвало всю дорогу. В середине пути нас разбомбили немецкие самолеты. Я помню взрыв, и что оказался в воде, она обжигала, была осень. Я не мог дышать и скоро потерял бы сознание. Повезло – меня подобрал катер, спасли Иосифа, а отец утонул. В Лениграде я жил у родственников отца, через месяц тетка, военврач, сумела отправить меня в Свердловск, где жили наши друзья. Иосиф остался в Лениграде, он погиб во время блокады. В Свердловске я учился в фельдшерской школе, потом меня мобилизовали в эстонский корпус, который был сформирован из эвакуированных из Эстонии. Когда я добрался до своей части, Таллинн уже был взят, корпус расформировали, а меня, как фельдшера, направили работать в военный госпиталь, он находился на краю Кадриорга у самого моря. Берег был изрыт окопами и воронками, подойти к воде трудно. Солдаты и матросы лечились, и дрались между собой. Побеждали обычно моряки, они были отчаянней. Нашего дома не было, я жил у родственников. Когда война кончилась, я поехал в Лениград учиться, меня привлекали русский язык и литература. Поступил, и учился три года. Тяжелое время, я недоедал, заболел туберкулезом. Пришлось прервать занятия на год, потом я продолжил учебу и получил-таки диплом. Жить в Лениграде мне было негде, да я и не хотел - город вызывал у меня тоску, после уютного Таллинна он был страшен, мрачен. Мне нравились русские люди больше, чем холодные чопорные эстонцы, но меня тянуло обратно, и я вернулся. В Таллинне работы не нашлось, жилья не давали, и я много лет работал на востоке Эстонии, в Кохтла-Ярве и других шахтерских городах, а также в Нарве - учителем в школе, потом редактором в местной газете, в журналах, писал статьи, защитил кандидатскую диссертацию по Герцену, и в конце концов переехал в Таллинн. Лет пять тому назад мне пришлось продать квартиру, плата за нее превышала мою пенсию. Мне помогли друзья, я купил в пригороде Таллинна Нымме первый этаж крошечного домика. Здесь у меня две комнатки и что-то вроде передней, в ней газовая плита с баллоном. Наверху старик-эстонец, мы с ним не друзья, но в хороших отношениях. Он говорит, "при русских было лучше", я не знаю, сложный вопрос. У меня кошка, у него собака, они дружат. Несколько лет тому назад мы решили поставить телефон, а потом у меня случились "шальные" деньги, я купил подержанный компьютер и модем к нему. Интернет смотрю с трудом, но почта своя имеется. Всю жизнь я много читал, теперь чтение дается трудней. Мало интересного. Что-то происходит с возрастом, может быть, становишься недоверчивей. Но это особая тема. Что же касается прозы в интернете... Прав Дмитрий Кузьмин, никакой особой интернетской литературы нет, она не зависит от "носителя". Считать достижением перекрикивание друг друга в толпе, молодежные тусовки в гостевых книгах?.. Немного напоминает мне бригадный способ обучения, который одно время. процветал в России. Очень быстро оказалось, что одни учатся, а другие едут на их шее... Проза в Интернете пестрая. С одной стороны - масса халтурщиков и графоманов, с другой, следует признать, многие молодые люди неплохо пишут, то есть, владеют словом, формой, интересно и остро выстраивают сюжет. Беда в том, что в большинству из них нечего сказать. Я имею в виду не слова, которых, наоборот, много, а выразительный художественный ряд, образы и картины, которые говорили бы о серьезных, глубоких вещах, а не мерзость, или убогие рассуждения, или "хохмес" (голым задом на сковородке, как в рассказе Пелевина), или "житуха, как она есть", или "КВН", "физики шутят", мелкие стишки, неважная имитация японцев... Причин много, но это не на полслова разговор. Некоторые утверждают, им безразлично о чем писать, важны только "свойства текста", они работают с текстом. Часто они лукавят, выбирают темы и сюжеты, которые должны привлечь читателя, удивить, шокировать, оскорбить... Стремление привлечь к себе внимание любым путем всегда было признаком "дешевки", так оно и остается. Другие говорят, что важно иметь "концепцию", главное, чтобы была интересная "придумка". Придумывают и поэты, и прозаики, и художники. Многие из них люди рационального склада, или им трудно искренно сказать о себе, раскрыться, что ли... Причин много, а результат один - "придумки" быстро умирают, разве что хлеб для искусствоведов, а проза и поэзия как была, так и остается, и ее читают. Третьи считают, что писателю позарез необходим богатый жизненный опыт, он должен изваляться во всех мерзостях жизни, а потом уж лепить прозу, скрепляя правду мастерством. В ответ на это приходят в голову Кафка и Пруст, которые были отличными писателями, и Лондон, который так себе, или Горький... В прозе герои могут талантливо сморкаться и плевать на чужие лысины, а могут этого вовсе не делать. В живописи есть искусство "обманок", в нем мало общего с хорошей живописью, обычное ремесло. То же относится к прозе. Несколько слов об "авангарде". Исследование оврагов и тупиков дело интересное, но самоубийственное. Не стоит, мне кажется, переоценивать изменения. Принципы восприятия художественной вещи со времен наскальных рисунков мало изменились ( например, восприятие цельности: все та же "гроздь винграда", темное и светлое пятно... вход в пещеру и выход из нее...). Никто не станет выражать свои чувства через черный квадрат, слишком мало чувственных ассоциаций, а те связи, которые возникают, ведут в другую область, далекую от чувств. Но это слишком большой и серьезный разговор. Так сложилось, что у компьютеров раньше всех оказались инженеры и физики. Среди них были люди, искренно любящие литературу, и они, наконец, получают возможность высказаться! Здесь никто их не унижает и не отшвыривает, как это делают в редакциях. Но способных к слову людей не так уж много. Способность эта не зависит от образования - почти "физиологическое влечение". Чтобы получилось интересно, нужно еще многое, но это самые общие человеческие свойства. Чувство меры и равновесия, например, тонкое восприятие ритма, повышенная чувствительность к звуку. (Это одинаково относится и к писателям, и к поэтам, и к художникам, к музыкантам. Вообще, принципы устройства художественной вещи в основе своей единообразны, неважно, из слов она или из музыкальных звуков, из красок или глины. Но это долгий разговор.) Еще желательно не быть дураком, они не умеют распорядиться своими возможностями. И нужно иметь тонкую кожу, это самое тяжелое условие. Есть и другие важные вещи, о которых кратко не скажешь. Например, особое качество - "не от мира сего". Нормальные люди решают свои трудности, противоречия, конфликты - в реальной жизни, умом, руками или кулаком, а здесь человек садится и пишет. Теперь пиши, что хочешь, но не могу сказать, что от этого возник особый "подъем литературы", как некоторые заявляют. Появилось много мусора и мерзости, это бросается в глаза. (Все-таки культура стоит на запретах, а мы, отталкиваясь от самых примитивных и глупых из них, впадаем в другую крайность. Не стоит забывать, что, отметая внешние запреты и честно следуя своим чувствам, пристрастиям, убеждениям, художественному видению, мы не приходим к свободе, ничуть! Чем честней, тем несвободней... от самого себя. Парадоксально, но пройдохи, которые сегодня могут так, а завтра наоборот, свободней! Я вообще с недоверием отношусь к крикам о свободе. Но это опять долгий разговор.) Но и не могу утверждать, что "литература пропала". Слишком мало времени прошло, язык несколько огрубел, обеднел, да, но он огромен и глубок, посмотрим, что будет лет через 50. Впрочем, кто посмотрит, а кто и нет. Мне пишут молодые люди, присылают прозу и стихи, многие спрашивают, есть ли у них способности. Если есть, то они будут писать, только скажи им! Не знаю. Я уже говорил об общих основах, которые в глубине любого вида творчества. Сказать, есть это у человека или нет, трудно, часто невозможно. Некоторые пишут плохо, просто отвратительно, не потому, что совсем не способны. Бывает, не хватает культуры и вкуса, многие люди искренно считают, что надо писать выспренно, "красиво". ((Эстонцы называют такое блюдо manna-kreem, приторная взбитая манная каша. Или вот надо им писать "круто", все словно помешались на этом словце! Почему круто, а тонко нельзя? Не услышат? Обязательно надо так закричать, чтобы обернулись - вон на столбе, кричит! Снял штаны и орет изо всех сил... )) Иногда достаточно обратить внимание на это. Так что насчет способностей мало что знаю. Однако есть два признака, в которых я до сих пор не усомнился. Первый: человек годами пишет дневник, и не формально, а бежит в нетерпении к столу, ему важно записать. И второй: человек, поссорившись с кем-то или поспорив, предпочитает написать письмо, иногда сразу после разговора или не дожидаясь следующей встречи. Не всегда из них получаются писатели, но пишущие люди - уж точно, для них слово важней встречи и разговора. Я отвечаю всем, кто мне пишет, присылает прозу и стихи. Если не знаю, что сказать, так и говорю - не знаю. Стараюсь найти сильные стороны автора. Человек может полжизни пройти, прежде чем поймет свои возможности. Чуть-чуть подтолкнуть иногда помогает. Я никогда не выставляю оценок, тем более, не говорю - "есть способности - нет способностей..." Нравится человеку - пусть пишет. Случаются удивительные вещи ("Мореплаватель" в "Новом мире", история "старшего брата Конецкого" например). И с графоманами надо осторожней быть. Когда писатель стоит перед новой задачей, он в какой-то степени и графоман, и дилетант, а если ни капли робости - то ремесленник. Для одних проблема - о чем писать. Это было всегда. Пруст годами ходил и приговаривал -"надо что-то написать..." Потом все же писал. У других словесный поток, им кажется, что все их внутреннее содержание, в словесной форме, достойно внимания читателей. Они готовы писать о своих испражнениях, как Дали, и о том, как наложили в штаны, как неловко переспали... Это было всегда, периодами, потом распущенность снова сменяется строгостью нравов. Я смотрел хит-парад "золотых пластинок" - наши еще раздеваются, а на западе лучшие уже оделись, и выглядят строго и скромно. Что ни говори, а от века остается несколько имен и несколько книг, потом "второй круг" - еще десяток, их читают. Почему? Я думаю, важно, чтобы на странице было кого пожалеть. В самом широком смысле, конечно. Никакие изыски не могут скрыть внутренней пустоты и холода, они всегда проявляются. Можно очень умело, с понимание звука и ритма, написать, как растираешь окурок о мокрую мостовую. Быстро надоедает. Мне возразят - не каждый может писать "нетленку", как теперь говорят. Но стоит стремиться. Как говорил один ученый - "идешь ловить рыбу - возьми самый большой крючок". В целом проблема не профессиональная: мастерство, сделав все, что может, отворачивается, и проступает наше "человеческое лицо": что мы есть, то пишем и рисуем, с "адекватной" лицу глубиной и выразительностью. Моэм говорил, что годам к сорока это проясняется. Банкротство в этой сфере имеет тысячу лиц... опять долгий разговор!.. Мне кажется, сейчас картина того, что делается, сильно искажена. На поверхности те, кто громче кричит и сильней толкается, кто лучше угождает вкусам большинства, активней "тусуется" в своем кругу. Так было всегда? Конечно, но сейчас появились огромные возможности тиражировать самого себя - технические средства развились необычайно. Морочить читателя сомнительными изысками и "придумками" штука опасная - можно вовсе потерять его. Люди легковерны и внушаемы, если им говорят, что настоящий поэт тот, кто напишет 28000 виршей за какой-то срок, то многие верят. Но эти строчки быстро забываются. Им говорят, что теперь "все можно", нет ни моральных запретов, никаких нет - они охают и ахают, но читают, чтобы не отстать от времени, про то, как лучше распилить человека, и сколькими способами можно "трахнуться", например, через дырку в черепе. Это надоедает, авторам снова приходится ухищряться, что-то придумывать, и они в этой гонке истощают свои способности, развивают совершенно другие, и все дальше отходят от литературы. Этому находится миллион объяснений, и неглупых: время новое, старая литература исчерпала себя, надо "слить искусство с жизнью", или, наоборот... И вдруг выплывает имя, книга... оказывается, был, сидел себе молча и писал. Люди, сидящие в редакциях, связаны между собой, хвалят друг друга и получают премии. Конечно, не все, но многие. Они варятся в узком кругу, заняты своим выживанием и глухи к "потоку", из которого раньше все же единичные вещи выуживали. Очень многое держится на отдельном человеке, умном и порядочном редакторе, который сам ищет талантливого писателя. Таких редакторов всегда было мало, и сделать они могли немного, но все же делали! Где они теперь? Пока, что бы ни говорили обитатели интернета, напечатать на бумаге остается мечтой, но долго ли так будет, если журналы не изменятся? Денег мало? Не только в этом дело. Думаю, со временем шансы "носителей" слова уравняются. Для этого необходимо, чтобы в интернет пришли профессиональные литераторы высокого уровня, так оно понемногу и происходит. И чтобы читать электронную копию было значительно дешевле, чем приобрести книгу, остальное дело привычки. Ностальгия по книге останется, но бумага дешевле не станет. Что Вам еще сказать? Когда тебе столько лет, многое уже кажется неважным. Вот еще что. Русская культура, и литература в частности, весьма оригинальна и глубока, но хрупка и уязвима, это очень тонкий слой на поверхности океана людей, который питает, да, но этот же океан в один момент может разрушить. Так получилось, что океан этот часто недружественный и даже враждебный своей культуре. Не везде так, например, в Китае можно выделить целые культурные эпохи, века, когда писались сотни великих произведений - книг, картин, слой этот основателен и надежен, хулиганскими наскоками разрушить его не удалось. У нас многое уже потеряно и разрушено. Люди, которые пишут по-русски, мне кажется, должны чувствовать ответственность - в первую очередь перед своим языком. Всего Вам доброго. З.Б.Бернштейн Таллин-Нымме 1999г.

ПРИЗ МАСТЕРУ

........................ Когда я вел конкурс короткого рассказа в Интернете http://www.periscope.ru/afo.htm то придумал вот такой значок, для самого лаконичного автора. Потом забыл о нем, а недавно откопал.

ШТАНГИСТ СААР

................................ Вижу, он подходит к зданию, плавно и быстро несет короткое квадратное туловище. Невысокого роста человечек, а руки толщиной с мою ногу, ноги… как мое туловище! Не преувеличивай. Ничуть, грудная клетка полтора метра в окружности. Шея… Хватит, это штангист Саар, чемпион. Мой мучитель идет. Я сижу на скамейке перед учебным корпусом, на первом этаже спортзал. Семестр кончается, мне нужен зачет, а я на занятиях почти не был. Казалось, успею, есть дела поважней. Саар не переносит табачного дыма. Однажды пришел в студенческий клуб, говорят, обломки мебели потом увозили... Врут, конечно, но он может. Но вообще-то он смирный. Он ведет физкультуру. Вошел… Пора идти, объясняться с ним. - Медик, второй курс? Где список… как тебя?.. Он долго водит громадным пальцем по списку, я смотрю на его склоненную голову… Ему нет тридцати, а он уже лысеет. С близкого расстояния он просто необъятен. Говорят, нога у него толще, чем была у Луриха. Саар много лет побеждает всех. Он лучший среди гиревиков. Мне двумя руками не оторвать от пола гирю, которую он вздергивает высоко над готовой… Зачем ему с нами возиться? Кушать надо, вот и возится. Если б он жил в средние века, представляешь? Что бы Саар сделал со Львиным сердцем… Голыми пальцами бы разорвал. Тем более, говорят, эти рыцари были крошки по сравнению с современными людьми. Саар тоже невелик ростом, но зато сам себя шире. Лошадь бы испугалась, понесла… Не понесла бы, он не то, что лошадь, тигра бы остановил! Откуда тигр, что ты мелешь... Но из Львиного сердца точно бы котлету сделал… - А, вот! - Он откопал-таки меня, в первые дни я его разик навестил. - И ты хочешь зачет? Он смотрит на меня доверчивым ясным взглядом. Он меня даже не презирает. - Куришь, наверное? - Не, не, ни в коем случае! - Не кури. И вообще, пойми, дело не в силе. Собой управлять… Не унижаться… Достоинство… Оказывается, он философ. Вообще-то он добряк. Что он делает, когда не возится с такими дохляками, как я, и не поднимает железо? Трудно представить, что Саар женат. Выдержать на себе этот шкаф… Но говорят, есть жена, и дети… двое, мальчик и девочка… - Становись к железу. Отработаешь восемь занятий. Вижу, не силач. Тебе скидка, потрудись до пяти. От двух до пяти! Но это зачет, уж я как-нибудь… Иду в угол, там уже двое, перед ними штанга для детишек, голый, можно сказать, прут. Саар гуманист… Эти филологи совсем слабаки, так что я успокаиваюсь, как-нибудь получу зачет. Главное, не спешить, не спешить… Саар любит гири, возьму-ка я гирю… Саар занялся группой, возглавляет перебежку, потом они бегут на улицу, и мы можем передохнуть. Потом он появляется снова, у них в плане брусья и длинная кожаная лошадь. А у нас только железо… Через полчаса Саар подкатился в наш угол, отпустил филологов с зачетом. - А ты еще подергайся, тебе полезно. Да-а, полезно… Через час обнаруживаю, мне нравится здесь. Еще немного, и запишусь к Саару, буду ходить к нему два раза в неделю, стану штангистом… нет, гиревиком!.. - Ну, хватит, парень. Не заметил, как он подошел. Он ниже меня, но в три раза шире. Похлопал по плечу, говорит: - А ты мог бы… если б захотел… В легком, конечно, весе. Где зачетка?.. А то приходи. Я убегаю с зачетом. Иду и думаю. Хорошо бы… Запах пота и железа, азарт и расчет. Сильней всех на свете… ………………………….. Потом забуду, насядут новые дела, нервные, сложные… Саар умер, не дожив до сорока лет. Порок сердца, с детства. Я слышал, говорили, зачем? Выбрал бы полегче… Умники, понимаешь… Идите к черту. Для меня его рекорд не побит. Собой управлять. Достоинство. Идите к черту…

ВОСПОМИНАНИЯ О КРЫМЕ

..................................... Из серии примерно одинаковых по композиции рисуночков. Перо, кисть-чернила или тушь - довольно плотно, и акварель или цветная тушь - прозрачно-жидко (здесь как раз не очень, поищу другие).Вот! ....................... В общем, уход от непрерывности по тону, что ли... К вопросу о свободе. Тогда мне так ЗАХОТЕЛОСЬ, и всё, я ни черта не знал и не умел. А потом я узнал о увлечениях Ван Гога японцами, уплощенным рисунком, и понял, что интуитивно мне хотелось именно "уплощения", ухода от немного банальной "перспективы", от культурных многоплановых работ типа весьма тонких акварелей Волошина, на которых Вы можете выделить до десяти "планов". Потом я прочитал про "планы, планы!" Сезанна, про его стремление к дискретности изображения... Ничего я, оказывается, не открыл, а следуя собственному желанию, пришел к чему-то довольно известному, а если зернышко внес свое - и то вопрос, и то бы здорово!