ПОВЕСТЬ «СЛЕДЫ У МОРЯ» (некоторые главки)

Небольшая история, рассказ мальчика о первых годах после возвращения в Эстонию, в 1944 году. Попробую вывесить главками, начало подробней, дальше - реже. ............................................. МЫ ВЕРНУЛИСЬ Утром мне бабка дала геркулесовую кашу с противными шелушками, очень колючими, я их долго выбирал, бабка говорит, что ты копаешься, сейчас папа за тобой придет. Он рано ушел на работу, специально, чтобы освободиться до обеда, пойти с тобой к морю. Я знал. Мы недавно приехали, я еще не видел город, даже на улицу не выходил. Папа говорит, опасно, подожди. Еще война. Я спросил, где она, он говорит - далеко, в Германии, врага добивают в его логове, но все равно, много бандитов, особенно по вечерам. Мы живем у дяди Бера, папиного брата, потому что папину квартиру разбомбили. Папа ходил узнать, что нам теперь дадут. Пришел, говорит, нечего надеяться. А что сказали, спросила мама. Ваши русские все разбомбили, поезжайте к ним. Теперь мы ждем пока нам вернут бабкину квартиру, будет суд. В нее вселились эстонцы, пока нас не было. Мама говорит, выиграем, папа партийный, воевал, и все документы у нас. И папа договорился с теми, кто занял. Значит, суда не будет, спрашивает бабка. Будет, они согласны освободить, но чтобы им дали, куда выехать, папа говорит. А у них нет? Они из подвала. Спорить не будут, если вещи, которые у вас были, оставят себе. Пусть, бабка говорит, я не против, только бы память отдали. Я потом спросил маму, что за память. Альбомы, небольшие вещи, напоминают о моих братьях. Здесь были немцы, мы успели уехать от них, жили в Чувашии, в деревне, а папа был на войне. Я спросил у мамы, в первый день еще, почему дядина квартира цела, и вещи все на месте. Она засмеялась, здесь жила старуха Хансен, мать дядиной жены Альберты. Она не еврейка, она немка, у нее с немцами трудностей не было. Какие трудности? А у нас были? У нас были бы, и еще какие… и у дяди тоже, поэтому мы все уехали, правда, они на юг, в Ташкент, а старуха осталась. А как же Альберта, она поехала с дядей? Она, да, уехала, но с другим дядей, Томасом, ты его вчера видел. Теперь все вернулись и живут в одной квартире - дядя Бер, правда, сейчас он в другом месте, его жена Альберта с Томасом, старуха Хансен, и мы - я, папа, мама и бабка, мамина мама Фанни Львовна. У всех есть, где жить, и еще осталась общая комната, огромная, с круглым столом, картинами на стенах, вот такая большая квартира у дяди Бера. Мы вчетвером в одной небольшой комнате, но мама говорит, и это хорошо, другим приехавшим совсем негде жить. Нам повезло, она говорит, дядя Бер младший папин брат, он папу всегда любил. Он теперь военный прокурор, работает в другом городе, Тарту, приезжает домой по субботам. А Томас здесь все время живет, с Альбертой в одной комнате. Бабка говорит, Бер слабохарактерный, Томаса нужно гнать, с Альбертой вместе, если она от Томаса не отстанет. Они подружились в Ташкенте, пока Бер был на фронте. Ах, мам, отстаньте от них, они сами должны разобраться, говорит мама, вот Бера переведут в Таллин, тогда и разговор. А пока мы вот так живем.

1985-ый (Окончание)

*** Несколько лет я жил, не переходя через "зеленую зону", туда, где стоят институты. Я не прочитал с тех пор ни одной научной статьи, забыл о науке. И о людях, которые в тот летний день 85-го года "решали мою судьбу". Но я жил с тяжестью - своим резким уходом обидел М.В. Незадолго до его смерти я написал ему, и послал рукопись своей книги. Я не пытался объяснять, почему научное творчество больше не удовлетворяло меня. Он бы, конечно, не согласился, может, обиделся бы, а спорить с ним я не хотел. Несмотря на свою широту, он был "создан" для науки, все его экскурсы в другие области поражали своей беспомощностью. В науке неопределенность - пробел в нашем знании, в крайнем случае, икс, с которым нужно повозиться, прежде, чем окончательно "разоблачить". Меня же все больше занимало то "оперирование неопределенностями", которым мы занимаемся в жизни, в себе, и в искусстве, конечно, - везде, где имеем дело с бесконечными, неразрешимыми проблемами, с вещами не имеющими перед собой предела, "оригинала", каковым является природа для науки. За отказ от объективности приходится платить - потерей "всеобщности", несомненной значимости для всех того, что ты делаешь, обязательности твоих истин, как, например, обязательны для всех законы Ньютона, даже если не знаешь их... и не обязательны картины Ван Гога - можешь их не любить или просто не знать, и твоя жизнь будет продолжаться, пусть чуть-чуть иная, но ничего страшного не произойдет. Передо мной возник вопрос - что тебе дороже и интересней - объективный мир вокруг тебя или твое восприятие мира... М.В. бы, конечно, не принял такой альтернативы - "глупый вопрос!" Действительно, не очень разумный. Большинство людей удачно совмещают оба эти, как говорят в науке, подхода. И слава Богу, я рад за них, но сам так не сумел. Но это уже другая тема. - Что я думаю о жизни... - задумчиво говорил М.В., выпятив нижнюю губу, как он обычно делал при важных решениях, - начнем с того, что Вселенная расширяется... Вот-вот, его Вселенная расширялась. Моя же, как оказалось, не имела к этому физическому процессу никакого отношения. Поэтому он был ученым, а я - нет, хотя много лет пытался, не понимая, почему не получается. Он похвалил рассказы. Выслать ему книгу я не успел. О его смерти я узнал через несколько месяцев после события. Несколько человек повлияло на все направление моей жизни - мать, мой первый учитель биохимии Эдуард Мартинсон, и Михаил Владимирович Волькенштейн. Наша жизнь, при всей ее кажущейся хаотичности и аморфности, довольно жестко "структурирована" - есть такие узлы, перекрестки, моменты, когда вовремя сказанное одно слово может многое изменить, а в другое время кричи не докричишься. М.В. оказался там, где мне было нужно, и сказал свое слово. Парадоксально, быть может, но факт: он, сначала вовлекший меня всерьез в науку, ускорил и мое "отторжение" от нее. Я слушал его сначала с восторгом, потом спорил, отталкивался - и выплыл куда-то совсем "не туда"... Огромные тома забудутся, скромные "соображения по поводу" будут погребены. Останется - что? Улыбка, теплота, несколько слов... Вот он, красивый, с трубкой в зубах, значительный... знает это и красуется... входит в Институт высокомолекулярных соединений, подходит к будке вахтера, картинно стоит, просматривая почту... Вот, слегка навеселе, с какой-то красивой высокой женщиной идет мимо меня, сгорбленного над пробирками, наклоняется, блестя глазами, подмигивает: - Дан, у меня есть поллитра отличного фермента... Я, конечно, злюсь на него - добываю миллиграммы настоящего кристаллического!.. как он смеет сравнивать со своим коньяком!.. И достаются мне эти крохи ужасным многодневным трудом, а он, видите ли, порхает тут... Но не могу не улыбнуться.