Рубрика: Uncategorized

САТИР И НИМФЫ


………………………….
Старик-сатир рассказывает нимфам небылицы о прежних временах
Старики искренне полагают, что знание прошлого важно для человека настоящего, и даже будущего. Ничуть! Глупости прошлого только изменяют сегодняшнюю среду обитания, но не нас: ошибки прошлого повторяются в завидной последовательностью, и снова изменяют среду. Таким образом удается изменять мир, и оставаться в нем с прежней глупостью.

Если визионерство Эль Греко скрестить с основательностью Пруста, то получится то самое.
Если отношение к свету Рембрандта скрестить с отношением к цвету Сезанна, то получится то самое и еще немного сверх того.
Если дневные наблюдения скрестить с ночными видениями, то можно и остановиться, вздохнуть с облегчением, помереть спокойно.
Вообще, помереть вроде бы не проблема, но как представишь себе…
Убегаю, улетаю, лечу все выше, все пропало внизу, надо мной темнота… Возвращаюсь, пробираюсь украдкой, смотрю в окно — девочка, женщина, старый пес, старый кот… как я мог умереть!..
Придти нельзя, уходить нельзя, сказать нельзя и молчать нельзя. Тело тяжелеет — воздуха нет, все плывет, все чернеет — и радости нет, и боли нет — тело стареет. Душа времени не знает, что помнит — то есть, чего не помнит -того и не было. Вчерашний взгляд… светлое дерево в сумерках — в самом начале… Потом?.. вошел в комнату, тепло, тихо, лег на пол — наконец, один…
«Нет, ты сошел с ума…»
Оставь, оставь, не трогай этого…
Да, душа времени не знает, но она — отягощена. Живем еще, живем, стараемся казаться бесстрашными, трогаем безбоязненно, шумим, рассуждаем… уходим с мертвым сердцем… ничего, ничего, потерпи, пройдет. Тоска нарастает, недоумение усиливается — и это все?.. Где пробежал, проскакал, не заметил?.. Ветер в лицо, скорость, размах, сила — все могу, все вынесу, все стерплю…
Утром очнешься, подойдешь к зеркалу:
— А, это ты… Ну, что нам осталось…

МЫ В ПАРИЖЕ


ЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮ
Давным давно была такая серия, слегка ироничная, пожалуй. Тогда Париж не то, чтоб мечтой был… просто все закордонье было недоступным, меня в родную Венгрию не пускали, казался неблагонадежным. Когда же стало возможным, и шли уже разговоры, приезжай, мол, вызов оформим… Отказался. Не любитель туристических красот, в музеях устаю в первом же зале, двух-трех изображений вполне хватает. Если б пожить нормально, поработать — другое дело. Походить по дворам да закоулкам. И чтоб тебя не кормили добрые люди, и чтоб годик-два в своем отдельном тихом месте…
А поскольку невозможно, а только в гости… Не нужно мне в гости, дома лучше. Так и не поехал. А сейчас уже времени нет, нет, нет смотреть на чужую жизнь.
А эти картинки в разной технике — остались.

СТАРЕНЬКОЕ


……………………………….
Разговоры, разговоры. Трое за столом. Один чаще, двое пореже, трое — событие. Если один, есть о чем поговорить с собой, если двое, то не о чем, все переговорено, если трое — то незачем.
А в этой серии про Париж… — приехали, здравствуйте вам, и что? А нич-чо! Нам домой пора, кошки заждались.


……………………………………
Заставки к стихам. Давно.
Под настроение.

МЕЛКАЯ ФИЛОСОФИЯ НА ГЛУБОКИХ МЕСТАХ


……………………………
Вообще, не люблю такие штуки. Но неодолимое чисто физическое стремление вглядываться! с этим невозможно не считаться. Единственное, что, мне кажется, позволяет считать человека художником — физическое влечение к изображениям. Все остальное может приложиться( а может и не)

МЕЖДУ ПРОЧИМ ПРОЧИМ


……………………………….
Некоторые дети растут разумом быстрей, чем телом, другие телом вырастают быстрей, а разум созревает позже. Есть и третьи, и четвертые, и сразу= одновременно, и вообще никак, но первые две группы или типы интересней мне. Хотя разницу между ними впоследствии, а она должна быть, ухватить не могу. Про первых говорят — лишены детства. Но если они с годами приходят к жизнеутверждающему чувству, то это прочней. Мне кажется. Книга типа «Подростка» была бы интересна, но и страшна, черт возьми, как страшна… Предложили бы удлинить жизнь за счет заново пройти первые два-три десятка лет, ну, с небольшими вариациями, для разнообразия, больших-то просто быть не может, все изнутри… — отказался бы, слишком тяжело.

Второй журнал не совсем умер, я несколько преувеличил (плагиат!). Под горячую руку он мне подвернулся. Будет, но ругательный. Никаких комментов, один буду ругаться. Но редко. Когда время будет. Опять же — под настроение.
Фразочки гениальные, эх, не мои, в голове крутятся:
Сила молодая с телом износилась.
Одинок месяц плыл, зыбился в тумане.
И еще:
Птичка Божия не знает
Ни заботы, ни труда
Хлопотливо не свивает
Долговечного гнезда…
…………………………
На сегодня хватит, пожалуй.


……………..
Вот такая была картинка в 1977 году. Написана по впечатлениям поездки в горную деревню в Сванетии. Ночью ехали. Дорога, того и гляди… кое-где газик на двух колесах… Преувеличиваю, но не очень. Ощущение. Бумага, темпера, больше ничего сказать не могу. Есть картинки, к ним автор привязан. Качество роли не играет. Иногда хочется показать, хотя вроде бы незачем. ЖЖ кстати появился, думаю. Хотя иногда пишут -портишь биографию, не показывай. Почти всегда правы. Не в биографии, конечно, дело. Но с другой стороны… то есть, с чужой стороны… — ничего особенного!
У каждого артиста в доме, собрано, оставлено — для души. Есть такая книга «Пикассо’c Пикассо». Один фотограф проник, сфотографировал. Автор, разумеется, разрешил. Там самое-самое, что Пикассо у себя хранил. Смотришь — ничего особенного, все как на выставках… Непонятно, почему эти, а не те… Душа потемки. Но иногда пробивается. Вдруг простые искренние картинки. Портретик сына, еще что-то…
Немного приоткрывается лицо…

ЕЩЕ ФРАГМЕНТИК «АНТА» (конец)

6.
Возвращаясь, я спустился в подвал с другой стороны, так ближе.
Пробираясь в темноте, увидел в глубине мерцающий свет, потом две фигуры, вошедшие с той стороны. Эти подвальные помещения следуют одно за другим, и все насквозь видно. Подошел и услышал слабое рычание из угла помещения, где оставил пса. Пока меня не было, он переместился туда и теперь оказался заперт в темном и тесном пространстве. Перед углом двое; тот, что повыше, играет фонариком, второй сопит и с чем-то возится. Я разглядел — он навинчивал длинный цилиндр на ствол пистолета. Тип с фонариком сказал, обращаясь ко мне:
— Отойди, старик, мало ли что, ведь пушка… Бродячих отстреливаем. И ко второму:
— Быстрей винти… Он, видимо, был начальником. Другой чувствовал себя неловко:
— Я щас, щас… Приказ есть приказ, дядя.
Он, наконец, справился, поднимает тяжелое дуло. Пистолет кажется громадным. Стрелок озабоченно говорит мне:
— Отодвинься, не дай бог задену…
Я не могу, ноги не двигаются. Хочу сказать ему — не надо, нельзя, и язык не поворачивается, застрял во рту. С тупым отчаянием смотрю на блестящий при свете фонарика ствол… Парень прицеливается, морщится, словно фотографирует, а света мало.
— Фонарик-то подыми, не вижу…
— В грудь стреляй, в голову промахнесся…
Стою, полусогнувшись, слышу, как щелкает предохранитель, как с тонким свистом дышит пес… И по-прежнему ничего сказать не могу, безнадежен, подавлен своим ничтожеством. Мне не подняться. Не получилось. Сдайся, муравей, ничего не поделаешь…
Какая-то упругая сила заставляет меня выпрямиться.
И не думая, не решая, так ничего и не сказав, делаю шаг в сторону угла — широкий, скользящий, плавный, о котором всегда мечтал.

7.
Удар в грудь, и боль кончилась.
Уже вне времени,
на какое-то мгновение, на миг! —
вижу солнечный день над грудой песка, по которой карабкаюсь вверх, к зеленовато- синему с белоснежными облачками небу. Наверху, прямо передо мной сидит Шурик — непомерно большой, чистенький, рыжая шерстка сияет. Он улыбается и что-то лопочет как ребенок осваивающий речь. Мелькает малиновый острый язычок, у него розовые десны, а зубов почему-то нет… Я ползу к нему — легко, радостно, быстро, потому что боль кончилась, и я, наконец, свободен. Он все лопочет, и постепенно из бессвязного лепета складываются слова:
— Ну что, что, муравьишка?.. Может, все-таки получилось?..
Мне легко и радостно, что я снова вижу его и понимаю.
— Ну что, котишка?.. Что еще с нами будет?..
А он смеется:
— Не бойся. Ничего с нами больше не будет. Ничего. Ничего…

ФРАГМЕНТ ПОВЕСТИ «АНТ»

4.
В конце концов я почувствовал, что застоялся, перегрелся, слишком много во мне накопилось, я стал терять и забывать, и понял, что пора записывать. Небольшие рассказики стали получаться о том, о сем, о детях и детстве, маленькие впечатления и радости, подарки и ссоры, потом о школе, в которой несколько лет учился, об университете… Ничего особенного там не происходило — для начала какое-то слово, взгляд, звук, воспоминание, из этого вырастает короткое рассу-ждение, оно тут же ведет к картинке… Передо мной открывалась страна связей. Летучие, мгновенно возникающие…. Я на одной-двух страничках становился владыкой этих, вдруг возникающих, наслаждался бегом, парением над пространством, в котором не знал других пределов, кроме полей листа. От когда-то подслушанного в толпе слова — к дереву, кусту, траве, цветку, лицу человека или зверя… потом, отбросив острую тень, оказывался перед пустотой и молчанием, и уже почти падая, ухватывался за звук, повторял его, играл им, и через звук и ритм ловил новую тему, оставался на краю, но прочней уже и тверже стоял, обрастал двумя-тремя деталями, от живой картины возвращался к речи, к сказанным когда-то или подслушанным словам, от них — к мысли, потом обратно к картине, снова связывал все звуком… И это на бумажном пятачке, я трех страничек не признавал и к двум прибегал редко — одна! и та до конца не заполнена, внизу чистое поле, снег, стоят насмерть слова-ополченцы… Проза, пронизанная ритмами, но не напоказ, построенная на звуке, но без явных повторов, замешанная на мгновенных ассоциациях разного характера…
Такие вот карточные домики я создавал и радовался, когда получалось. В начале рассказа я никогда не знал, чем дело оборвется, и если обрыв произошел на верной ноте, то не мог удержать слез. На мгновение. И никто меня не видел. А рассказики почти ни о чем, и все-таки о многом, как мгновенный луч в черноту. Ведь игра словечками, пусть эффектными и острыми, фабрика образов, даже неожиданных и оригинальных… все это обращается в пыль после первого прочтения по простой причине, о которой как-то обмолвился Пикассо, гениальный пижон и обманщик, талант которого преодолел собственную грубость. «А где же здесь драма?..» — спросил он, приблизив насмешливую морду к картине известного авангардиста. И никогда не пересекал этой границы, хотя обожал быть первым. Нечего делать, кроме как путаться в напечатанных словах, если на странице никого не жаль. И этого никто отменить не в силах, тем более, какие-то концепты и придумки, игра ума и душевной пустоты. Но рассуждения не моя стихия. Эти рассказики я писать любил, и мне с ними повезло — успел, возникла щель во времени, несколько лет жизнь наступала, а боль отступила.

ПРИВЕТ, ВИНСЕНТ! (от любителя абсента — небольшой привет )


……………………………….
Бумага, кисть, названа «Любитель абсента».
По-видимому, второй журнал,
http://www.livejournal.com/users/ruspis65/
не успев окончательно родиться, начал перерождаться. То есть, становиться похожим на этот, первый. Процесс, похоже, неизлечимый, а я надеялся. Польза, однако, есть — я излечился от смайлов, от значков, обозначающих настроение. Почему-то они сильно ко мне прилипли. Нормальный литератор посмеется, зачем они Вам? Я написал ответ в ТОМ журнале — очень честный. Сколько лет пишу, а литературу не полюбил. Это правда. Особенно, когда она крутится вокруг слов да вокруг слов… И все нет, и все нет прямого пути! «Суггестивности», о которой говорил Ван Гог, правда, имея в виду живопись, но это неважно, все едино. И мне талдычат о каком-то мастерстве, какого черта! Нет никакого мастерства, если нет прямого пути. Вот и не люблю «литературу». Но уважаю слова, которые вызывают перед глазами картины. Тоже суггестивность, привет Винсент!

ДАЛЕКИЙ, ДАЛЕКИЙ БЕРЕГ


юююююююююююююююююююююююю
Бумажка, цветная тушь, нелучшие материалы. Простите, мне слегка опротивели изображения, ухожу отсюда на какое-то время. Один из способов переключиться, самому себе надоесть 🙂
До встречи, еще в этом году, надеюсь!

СТАРАЯ ПАЛИТРА

ЭТО К РАЗГОВОРУ О ФАКТУРЕ, О КРУПНЫХ ПЛАНАХ. Почему — балдею.
Есть у меня такая вот старая-престарая палитра, с окаменевшими горами краски. Ну, не чистил, каюсь.
Просто положил ее на сканер…
А если еще подредактировать чуть-чуть?.. :-))
………………….
…………………

Посмотреть в полный размер, 146,56 КБ, 499×500

Ш Ю Т К А


…………………………….
Почему умному образованному человеку трудней писать «художественное», чем не очень образованному, и, может, даже не очень умному?
Потому что умный хочет обязательно изложить свою — правильную точку зрения на проблему, и при этом охватить ВСЕ стороны, не упустить из виду ВСЕ противоречия и исключения. Ему органически трудно, тяжело говорить чушь и ошибаться, а если говорит, то от героя, который дрянь, и ему обязательно нужно доказать, объяснить, «вкрутить гайки», наставить на путь истинный, чтобы у читателя никаких сомнений! ну, хоть где-нибудь, в конце хотя бы!.. Беда в том, что художественное — это выдумки, чушь и ерунда, ошибки и заблуждения, и просто бред гораздо чаще, чем «истинное понимание». А показаться дураком умному и образованному человеку просто смерти подобно. Он должен себя в полной красе показать!
Оттого умные пишут занудно, скучно, длинно…

ФРАГМЕНТ ПОВЕСТИ «ПОСЛЕДНИЙ ДОМ»


……………………………………

Я уже говорил, дорога испортила нам овраг, разлучила с Детским Садом!..
Но утром и вечером почти спокойно, редкое движение. Тот, кто не бывал здесь среди дня, даже не поймет, зачем было строить эту дорогу, портить нам жизнь… Гена считает, овраги — почерк природы, она пишет свои письмена. Гладкие поверхности для жизни бесполезны, говорит. Я тоже гладкие не люблю, знаю, сколько живого погибает, когда сглаживают неровности земли…
Наконец, мы с котом тронулись, скользим поперек дороги. Пока все тихо, потому что утро, туман рваными клочьями уползает по оврагу к реке. Делаем рывок, и вот мы у ограды Детского Сада. Справа внизу овраг, мы движемся по узкой тропинке, местами прижимаясь к самой ограде, вдоль, вдоль…
В конце Сада настоящий яблоневый сад, тихий и пустынный, но не пустой. С тех пор, как нет детей, он сильно изменился, кусты выросли и пышная трава. И яблони меня радуют, на диво разрослись. Яблоки поменьше стали, ну, и пусть. Некого ублажать, сами для себя растут.
Доходим до конца ограды, здесь она сломана, повалена, прохожему яблок хочется, вроде бы ничейная земля. Но в последние годы никто сюда не добирается.
Дальше начинается поле, высокая трава. Овраг справа остается, здесь через него мостик, за ним деревенька, несколько старух и стариков. Это уже не наша земля.
Теперь перед нами заброшенная стройка, я говорил о ней. Полузасыпанные ямы, канавы, проросшие корнями… Тут гляди в оба, упадешь, не выберешься… Это, без сомнения, наша территория. Сначала стояли бараки, в них жили люди, строившие город. Потом бараки снесли, на их месте раскопали огороды. Но скоро забросили их, слишком бедна земля, глина ползучая… Остались сарайчики да туалеты, дощатые домики на курьих ножках. Потом вообще все снесли, объявили большую стройку, нужен, говорят, стадион. Между решениями сносить и строить прошли годы, место травой заросло, гуляют спокойно коты и собаки…
В конце концов, взялись. Не то, чтобы необходимость приперла или деньги куры не клевали — для такого дела решимость важна. Кинулись сюда, все вмиг раскопали, выровняли заново, вбили бетонные столбы, опору для крыши будущего стадиона… Два года копошились, потом одумались: от города далеко, местных болельщиков маловато стало…
И стройка замерла.
Я думаю, навсегда. Гена сомневался, надо ждать нового приступа, говорит.
Но годы шли, и стало ясно, что дело продолжения иметь не может. Природные явления стройку подточили, частично смыли и засыпали. Теперь только все заново — выкорчевать, перепахать, насыпать новой земли… Но планов таких пока не родилось. Думаю, еще может жизнь наладиться, очнется земля… Я надеюсь на нее, столбы ей не выкорчевать, но засыпать и спрятать может. Со временем управится, сгладит картину великих начинаний. Лучше не трогать ничего, и все само собой получится. Я вижу, пустырь постепенно зарастает кустами, высоченной травой…
Планы и усилия развеются по ветру, забудется ужас перемен.
А пока еще столбы, как гвозди незабитые, и глубокие ямы вокруг да около. Опасно ходить, особенно зимой. Снежная равнина, ветер наш постоянный метет и метет… и белые столбы из белого снега торчат.
Теперь я редко хожу сюда, без кота скучно стало.
Но мы недолго стояли с ним здесь, отдохнем — и дальше.

МЕЖДУ ПРОЧИМ

http://hiero.ru/Markovich
Поставил себе задачу — довести число картинок и рисунков в «Иероглифе» до 99. Поскольку позволяют бесплатно одно изображение за 48 часов, то можно планировать конец работы 🙂 С количеством сложности нет, а допустимый размер — 150 Кб — заставляет повозиться, у меня или меньше или больше. Хочется использовать максимум допустимого, жадность такая 🙂
Число 99 выбрано, чтобы не путали с выставкой «100 картин из музея Метрополитен». Все-таки, я один, и не музей, у меня должно быть поменьше 🙂