Рубрика: Uncategorized

ПОЗДРАВЛЕНИЯ ОТ САНИ КОШКИНА


…………………
Поздравлю-ка всех читателей и зрителей моего ЖЖ заранее, и сразу со всеми праздниками, потому что их мно-о-го…
Один из героев моего романа (который, надеюсь, скоро выйдет в свет) стал геронтологом, чтобы понять, как подальше отодвинуть неприятное событие, которое всех нас ожидает… как ни крути-верти, пока никому не удавалось избежать. Но вот что оказывается, как это ни странно: жить долго легче, чем жить хорошо, если это «хорошо» понимать всерьез, а не глупости всякие, сами знаете… 🙂
Так что пожелаю Вам почти несбыточного — жить и долго и хорошо, сразу и одновременно.
Привет от Сани Кошкина!


………………………………
Долго рассказывать. Главное — это единственная сохранившаяся фотография, на которой Люба, дальняя родственница деда (отца матери) Высокая женщина слева. Люба дважды фактически спасла нам жизнь, мне и брату. Удивительный человек, о себе никогда не говорила, всю жизнь помогала другим. Она умерла почти полвека тому назад, вряд ли кто-то, кроме меня, помнит ее…

С Е С Т Р Ы


…………………………
Когда зритель, а здесь для меня в основном зрители и читатели, говорит — «уже было», это в мою пользу, значит кто-то внимательно смотрит. А если я еще помню это, а в Интернете в общей сложности несколько тысяч написанных мной изображений, включая живопись, графику, обработки и варианты, то значит, я еще не совсем в маразме, это греет. Девять лет тому назад я зачем-то начал эту свою связь с Интернетом, без всякой цели, просто ощущая, что интересное дело, и нужно что-то в жизни менять, иначе она застывает. Когда сильно за пятьдесят, такие штуки бывают, сами сможете убедиться :-))
Эти фотографии не в счет, они возникли, когда меня еще на свете не было, а некоторые — до рождения моих родителей. К своему стыду, про добрую половину я не знаю даже, кто это, имен не знаю. Знаю только, что это или семейные фотографии, или люди, тесно связанные с моей семьей. Никогда в жизни не думал об этом, ощущая себя «оторванным листом», в свободном парении. Это помогало, надеялся только на себя. Не искал корни, просто знал, что они есть.
Фотографии четырех поколений, это немало. Теперь я мыслями возвращаюсь к ним, начиная понимать, как недалеко от них ушел. Немного юмора… Как можно лишить меня эстонского гражданства, если жить мне в Эстонии (всем поколениям) разрешил еще царь Николай первый в 1840 году?.. Не в том дело, что царь, а в том, что 166 лет тому назад. А мой дед был купцом первой гильдии в России. И здесь мой дом, и мои корни. Странно, что я к этому пришел, и почувствовал себя веткой этого дерева, хотя никогда к этому не стремился. Наоборот, я хотел быть свободным и самостоятельным всю жизнь. Вот такие дела, ребята…

ФЕОДОР


………….
Помню, мать рассказывала мне, этот человек — офицер белой гвардии, служил до войны охранником в русской гимназии в Ревеле (Таллинне)

ИЗ ИЛЛ. К ПОВЕСТИ «СЛЕДЫ У МОРЯ»


………………………………….
Меня одна девочка спросила, почему Ваш дом такой кривой, как он стоит еще?.. Сам не знаю, но как-то стоит, наверное, по воле автора повести. А может герой так остро вспоминает его, что силой чувства поддерживает чахлое строение :-))


……………..
Могла бы стать иллюстрацией к справедливой, но несколько высокопарной сентенции — «на вершинах, должно быть, одиноко…»
Вершинка получилась низенькая, поэтому — без названия, просто — сидит и думает…


……………………..
Надеюсь, что царство Харона медленно, но модернизируется. С умом, терпением и любовью к мертвым — не так, как мы взялись с живыми-то 🙂
Я не против вёсел, чтобы туда, но на веслах люблю сам. Так что под парусом — неплохо бы…

ФРАГМЕНТИК РОМАНА «ВИС ВИТАЛИС»

…
Тут произошло маленькое событие, еще раз напомнившее Марку, что пора выходить на свою тропу.
Запивая крылышко и сероватое пюре холодным компотом — два кружка консервированного яблока в стакане воды — он увидел официантку, женщину лет тридцати очень солидных размеров. Колыхание нескольких привлекших его внимание масс вызвало в нем совершенно определенное чувство, он телепатически… прости меня, Марк за лженаучные предположения!.. — на расстоянии почувствовал вес, явственно ощутил, как тяжелы и упруги эти фундаментальные округлости выше и ниже пояса. Причем его взгляд, как луч света по известной теории, то и дело отклонялся в сторону самых внушительных масс. Удивительна наша способность преувеличивать то, что интересно!
Марк, несмотря на явный темперамент, поздно познакомился с женскими свойствами. Он, как истинный фанатик, умел концентрировать свое внимание на главном, и оттого прозрения, подобные сегодняшнему, случались с ним не часто. Сейчас он был особенно слаб, потому что разлучен с любимым делом, и все могло случиться.
Он смотрит на большую женщину, раза в полтора больше его, мальчишки… Он всегда чувствовал себя незрелым, еще мальчиком, уступал, тушевался перед ровесниками. Он почти ничего не принимал всерьез, кроме своего главного дела, а они знали, «как жить», так они говорили, и… держа в кармане недосягаемую для него мудрость, жили серо, скучно, «как все» — он это не мог понять.
Он смотрит — массивность и тяжесть огромных органов восхищает его, и подавляет. Серьезная женщина… Как приблизиться, о чем с ней говорить? Надо иметь особый тон, он слышал, но у него не получится. Он уверен — не выйдет, с его-то голосом… Она ходит рядом, убирает посуду со столов, от нее исходит сытое тепло. До чего раскормлена, а лицо приятное, доброе лицо, не грубое… Если б она улыбнулась, что-то спросила, он бы ответил, но она молчит. Компот кончается, а с ее стороны ни намека! Она не спешит, не смотрит на него — подумаешь, мальчишка… Не хочет замечать его микроскопических выпадов — она посуду убирает.
О, это воздержание фанатика, сжатые пружины и намертво присобаченные клапаны! Кончается дело взрывом и распадом всех запретов, причем обращены взрывы в сторону самых случайных и непотребных обладательниц могучих масс. Нет у него классового чутья, это симпатично, но опасно — ну, что, кроме твоего энтузиазма, ей может быть понятно, что ты можешь для нее еще? Фанатик и эгоист! Зачем ей твое занудство, какое-то парение, отсутствующие глаза, пыл, обращенный к зданию, где днем и ночью горит свет?..
Он вспомнил, как говаривал его приятель, смелый экспериментатор, подчинивший высоким планам всю остальную жизнь:
— Раз в неделю, по пятницам, сама приходит, и не остается… А ты, Марк, неправильно живешь, — он вытягивал указательный палец, подражая модному в то время политику, — нельзя подавлять физиологию, она отомстит.
И был прав, хотя удивительно противен.

Марк прикончил компот, вилкой, как острогой, наколол желтоватые кружки, проглотил, встал и медленно пошел к выходу. Она сидела за последним столом, у двери, и бессмысленно смотрела в окно. Он представил себе ее огромную тяжелую голову с крупными чертами, жирной пористой кожей, оплывшим подбородком на своей тощей подушке, из запасов Аркадия, без наволочки, конечно… Только в темноте! Он прошел, значительно на нее посмотрев, она не шелохнулась, стул под ней смотрелся как детский стульчик…
Он вышел, расстроенный своей ничтожностью, неумением позаботиться о себе даже в мелочах. Как работать, когда такой кошмар!.. Он почувствовал, что одинок, общения с собой вдруг стало маловато. Такое случалось с ним не часто, зато прихватывало остро и сильно, как зубная боль. Все оттого, что прервал занятия! Он ежедневно совершенствовал свои математические знания, без точных наук жизнь не познать. Комплекс неполноценности биолога, уверенного, что все важное могут только физики — придут со своим знаменитым Методом, увидят и победят. Он уже понимал их тарабарский язык. Гордость самоучки. Но надо свободно владеть, использовать! «Пошел, пошел домой, включи лампу и повтори «множества», это важно.» Он вспомнил крошечный тот стульчик… Остановился, потряс головой — «какой же ты, к черту, воин науки!»
В конце концов свежий воздух отрезвил его, образ отступил, но не был забыт, еще напомнит о себе, во сне ли, наяву — не ведомо мне.
Хорошо Аркадию, думал юноша, шагая к дому, — он уже преодолел зависимость от наглых гормонов, и может питаться чистым нектаром мысли. Но тут же понял, что ни за что не поменяется со стариком. Он страстно любил простые удовольствия, как это часто бывает с людьми, лишенными многих радостей в детстве, из-за болезни или по другим причинам. Упругий легкий шаг, свободное дыхание — с этого начиналось его ощущение жизни. «Встречи по пятницам?.. — он поморщился, — слишком безобразно…» хотя не был уверен, что отказался бы, только намекни она ему. Он представил себе идеал — телесные радости, конечно… и ум, нежность, понимание, уважение к его нелегкому труду… А он уж добьется, завоюет вершины.

ИЗ ЧЕРНОВИКОВ…


………………………………………
«… Крылов сказал мне, что знает о существовании тайного общества, поставившего своей целью свержение советского строя, но не агитирует меня, поскольку я малодушен, и принесу больше вреда, чем пользы делу…»
(из одного доноса 1936-го года)

ИЛЛЮСТРАЦИИ К «МАМЗЕРУ»


………………………..
Обнаружил у себя наброски для книги рассказов «Мамзер», сделанные тушью и карандашами.
Илл. к рассказу «ТАКАЯ СОБАКА»

МЕЖДУ НАМИ ГОВОРЯ (старенькое)

ТАКАЯ СОБАКА

К нам ходит такая собака — толстая, белая, морда поросячья, а глаза китайские. Она шлепает, переваливается, от дерева к дереву, и каждое поливает толстой шумной струей. У нее хватает на все деревья, что выстроились вдоль дорожки от нашего дома до девятого. Потом она ковыляет обратно, и поливает деревья с другой стороны, добирается до угла нашего дома, поливает камень, большой булыжник… Когда фундамент закладывали, вытащили, да так и оставили лежать… Польет его и исчезает.
Я думаю, она живет в домах, что по ту сторону оврага. Там нет деревьев — новая застройка, не успели посадить, и вот собака перебирается через овраг к нам. Это ей нелегко дается, при ее-то телосложении… Но, видно, очень нужно – здесь деревья, она делает дела и гуляет. Того и гляди, деревья засохнут, им не нужно столько солей… Какая-то особенная порода… С такой внешностью человека идиотом считают… У нас есть такой в доме напротив — толстый, белый, глаза китайские, ручки коротенькие, лицо широкое, плоское — и нос пятачком… как у этой… Бывают идиоты среди собак? Откуда мне знать, об этом только собаки знают…
Я вижу, они обходят эту стороной, то ли запах особый, то ли голос… Голос, действительно, странный. Не лает, не визжит, и не воет, как некоторые по ночам, у нее хриплый возглас вырывается, словно прокашливается перед важным сообщением, горло прочищает… Хмыкает многозначительно, и продвигается вдоль правого ряда деревьев по аллейке, ведущей к девятому дому, стволов там восемь штук, затем поворачивает обратно, шлепает вдоль другого ряда…
Я стою у дома и смотрю, как она сначала удаляется, потом приближается… Продвигается, и поливает все деревья, не пропуская ни одного. Стихийное бедствие!.. Доходит до угла нашего дома, не забывает про свой камень — и скрывается. Я выглядываю, чтобы убедиться — она с той стороны приходит, откуда же еще!.. Но ее уже нет. Странно, трава здесь невысокая, кусты не растут… а до оврага добраться, с ее-то ногами, не так просто… В повадках что-то смущающее, какая-то непреклонность в движениях, пусть неуклюжих… Она знает, что хочет, ей цель ясна до последнего клочка шерсти, или еще чего-то, ценного для собак. Так двигался летчик-испытатель, который вырвал мне верхний коренной зуб. Тогда он уже не был летчиком. Попал в катастрофу, его уволили, проучился два года в училище, зубопротезном. Какие протезы он делал, не знаю, но зубы выдирал шикарно: мельком заглянет в рот – «ага, этот!» — и тут же отходит. После катастрофы нога короче, передвигается неуклюже и неуклонно… как эта собака. Вернее, теперь, глядя на собаку, я вижу того неуклюжего зуботехника, испытателя самолетов… Он отходит, берет, не глядя, со столика какие-то клещи… Я уверен, не те!.. И тут же возвращается, протягивает руку, на лице ни сомнения, ни мысли… Я даже рта закрыть не успел, чтобы снова открыть, и духом не собрался, как клещи уже во рту, быстро и ловко что-то зацепили… И моментально хрястнуло, хрустнуло, обожгло болью… но уже все, все позади. Он сильно так и ловко крутанул. Сила у него была, дай боже всякому, а клещи… наверняка не те.
Вот с подобной неуклонностью…
Смотрю — движения те же…
И снова эта собака скрывается за углом.
Я туда, а ее и след простыл. Ну, не могла добраться до оврага, просто не в силах она!.. Движения не быстрые, но неуклонные. Быстрота бессмысленна, если перед действием остановка. Главное, чтобы остановки никакой — шел и сделал, протянул руку и вырвал… Или вырезал, вырезал тут же!.. Как хирург с густыми бровями, старик, вырезал мне гланды лет тридцать тому назад. Сначала уколол глубоко в горле длинной иглой, в первый момент больно, потом только хруст… Отложил шприц и, не глядя, хватает ножницы с длинной волосяной петлей, сует в рот… Даже не сказал, что главный момент, не предупредил, не пробурчал, как на обходе — заглянет в горло, непонятное промычит, значит у тебя там помойка… А он, ничего не сказав, хотя домашний друг, папин приятель, хватает петлю и в темном узком пространстве затягивает ее, душит мои гланды…
И хруст…
И собака исчезает за углом.
Я тут же высовываюсь — нигде нет, с ее поросячьим носом, узкими китайскими глазами… Такие я видел… У одной женщины, подавальщицы в столовой. Она толстая, белая, видно, очень плотная, даже твердая… Наклоняется протереть клеенку, грудь почти вываливается на стол, чудом удерживается. Глазами косит на нас, студентов… Сытая, конечно!..
А мы только ждем, когда она вытрет лужи, уберет пустую корзинку из-под хлеба, принесет другую, полную мягких кусков, и тогда, не обращая на нее внимания, будем есть хлеб, запивать компотом… У нее родители китайцы, наполовину, кажется… Узкие глаза… И вся толстая, белая… как эта собака… Даже еще толще!..
Она наклоняется… грудь…
И собака скрывается за углом.
Я бегу, смотрю — ее нет нигде.

ТРЯХНЕМ СТАРИНОЙ…

АХ, ЕСЛИ БЫ…

Если бы я в тот день пил компот! Огромное событие бы свершилось. Компот или кофе. Потом бы долго гадал — что, от чего… В компоте я бы эту крошку проглотил не сомневаясь. Стал бы другим, а потом бы мучился — что произошло?.. Но я пил молоко, кипяченое, оно белое, и любую крошку видно. Что делать — люблю молоко. Компот тоже люблю, но другой любовью, и кофе — совсем не так пылко. Пил бы их и ничего не знал — что, откуда… Хотя жизнь покатилась бы по иному руслу.
А в молоке я сразу заметил эту черную точечку — плавала в пене у стенки кастрюли. Вовремя выключил газ. Обычно ждешь-ждешь, когда закипит, и всегда опаздываешь. Оно сначала неторопливо так собирается, вздыхает, слегка вздувается, словно обижается на меня, понемногу образуется корочка — и вдруг… как рванет к краю… Я не успеваю за ним. Сегодня случай спас, звонок. Встаю и вижу — оно тоже куда-то собралось. Небрежно — р-раз — прекратил доступ газа в горелку, за спиной запоздалый хлопок, иду к двери… Ненужный разговор, возвращаюсь, бросаю довольный взгляд на кастрюлю — хоть здесь преуспел — и вижу это крошечное пятнышко в пене у эмалированной голубой стенки. Ничего бы не заметил, если бы компот, или кофе, и не знал бы, не подозревал — как, почему… Гадал бы, думал, но бесполезно: жизнь так устроена, самые мелкие решения глубоко в нас отзываются, а соверши нечто героическое — пару поворотов и забудется, слово даю. Нам не дано предугадать, правильно сказано, ничего не скажешь.
Никогда бы не заметил, если б компот. И не знал бы ничего.
Странно, но я сразу понял, что это. Сколько попадалось в жизни зернышек, пятнышек, соринок — беру большую ложку с дырочками, у меня есть, поддеваю… промываю ложку водой и забываю о поступке. А тут сразу догадался — она. Черная дыра. А в ней антипод нашей Вселенной. Там все также, только антивещество и кромешный мрак, хотя оттуда кажется, все наоборот — у них светло, нормальная погода, обычное вещество, и точно также в молоке у самой стеночки плавает черная соринка, в ней мрак кромешный, и я стою над кастрюлей, подстерегаю антимир… Если бы компот или кофе, проглотил бы и не заметил, а тот, другой, в свою очередь проглотил бы меня. Мы бы слились и все устроилось бы прекрасно, гармонично — я бы примирился с собой, был бы, как говорят, весь в себе. Никто бы не посмел мне сказать — вы не в себе. Если бы компот… А я — молоко… И сразу заметил.
Чувствую — не могу проглотить эту гадость, противно. Молоко вам не компот, и нечего мне подсовывать всякие соринки! Я обожаю белоснежность и чистоту. Я за гармонию, но не такой же ценой! Чувствую, уже тошнит… Нет, пусть буду не в себе, возьму-ка свою большую ложку с дырками, выужу эту соринку — и в окно. И тот, другой, там, в кромешной тьме, тоже возьмет меня — и в окошко. Пусть он антипод, но ведь не настолько, чтобы грязное молоко хлебать! И мы, навсегда разлученные, сможем вечно искать друг друга, тосковать, плакать и ломать пальцы, сочинять стихи и прозу — и уж никогда, никогда не соединимся.
……….
……….
У-У-У…

Часики – колбасики. Монтана, мелодии экрана.
Шли нормально, и вдруг заторопились. Идут с ускорением. А кнопочки перестали нажиматься. Не подчиняются! И не открываются. Ни скальпелем, ни ножиком, ни отверткой тонкой-претонкой… Но ходят и ходят. И все ускоряются, ускоряются…
Снял их, положил. Страшно…
Год лежат, два лежат — ходят и ходят!.. Петь, правда, перестали.
Надо прекратить. Но как открыть?..
Ходили три года, наконец, перестали. Вздохнул с облегчением…
Но если потрясти – снова ходят!
Боюсь трогать – живые…
Купил другие. Снова Монтана, мелодии экрана.
Почему-то не шестнадцать мелодий а восемь оказалось. А написано – шестнадцать! А в магазине уверяли – все в ажуре… Но молчу, идут нормально, не ускоряются – пусть, я спокойно хочу жить.
Через год и эти начали ускоряться. И не поют больше. Молча взбесились. И тоже не открыть, батарейку не достать. Откуда такая сила в ней?.. Может, заговор против меня?..
Снял – ходят… И все ускоряются. А те, первые, как узнали?.. Тоже начали ходить. Молча. Объединились – и ни звука.
Выкиньте их, мне говорят.
Они же ходят…
Разбей молотком, сосед предлагает. Я не слушаю, он не очень здоров. Как разбить, ведь ходят!.. Но не открываются, не подчиняются. За сутки часовая стрелка — три оборота. И все ускоряется…
— Железка! — опять сосед, — разбей и забудь.
И дама со второго этажа подтвердила, только деликатней, у ней культурный голос:
— Забудь-те… Выкиньте, купите другие…
Третьи?.. Не могу. Эти еще ходят, душу надрывают. Словно в коме живем.
Часы не человек, уже хором соседи говорят.
Все равно чувствую – живые… То ли дело раньше – завел пружинку, и поскакали… Кончился завод, снова заведи. А эти – сами по себе…
Может – знак?.. Намек. Поперек времени живешь, надоел…
И радиоточка, как назло, на проблему ноль внимания. Поёт, верещит, советует новые лекарства покупать… А вот насчет времени никаких сообщений.
Что делать – третьи купил.
И они…
А потом – стрелки отпали! Во всех трех сразу. В один день. И не знаю теперь, ходят или не ходят, без стрелок как определишь… Ведь не механические, ни звука, ни знака… Но чувствую, что-то происходит. На электронном уровне.
Похоже, судьба решается…
Часики – колбасики. Монтана, мелодии экрана…
………….
………….

Э Х, Ж И З Н Ь …

Одна женщина говорит мне — «цены растут неуловимо». Что удивительного, жизнь — океан, стихия, пальмы гнутся, шумит камыш, сон разума порождает чудовищ, все гибнет и возрождается, плохое чаще происходит… а хорошее дольше живет, и никто не знает, отчего и зачем. Жизнь нам дается, как водительские права — право дано, а гарантии никакой, жми на свой страх и риск, выбирай пути по вкусу, и не плошай.
Один директор взял на работу женщину. У нее муж расстрелян. Жена врага, ей жить не обязательно. Все отворачиваются, а у нее ребенок есть просит. А этот директор говорит – «а-а-а, ладно, возьму, если что — не знаю, не видел, ошибся, голова болела…»
Среди общей стихии нашелся человек. Бывает, хотя непонятно, почему и зачем. Помог, и мать с дочерью живут. Дочь выросла, вышла замуж, у нее тоже родилась дочь, ничего особенного, и это бывает. Мать ей на досуге рассказывает про бабку и того директора, ни фамилии, конечно, ни имени — забыли, и город уже другой, но вот был такой директор, и это, оказывается, важно.
А у директора, он давно умер, тоже была дочь, и у той дочь — выросла, стала продавщицей и живет в том же городе, что внучка врага, которая рассказывает мне про цены — растут неуловимо, за ними не уследить, не поймать, не остановить, и жить снова трудно, а в трудные времена случаются непредвиденные поступки, кто говорит — от Бога, я думаю — от людей. Жизнь нам дается, как водительские права, уж если дали, то не плошай, жми на всю железку, выбирай пути-дороги, и гарантии тебе, конечно, никакой.
Внучка врага бежит в магазин за сахаром, то есть, песком, и говорит продавщице, той, что внучка директора:
— Мне песку, я прохожу по списку, — дом сказала, квартиру, и паспорт предъявила без напоминаний.
А продавщица ей вместо песку сахар подает. Может не заметила, а может обмануть хотела. Женщина приходит домой, разворачивает пакет, а у нее вместо песку… и не какой-нибудь быстрорастворимый, а самый долгоиграющий, на кой он ей, если варенье варить!
Она назад, и говорит продавщице в лицо:
— Ты что мне дала, тварь или растяпа, не знаю, как тебя назвать уж…
А та ей:
— Ой, ошиблась я, простите… — и подает песку целых три пакета. И сахар ей оставила! Н-н-у-у, дела-а-а…
Женщина, та, что внучка врага, возвращается и говорит семье:
— Извинилась… и сахар оставила…
И ничего особенного дальше. Продавщица работала, рабо-тала, потом умерла, у нее детей не было, а та женщина, у которой сахар и песок, дочь родила, и всю историю ей передала — о продавщице, которая призналась. А про директора забыла рассказать. К тому времени сахар перестали песком называть, и давали, говорят, свободно. И даже паспортов не стало, одни водительские права — кати, говорят, куда хочешь, только гарантии никакой.
И все забылось, и паспорта, и списки, и директор этот, и продавщица, которая извинилась… Все забывается. Жизнь — океан, сон разума, стихия, пальмы шумят, камыш гнется и скрипит, все гибнет… И вдруг заново возникает, опять возрождается. Плохое чаще происходит, это разумно, логично, и легко понять. А вот хорошее — неразумно, нелогично, понять невозможно… и все равно дольше живет. Только все равно забывается. Но вот удивительно — появляется снова, и главное — само, без напоминаний, подсказок, без причин и всякой пользы, иногда больше размером, иногда меньше, но несомненно — оно… И, может, в этом спасение, что само и без пользы? И загадка…
Эх, жизнь… Только вот гарантии никакой.

ИЗБРАННЫЕ РАССКАЗЫ (1985-2005)


………………………..
Отобрал лучшие (на мой вкус) рассказики из трех книг: «Здравствуй, муха!» (1991), «Мамзер» (1994) и «Цвела сакура» (2002,Интернет), а также некоторые из рассказов и миниатюр последних лет (LJ в основном). Частично они публиковались в журналах «Колоколъ», «Сельская молодежь», «Крещатик», сборниках коротких рассказов и т.д.
Поскольку они никогда не были злободневны, то их переиздание кажется мне приятной и интересной задачей.

ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ


…………………………
Пастель на оргалите, 90 см по вертикали. Ей больше двадцати лет. Хоть и закреплена, но не под стеклом, и все время на стене. Осыпалась немного, выцвела…
Слегка «подновил» — в Фотошопе, теперь почти как была. Только синий не такой, синий не получился 🙁 Я вообще этот цвет не люблю, и с трудом с ним справляюсь. Тем более — восстановить!..

РОМАН «VIS VITALIS»


…………………………..
Похоже, что появится небольшим тиражом в ближайшие месяцы в Москве и Израиле.
На этот случай сочинил небольшое вступленьице, по мере сил, и чтобы не утомлять заранее читателя, ведь одолеть 400 страниц текста в наше время мало кто может :-))
………………………………………………………………..

Роман “Vis vitalis” написан 11 лет тому назад. Он «висит» в Интернете, на бумаге никогда не был. Но все эти годы желание увидеть книгу у меня не пропадало. Тем более, нашлась добрая душа, замечательный человек, который помог напечатать. И настаивает на инкогнито, что я с большой неохотой выполняю.
О чем книга, и что за человек автор?
Если с юмором, то вот:
» …меня могут гневно остановить те, кто хотел бы видеть истинную картину, борения глубоких страстей вокруг этих игреков и зетов, или хотя бы что-то уличающее в распределении квартир, или простую, но страшную историю о том, как два молодых кандидата наук съели без горчицы свою начальницу, докторицу, невзирая на пенсионный возраст и дряблое желтое мясо… Нет, нет, ни вам очередей, ни кухонной возни, ни мужа-алкоголика, ни селедки, ни детей — не вижу, не различаю…»
Это о книге.
А теперь – автор о себе:
«… Именно об истине думаю непрестанно, и забочусь, преодолевая свой главный порок — как только разговор заходит о вещах глубоких и печальных, меня охватывает легкомысленное веселье, мне вдруг начинает казаться, что в них не меньше смешного и обыкновенного, чем во всех остальных — несерьезных и поверхностных делах и страстях».

В романе просвечивает автор, который, как главный герой, был ученым, стал прозаиком?
Да, что скрывать.
Но историй о своей жизни у меня хватает, например, в Интернете целая книга висит — «Монолог о пути». Научный трактат о самом себе. Что-то понял, с остальным непониманием смирился. И надоело — всё о себе, да о себе… Вот и написал книгу не совсем о себе. И не совсем реальность в ней, хотя многое, думаю, узнаваемо. И не совсем о науке она, но это уж как кому увидится…
Когда человеку 66, стоит, наверное, посмотреть на свою жизнь со стороны.
Но покороче. Бикицер, как говорят на идише.
………………….
Я родился в 1940 году в Эстонии. Мои предки поселились в Таллинне (Ревеле) в 1840 году. Мой прапрапрадед, военный кантонист, получил право на жительство от царя Николая первого. Об этом свидетельствует грамота, копия которой (1903 года) у меня имеется.
Отец родился в 1899 году, мать в 1909. Отец умер в 1951 году, мать в 1971-ом.
Они похоронены в Таллинне, на еврейском кладбище в Рахумяе.
Я учился в Тартуском Университете на медицинском факультете. В дипломе у меня написано — «врач-биохимик». Биохимики тогда созревали из медиков и химиков, отдельного факультета не было. Я ученик Эдуарда Эдуардовича Мартинсона, прекрасного биохимика, ученика Павлова; Мартинсон преподавал в те годы в Тарту. Считаю, что мне повезло с первым учителем. Мартинсон трагически погиб в год моего окончания Университета (1963г.), об этом я писал в книге «Монолог о пути».
Моим вторым учителем в науке был блестящий физик и биофизик Михаил Владимирович Волькенштейн. У него я учился в аспирантуре в Ленинграде (1963-1966), а потом 20 лет работал в его лаборатории в Пущино (Институт биофизики АН СССР) . Я стал хорошим биохимиком-энзимологом, с уклоном в сторону структуры ферментов, написал около 70 научных работ, за многие из них мне до сих пор не стыдно.
Но я никогда не был в первом ряду в своей области. Биология в стране заметно отставала от мирового уровня. Меня не выпускали за границу, даже в Венгрию. Но я серьезно работал, были интересные результаты. Назову только проблемы, чтобы не смущать непосвященных: механизмы аллостерической регуляции ферментов, «отрицательная кооперативность», «медленные конформационные переходы», «конформеры белков». Идей хватало, но сделать что-то значительное экспериментально я не имел возможности.
В 1977 году я начал заниматься живописью, наука отошла на второй план. Живопись была не просто увлечением — гораздо серьезней, но об этом долго писать. {есть в «Монологе о пути»}. Благодаря опыту и неопубликованным материалам я держался в науке еще восемь лет. Хотел уйти, но не решался. Потом меня изгнали мои же друзья-коллеги. Но не за охлаждение к науке, а якобы за три реальных проступка – я не заплатил 1 рубль в фонд мира, не сдал экзамен по гражданской обороне, и не участвовал в выборах. На самом же деле КГБ надоело задерживать направляемые мне вызовы в Израиль, и поступила команда в Институт; все, естественно, подчинились, и не переаттестовали меня. Такое было время.
К счастью, пинок, который я получил, оказался своевременным, давно было пора уходить. Я всерьез учился живописи, много копировал, днями и ночами писал картины. Учился, правда, своеобразно для нашего времени — мои картинки смотрел и давал советы замечательный московский художник Женя Измайлов. Я ездил к нему из Пущино в Москву 3-4 раза в год, с большими свертками и папками, он терпеливо смотрел, деликатно советовал, и мы говорили о живописи. С тех пор прошло почти двадцать лет, я давно перестал надоедать ему своими картинками, но каждое его слово помню. В начале на меня произвел большое впечатление и другой художник – Михаил Рогинский, который тогда собирался уезжать из России. Рогинский смотрел работы, и поддержал меня.
Я написал около пятисот картин, они на 80% разошлись по странам света. Было немало выставок; в общем, все это было страшно интересно, и я забыл о науке. Новая жизнь. Я умею забывать о старых увлечениях – ради новых.
Примерно с 1984 года я начал писать прозу. В сущности, всегда писал, только не знал, что это проза. Сохранились мои дневники с 15 лет. Потом был большой перерыв, но с 1983 года я веду записи непрерывно. Но это не для печати. Побудительным мотивом для писания «недневниковых» текстов было непонимание собственной жизни. Она шла совершенно не так, как я считал нужным, и на что рассчитывал трезвыми мыслями, которые иногда меня посещали. Я был в смятении, но ничего с собой поделать не мог. Я потерял не только уважаемую профессию, но и разрушил «до основания» жизненный путь. Я не пишу – «карьеру» поскольку этими глупостями не занимался. Но мне стало нечем заработать, я ничего, кроме науки, не умел. А живопись только начиналась, и в ней мне тоже ничего «не светило», поскольку я был обыкновенным неучем, и только страсть и сумасшедшая работа меня куда-то постепенно вывозили…
Отношения между живописью и прозой всегда были сложными, не стоит и говорить…
Значит, я начал прозу с объяснений самому себе, что я за человек. Потом втянулся, написал большой роман… который перед Вами, десять повестей, более 200 рассказов. Малыми тиражами, но с 1991 года в печати появлялись мои книги – сначала рассказы и повесть «ЛЧК», потом повести – «Ант», «Жасмин», «Остров» и другие. Мои рассказики одобрили понимающие люди – А.Битов, Л.Миллер, Т.Толстая… Я успокоился, больше никому не досаждал, помощи не просил, писал себе как получается.
В живописи было также, меня поддержало несколько художников, и два искусствоведа — А.А.Каменский и замечательная умница Марина Бессонова.
Зачем об этом пишу? У меня давно нет потребности «утверждаться». Как говорит мой герой из повести «Последний дом» — «что случилось, то и получилось…» Но единственное, что остается от нас – память, и я не забыл никого, кто мне помог, поддержал или как-то повлиял на меня.
Несколько человек прошло через всю мою жизнь. Это моя мама Зинаида Бернштейн, благодаря которой я такой как есть, больше не скажешь… Мои учителя в науке, Э.Э.Мартинсон и М.В.Волькенштейн. Кстати, если есть человек, учивший меня писать прозу, то это именно М.Волькенштейн, он учил меня писать статьи — ясно, прозрачно. В живописи мой учитель Е.Измайлов, он, наверное, сейчас недоволен мной, но что поделаешь, теперь картинки на втором плане. Уже несколько лет я не пишу маслом. Но рисую, работаю в Интернете. Возможно, нашел свою форму в нем – картинка и небольшой текст, связанный с изображением чисто ассоциативно.
Я благодарен им, и своей жене Ирине, только с их поддержкой все получилось, как оно есть. Биография, также как история, не терпит сослагательного наклонения.
Сорок лет я живу в городке на берегу Оки, полюбил это место, никогда не расставался с языком и страной, в которой живу, наверное, это моя судьба.
Кроме живописи и прозы, моим серьезным занятием является общение с животными, особенно с бездомными. Как могу, помогаю им.
…………….
Кажется, мне почти удалось избежать разговора о романе.
Он перед Вами, зачем говорить?