Рубрика: Uncategorized

Как избавиться от влияний?
Один из способов — взять задачу, объект, сюжет, цвет, форму, которые по сложности и тонкости выше твоих «исполнительских» возможностей. Так всю жизнь, не думая об этом, делают примитивисты — и находят свои пути и решения. В любых творческих делах есть своя технология, некоторые правила обращения с материалом, это важно. Все остальное, то, что называют — «техника» — в сущности только усилия по преодолению общего, неличного; увязнуть в них, значит остановиться. Такие остановки бывают весьма симпатичными, но… Где-то есть высота, за которой «техника» уже не важна. Сезанн пальцем подправлял свои кривые бутылки. Рембрандт орудовал то ногтем, то щепочкой, то обратной стороной кисти…
То, что «технически» сделано очень уж правильно — мертвеет на глазах, а живое живо неправильностями и неуклюжестями. Возьмите замечательно красивые плакаты чеха МУХИ — они полумертвые от своей красивости. И тут же рядом плакат Тулуз Лотрека, на котором виден след руки… Живой след руки важней технической правильности, которая нивелирует личность, и вещь.
Когда возьмешься за что-то неимоверно сложное, например, требующее точного рисунка, или передачи тонких цветовых оттенков… стоят перед глазами, да как до них добраться, не знаешь… Вот тогда начинаешь пытаться, выдумывать свои пути… Бывает, так и не достигнув высот техники, вдруг получаешь что-то живое, выразительное.
Но это, возможно, мало кого убедит. Я как-то пригласил одного знакомого посмотреть новые работы. А он говорит — «знаешь, я не готов, давно не читал искусствоведческую литературу, не в курсе современности…» Я так и сел. Чтобы посмотреть работы, получить свое впечатление, ему нужно что-то прочитать! Потом понял — распространенное явление, люди смотрят на окружающий мир через фильтры — моды, внушений, культуры… Часто так поступают и специалисты-искусствоведы. Своего рода коллекционирование: главная задача — на какую полочку положить. Положил — и успокоился. О непосредственном восприятии, невольном чувстве и речи нет. Да, таким образом можно освоить все банальное, или на что-то похожее, или найти в ни на что не похожем — похожие черты (стопроцентная новизна недоступна даже гениям). Но все интересное, оригинальное остается за пределами зрения, отбрасывается сразу как отклонение от пусть высокого, но стандарта, — как «неправильность»…
………………..

– Робэрт, Робэрт… – они зовут меня Робэртом.
Ничего не спрашивать, не просить, ничего не ждать от них. Здесь мое место, среди трех домов, на лужайке, местами заросшей травой, местами вытоптанной до плоти, до мяса с сорванной кожей – слежавшейся серой с желтизной земли… И небольшими лохматыми кустами, над ними торчат четыре дерева, приземистые, неприметные, с растерзанными нижними ветками, их мучают дети, «наши потомки», а дальше с трех сторон дорога, с четвертой земля круто обрывается, нависает над оврагом.
Cтою, прислонившись к дереву, еще светло, солнце за негустыми облаками, то и дело выглядывает, выглядывает, детская игра… Тепло, я одет как надо, главное, шарф на мне – вокруг горла и прикрывает грудь, и ботинки в порядке, тупорылые, еще прочные, правда, почти без шнурков, так себе, обрывки. Важная черта характера – ходить без шнурков.
Нет, не так, не я из времени выпал, оно из меня выпало, природа не допускает пустот, их создают люди. Все-все на месте, никаких чудес, к тому же не мороз еще, редкая для наших мест осень, листья еще живы, но подводят итоги, и солнце на месте, фланирует по небу, делая вид, что ничего не происходит, его лучи крадутся и осторожно ощупывают кожу, будто я не совсем обычное существо.
Справа дом, девятиэтажный, с одним подъездом, слева, на расстоянии полусотни метров – второй, такой же, или почти такой, но не красного кирпича, а желтого, а третий – снова красный, немного подальше, у одной из дорог. Я нахожусь на длинной стороне прямоугольного треугольника, на ее середине, забыл, как называется… не помню, но вот короткие стороны – катеты, они зажимают меня, катеты, с двух сторон, а с третьей, за спиной, овраг. Мои три стороны света, мое пространство, треугольник земли.
О траве я уже говорил, главный мой союзник, еще в одном месте песок, дружественная территория, детская площадка, но мешают дети, несколько существ с пронзительными без повода выкриками… Рядом поваленное дерево, чтобы сидеть, но я не подхожу, оно затаилось, и против меня, я хорошо его понимаю: три его главных ветви, три аргумента, три обрубка, грозными стволами нацелились на меня… оно не простит, никогда, ни за что, хотя я не при чем, но из той же породы… А скамеек почему-то нет.
Подъезд дома, что слева от меня, лучше виден, дверь распахнута, входи, шагай куда хочешь, но мне пока некуда идти, еще не разбирался… Стало прохладно, ветер, дождь покрапал, здесь где-то я живу. Далеко уходил, смеялся, бежал… и вот, никуда не делся – явился… Тех, кто исчезает, не любят, это нормально, настолько естественно, что перехватывает дух. Всегда мордой в лужу, этим кончается, значит, всё на своих местах.
Общее пространство легко захватывает, притягивает извне чужеродные частицы, фигуры, лица, звуки, разговоры… все, все – делает своим, обезличивает, использует… Сюда выпадаешь, как по склону скользишь… или сразу – обрыв, и в яму… Наоборот, Остров необитаем, на нем никого, чужие иногда заглянут и тут же на попятную, им там не жить… как пловцы, нырнувшие слишком глубоко, стараются поскорей вынырнуть, отплеваться, и к себе, к себе… Но и мне там долго – никак, наедине с печальными истинами, с людьми, которых уже нет… навещу и возвращаюсь.
В конце концов двойственность устанет, подведет меня к краю, ни туда, ни сюда… и останется от меня выжившая из ума трава.
Заслуживаю ли я большего – не знаю, думаю, неплохой конец.
………………………………………..
Из дома недавно вышел, уверен – руки пусты, ботинки без шнурков, без них недалеко уйдешь. Куцые обрывки, к тому же не завязанные… Я многое еще помню, хотя не из вчерашней жизни, да что говорить, куда-то годы делись… В них многое было, не запомнилось, но было; я постарел, а идиоты, не чувствующие изменений, не стареют. На жизнь ушли все силы, это видно по рукам. Наверное, и по лицу, но здесь нет зеркал.
Я смотрю на руки, тяжелые кисти с набрякшими сине-черными жилами, кожа прозрачная, светло-серая, беловатая, в кофейного цвета пятнах… Это мои руки, попробовал бы кто-нибудь сказать, что не мои… И я понимаю, по тяжести в ногах, по этой коже с жилами и пятнами, по тому, как трудно держать спину, голову… и по всему, всему – дело сделано, непонятно, как, зачем, но сделано, все уже произошло. Именно вот так, а не иначе!.. Не будь того события, пошло бы по-иному, но жалеть… слишком простое дело – об этом жалеть.
………………………………………..
Чудо промелькнуло, бежал, скользил, смеялся… и вдруг – в конце.
Изменение памяти, приобретенное ею качество, подобно мозоли от неудобного инструмента – сначала боль, потом тупость, нечувствительность к мелким уколам. Об этом лучше помолчать, никто не поможет, только навалят кучу пустых слов и с облегчением оставят на обочине.
Я говорю о чем… Я говорю о том, что лучше не вмешивать окружающих в свои дела и счеты с жизнью – у каждого свои. Что еще осталось?.. – потихоньку, понемногу искать, восстанавливать, пробиваться к ясности… соединять разорванное пространство.
Перебирая в уме возможности, вижу, другого выхода нет.
Нет, можно еще окончательно выйти из ума, и хлопнуть дверью.

*
Когда я буду в Гарварде читать
Какой-нибудь спецкурс,
и будет странно,
что всё, о чем я буду вспоминать,
лежит за вечной гладью океана, —
я буду неподвижна и стара.
Студенты — веселы и белозубы.
Мне будет тяжело вставать с утра.
И тяжело улыбкой делать губы.
Беспомощно — как холод по спине,
Когда из подворотни в спину дует, —
Я буду говорить им о Стране,
И вдруг пойму, что говорю впустую…
И упустив спасительную нить
Какого-то простого рассужденья,
Увижу я: мне им не объяснить —
Веселым и свободным от рожденья…
И я скажу, не подымая глаз,
Далекую цитату вспоминая:
«Страна необитаема для нас,
и целый мир для нас — необитаем…»

*
Как будто не бессмертна тишина,
Вы все о Малларме да Модильяни…
Но серый снег! Железная луна! —
как олимпийский рубль в пустом кармане…
Я под луною этой рождена.
Я от Парижа — на другой планете,
где с трех сторон — далекая страна,
и колокол раскачивает ветер.
Пойдешь налево — пусто с трех сторон,
пойдешь направо — воздух смертью дышит.
Пойдешь ли прямо — черный крик ворон
(про этот крик поэты вечно пишут…)
Какой Апполинер? Какой Дега?
О чем Вы это? —
в черно-белом цвете
до горизонта — ровные века,
и колокол раскачивает ветер…

*
Когда они пришли из черных дыр —
Крутые боги, ушлые ребята, —
Они пошли войною брат на брата
И, как братва, делили этот мир.

И каждый бог использовал в войне
По одному какому-то народу.
И вешали лапшу, и лили воду,
Чтоб люди им поверили вполне…

И люди им поверили вполне.
И до сих пор стихи об этом пишут.
Но боги их давно уже не слышат, —
Погибшие на собственной войне…

…………………..

………………….

……………

(Фотография И.Казанской)
……………………………….
Пока что самая эффективная и реальная всероссийская власть, многочисленная, организованная по типу мафиозной структуры — партия мародёров(ПМ). Она слабо зависит от перемен в формальной власти, которая частично сама «ПМ-партийная», частично бессильная. И несколько умников, решивших использовать мародерство для решения «прогрессивных» политико-экономических задач. Население обессилено и раздроблено. Выходов, как всегда два… с половиной. Или режь последний огурец, или диктатура и ночной патруль… или положить предел оболваниванию людей, которое идет полным ходом, — и долго, упорно, кропотливо вытягивать из трясины — культуру, нравственность, образование, медицину…

Интересное признание. Читаю в ВеГоне:
«»И ваще, и Климова, и падонки — это одного поля явления, каждый по-своему, со своей стороны. Это развивающаяся на наших глазах (банках. буркалах?) литературная типа революция. Пахвос весь в том, что это СВОБОДНО выражающие себя люди.»»
Главное — свободно. Пахвос. И подонки.
Очень верно сказано.
Пафос абсолютных взрывов, переделов, и полнейшей «новизны литературы»- не первый. Кончается — ничем. Теперь он еще смешался с голосом «зоны», «культурные падонки» — с обыкновенными — сомкнулись в общем строю.
…………

…………………………

Фотография, сделанная летом 2004-го года в Таллинне. Бывшая русская школа номер 23 на ул. Тарту мнт. в которую я пошел в первый класс в 1947 году. У подъезда сидит пожилой мужчина, мой друг и одноклассник Элик Маноим, он приехал из Израиля навестить родственников, и пришел туда. Потом прислал мне фотографию. Лет восемь тому назад и я там был, прошел по другой стороне улицы, чуть повернув голову, взгляда было достаточно. Нечего вспомнить. Во всяком случае, ничего хорошего. Вид этих стен, окон, даже травки, пробивающейся именно там, где она и тогда пробивалась… Не ужас, конечно, — тяжелое недоумение.
То, что существует этот подъезд, одна из немногих деталей, доказывающих мне, что прошлое не полная иллюзия.

99. Двадцать четвертое, плюс два…

Не тает и не тает, ломкая корочка сопротивляется теплу, а рыхлый снежок, серо-фиолетовый, исчезает на глазах — испаряется. Люблю превращения без промежуточной стадии стылой воды и чавкающего месива под ногами… Тропинка моя пока пропускает к дому. Больше всего не хочется шлепать по городским лужам. Когда-то я видел кино про оживление мертвых, через них пропускали особые лучи, труп дергался, извивался… потом открывает глаза и живет снова. Но недолго — начинается разложение, отваливаются руки и ноги, обнажая бледное мясо… Многие городские лица кажутся мне ожившими мертвецами, того и гляди, полезут из них волосы да кишки… Иногда я вспоминаю, что не кот, и думаю о человеческой жизни, радости это не приносит. Люди считают, что хотят свободы и власти над случаем, но очень скоро пугаются или устают, и просят власть или случай — распорядись нами, реши всё, и наша совесть чиста будет… Вроде бы третьего не дано — сам решай или за тебя решат, но живи, как люди живут.
Не хочу, как люди жить, хочу жить с котами!.. Я закончил человеческую жизнь, отдал долги, и от вас мне ничего не надо, за что бы уже не заплатил сполна… Пусть наступит другая жизнь, без надежд на людей — кормишь котов, пишешь картины, и это — освобождение.
Ветки молчат, ветер утих, снег тяжело ухает и оседает… Костик играл с веревочкой, и убежал. Понедельник, пройдена середина пути, таяние льда начинается.

Не помню, откуда…
…………
«»Идиотизм нашей жизни основанием уперт в генетическую структуру: в ней несколько злокачественных идей, в первую очередь, касающихся доминирования и обладания. В животном мире они имеют систему противовесов, четкие пределы. У нас нет врожденных противовесов, или они эффективно подавлены — и потому нет естественных пределов. И мы со всей остальной природой генетически несовместимы. Придется выгравировать на нашем коде несколько нерушимых правил. Хотя бы, одно — «не убий». Что-то вроде прививки от оспы. Мы станем тише, проще, и не настолько умственно изощрены. Прекрасно. Пора унять «высшее творение». Лучше сделать это самим, прежде чем себя и всю остальную жизнь — уничтожим»». ………….
Значит, для меня интересней всего «генетические анахронизмы» — люди, сохранившие в наших условиях искренность и непосредственное отношение ко всему живому. Идиоты нашего времени. Не шизики, а ПРОСТАКИ. Все великие книги — о простаках. Нонконформизм не на уровне учености, принципов, а просто — ТОШНИТ — от все нарастающего умения любую мерзость объяснить.

— В вас поразительное смешение невозможного, — ска-зал тогда Аркадий с ехидцей и одобрением одновременно, — интересно, во что разовьется этот гремучий газ?.. А разум… — старик махнул рукой, — разум эт-то коне-е-чно… Мой ра-зум всегда был за науку. А Лаврентий… вы не знаете уже, был такой… он как-то сказал, и тоже вполне разумно — «этот нам не нужен!» Действительно, зачем я им нужен был? Столкнулись два разума… ведь, как ни крути, он тоже ра-зумное существо… и я в результате пенсионер, и даже де-сять прав имею… А теперь и вовсе в прекрасном саду, в розарии… или гербарии?.. гуляю в канотье. Все тихо во-круг, спокойненько… В канотье, да! Не знаю, что такое, но мне нравится — вот, гуляю! Все время с умными людьми, слышу знакомые голоса, тут мой учитель… и Мартин, бед-няга, жертва самолюбия, не мог смириться… Я понимаю, но я, оказывается, другой. Для жизни мало разума, Марк, ма-ло!
……………..

АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР

Вижу только одну идею, на которую надеюсь. Если не она, то ничто не поможет. Это простая мысль, или скорей чувство, которое выразил Альберт Швейцер:
«УВАЖЕНИЕ К ЖИЗНИ»

Она стоит НАД религиями, не противореча ни одной из них, не вступая ни в какие споры и разногласия. В то же время, она реальна, ничего не обещает где-то «за занавесом» — все здесь, и имеет точки приложения.
Она не противоречит атеистическому, научному взгляду на мир, на эволюцию, на все живое. Ничего тоньше, сложней и красивей мы не знаем, и, видимо, не узнаем.
Она объединяет все живое, не выделяя человека из общего ряда живых существ, не давая ему никаких преимуществ. Но возлагая на него ответственность, как на самое сильное и разумное существо в живом мире.
………………….
И тут не нужно философствовать, «подводить базу», цитировать умные речи. Мне эти два слова Швейцера представляются настолько ясными и очевидными, что просто ничего рядом не поставишь.
Это и цельная концепция, и общее направление развития, и точка приложения усилий.
И без слов понятно, что надо сохранить, а что умерить, чем поступиться в нашей жизни.
И она не исключает многогранные подходы, разнообразные усилия, широкий спектр действий.
И что особо важно — она реальна в индивидуальном, домашнем применении. И это, может, даже самое важное.

…………………………

Зритель спрашивает — «это Красное Колесо?»
Другой вспомнил разговор двух мужиков, доедет или не доедет…
Литературный у нас народ еще встречается…
Ну, зачем… — говорю. — Стояло у нас посреди крошечного городка огромное колесо обзора. Оно да труба теплоцентрали — лицо города. Науки-то не стало…
А вообще — интересно было, как оно, колесо, выглядывает из-за угла…
— НЕПОХОЖЕ! Где кабинки???
Я терпелив, если уж связался отвечать.
— Кабинки демонтировали…
…………
А теперь и колеса нет. Зато остался уродливый остов колеса. А рядом, на месте аллеи уникальных тополей, посаженных когда-то акад. Яблоковым, огромные уродливые пни. Наш мэр-сантехник распорядился.
Но зелень пробивается, и скоро пни превратятся в кусты, закроются зарослями. А вот остов колеса природа так быстро скрыть не сможет.
А картинка с колесом — есть, висит передо мной.
Просто — колесо. Никуда не уедет, и совсем не красное.

Зима позади, и мы, как ни странно, почти все живы!
Несмотря на постоянные попытки наших реформаторов угробить значительную часть населения.
Глупо и опасно трогать Жилищную Собственность, и вообще, что-то скоропостижно менять в такой тонкой сфере. Трубы нужно менять, трубы!
Лет десять просто менять все трубы, а потом — поговорим.

КОРЕННОЕ ВЗАИМНОЕ НЕПОНИМАНИЕ
Мне пишет читатель про «Последний дом»:
«Мне вовсе не жаль ваших кошечек, мне жаль человека, который так отгородился от людей…»
…………
А мне НЕ жаль людей, которые устраивают кровавую вакханалию или идиотский шабаш, так, что в результате вокруг Дома этого человека — изрытое мертвое поле. Перед ним выбор — с кем он, с этими людьми — или с животными и природой? Такой вопрос уже поднимался в повести «Перебежчик».
Я полностью на стороне СТРАННОСТИ, — ухода, отгораживания, перехода в лагерь слабых и непонимающих свою беду. Не все могут и умеют бороться. Тогда лучше уйти — не участвовать. Лечить нужно больное общество, а не этого честного человека, который сделал свой выбор. Его, по-моему, стоит уважать. «Тупик жизни» вовсе не в нем, а в окружающей его жизни. Жизнь тупиковая, об этом и вещь. Недаром ДОМ — ПОСЛЕДНИЙ, недаром кругом пустыня и мертвая земля.
Картина-то узнаваемая, если выглянуть за пределы Москвы хотя бы…

Предлагаю защитникам животных плакат — бесплатно! Про брошенных животных.
А они мне — «слишком он у Вас печальный…»
Во, времена, среди бешеной реальности живем, а им — подавай больше пива-позитива!
Защитнички природы.
……………..
История по накатанной колее — сначала советуют, — «хватит нам печального, лучше бы значительного, позитивного…» Неважно, правду или ложь, только подавай. А дальше… тоже понятно, пройденный урок: «Ах, ты против нас…»

МЕЖДУ ПРОЧИМ

Я много лет живу со зверями. Не могу сказать, что специально наблюдаю — общаюсь. И у меня, конечно, накопилось… Думаю, есть вещи, о которых мало кто догадывается. Но рассказать не могу. Было бы нечестно, мне кажется. Например, я много знаю о гомосексуализме у животных. О том, как кошки кокетничают с мужчинами. Их приемчики… Знаю про кошек с собачьими замашками.
Люди многое унесли с собой из животного мира, но лишены защиты, разработанной эволюцией. Потому люди — самые опасные звери.

Мы поселились в этом доме сразу после войны. Меня часто посылали к дворнику в подвал. Он работал еще истопником. В подвале была котельная, она отапливала 16 квартир 4-х этажного дома. Дворник жил рядом с котельной в подвальной комнатке. Он попивал, и частенько забывал затопить с утра. Я должен был спросить, когда у нас будет тепло. Посылали меня, потому что он хорошо относился к детям. У него семья погибла во время войны. Он тут же кое-как вставал, и говорил — muidugi, muidugi… что по-эстонски значит — «конечно…»
На стене висела картина. Мама говорила, копия знаменитой работы немецкого художника, фамилию я, конечно, забыл. Картина была сильно подпорчена влагой, краска отставала большими кусками. Видимо дворник нашел ее в развалинах.
Когда я начал писать картины, то мне пришло в голову написать ТУ картину. Какой я видел ее в полутемной комнате дворника. Зачем это было нужно, не могу объяснить, но я очень хотел. И даже был должен. Потому что ужасно такой вещи пропадать бесследно. Мысль может и наивная, но правильная, я думаю. В эту вещь вложена частица жизни, она живая.
И я написал ее. Как сумел, как вспомнил. Помню чувство, когда закончил. Спокойствие. Я замкнул еще одну связь.
В жизни все связи должны замкнуться. Тогда она сама становится творческой вещью. Жизнь — творческая вещь, как книга, картина. Когда все замкнется, жизнь-вещь выпадет из общего времени. Зато в ней появятся свои — и время, и пространство. Это вера, если хотите. И все.

Меня спрашивали, с чего такой надрыв в «Последнем доме»?.. Вот мальчик в «Следах у моря» — тихо рассказывает…
«ДОМ» — актуальней, мне кажется. Разрушается НАШ ДОМ, мы все свидетели. И участники-ответчики, никуда не денешься.
А рассказывает человек, который, так получилось, САМ разрушал чужой дом, другую страну.
И не может забыть это.
А вообще, актуальность для прозы — предчувствие беды.

Писать о живописи — словоблудие. Моменты слабости и неспособности.
…………………..
Когда смотришь на несколько простых предметов, расположенных… разбросанных… чем дольше смотришь, тем острей — не хватает воздуха, еще чего-то, чтобы дотянуться… Тягостное не чувство — СОСТОЯНИЕ — пожирает нервы.
Писать натюрморты нервное занятие.
Каждый предмет или тело занимает в пространстве место, которое не может быть занято другим предметом или телом. Мысль кажется идиотской, но она — основополагающая: пока мы живы, наше место НИКТО, НИЧТО занять не может, когда умираем — прорастаем травой, землей… Напряжение между вещами, по мере вникания-вглядывания все нарастает… Где свобода? Никакой!.. только силовые поля, связи вещей. И если даже лежат — раскидисто, стоят спокойно, вальяжно… Все равно! — никогда не забывая о соседе… друге, враге — неважно: есть вещи поважней дружбы, вражды — отталкивание, притяжение, прорастание, укорененность.
При видимом спокойствии, все напряжено и проникнуто взаимным дружелюбием… или отрицанием. Трагедия спички. Предательство карандаша. И нет ни капли — без-раз-личия. Живые вещи — натюрморт. Модель любой совокупности особей, в том числе, человеческих.

Мне говорил старый художник — «рисование — оно в голове, идешь по улице, и все превращаешь в рисунок».
В сущности, относится и к прозе.

ПРО РОБИНЗОНА, ПЯТНИЦУ. И СТАРУЮ КНИГУ «ЛЧК»
//////////////

…………….
Чем же я не Робинзон, если недавно дикари поймали и съели моего друга Пятницу?
Мохнатый веселый щенок, друг моего друга сантехника Володи. Ушел погулять и не вернулся. А через два дня хозяин нашел шкурку, это как?
О чем мечтает Володя? Вырастить, естественно, такую собаку, чтобы съела всех местных алкашей.
— Со всеми не справится, — говорю ему.
— Есть такой пес, из монгольских степей, он всех разорвет.
…………………………

А потом камням, деревьям, земле все это надоест, надоест, надоест…
И город провалится в подземное озеро.
Но это уже было! Я вспомнил — было!
В повести «ЛЧК», двадцать лет тому назад.
Правда, в ней не ели собак, а ловили котов, как источников вредоносного поля. Были такие люди — «кошкисты». А собаки не верили в поле, дружили с котами, и гуляли с ними по заброшенному городу лунными ночами.

Когда я учился в Тартуском Университете, философию нам преподавал Столович. Толстенький и жизнерадостный малый, он занимался эстетикой. Даже написал книгу о том, что такое красота, объективное ли это свойство материи или так себе нечто. Его тогда ругали, потому что… непонятно за что ругали, ведь он считал красоту свойством объективным. Зато он прославился на весь Союз, и даже второй философ, Блюм, завидовал ему, хотя занимался куда более важным вопросом — теорией революций. В отличие от эстетики Столовича, эта теория считалась серьезной наукой.
Мне, как и всем студентам Столовича, пришлось прочитать его книгу, иначе зачет повис бы в воздухе: толстячок не был мстителен, но обижался, если его труд не уважали.
Книга Столовича про красоту была жизнерадостным и хорошо аргументированным бредом, но по сравнению с теорией революций все равно выигрывала, она была веселой и простодушной. И что-то у меня в голове оставила, хотя совсем не то, что хотел оставить Столович. Я так и не поверил, что есть такая «объективная красота». Но есть свойства — картин, текстов, музыки, которые в те или иные времена, а иногда это сотни и даже тысячи лет, у людей, чувствующих культуру (а кто это — вообще особстатья) вызывают ВОСТОРГ: кто говорит — дыхание перехватывает… а одна женщина убеждала меня, что при виде прекрасного что-то (или кто-то, может, автор?) хватает ее за горло и цепко держит…
В конце концов, я перестал думать обо всем этом, занялся более достойными делами, как тогда считал.
А потом вдруг начал писать, рисовать, и все равно не думал: мыслей при этих делах у меня в голове роилось удивительно мало, в основном чувства кипели-бурлили…
Потом я постарел, стал писать-рисовать реже, хотя умения прибавилось, но желание значительно остыло: когда что-то научаешься делать, то это не всегда хорошо… ну, как нельзя «научиться любить», хотя можно научиться «заниматься любовью», но это что-то другое…
Теперь у меня появилось время думать, и я вывел для себя несколько свойств — одинаковых и для текстов, и для картинок, — вообще для любой «вещи искусства», и это были довольно простые свойства, присутствие которых и вызывало во мне… Нет, не ощущение красоты, я по-прежнему не знаю, что это — вызывало восторг, потому что я был человеком далеким от размышлений, и еще более далеким от спокойного любования, разглядывания и всякого эстетизма… ВОСТОРГ! — другого слова не подберу. Вчера я смотрел бой великого боксера Роя Джонса Младшего с хорошим боксером Гонсалесом, и то, что делал Рой, вызывало во мне точно такой же восторг, как чтение нескольких книг, которые я запомнил в жизни (а их было не более десяти)… Через необузданный нерассуждающий восторг они вошли в мою жизнь и укоренились в ней, и я с тех пор с ними живу, как с самим собой. Вот, именно — как с самим собой, они неотделимы. Значит, дело не в красоте, а во врастании. Врастание… но это в другой раз.
………………..
Так вот, три слова я выделил для себя, и за много лет ничего другого не придумал. Творческая вещь должна быть Цельной. И Лаконичной, что в сущности вытекает из цельности, без лаконичности никакая цельность не воспримется. Цельность и лаконичность — свойства, которые требуются от творческой вещи, как исследования, в первую очередь самого себя…
Ну, и Третье слово постепенно стало казаться даже лишним, потому что как бы вытекает из первых двух — это Выразительность. Что это такое, мне трудно сказать. И не успев сказать три слова, я тут же наткнулся на трудность, потому что есть «черный квадрат», который и цельный, и лаконичный, но выразительность его… она лежит в другой области, удаленной от той, в которой для меня картинки. Написанная картина, если хороша, легко и без всяких усилий сначала вливается в глаз, она сама вливается, втягивается… и никаких сложностей при этом не возникает, никаких там частей, противоречащих друг другу — она плывет и вплывает как единый кусок, со своим светом и своей тьмой, а потом… потом застревает где-то между глотательными мышцами, гортанью, началом пищевода сверху — и верхней частью грудины снизу — и это чувство бывает страшно утомительным и тяжелым.
И все, спросит ночной читатель? И это все, что Вы можете сказать о красоте? Довольно поверхностная картина, конечно. Еще вот что… И картина с ее цветом, и слова, и звуки… — у них должны быть такие негладкие иногда шороховатые, иногда острокрючковатые части и стороны, которые, зацепившись за что-то внутри меня, приводят в движение вроде бы давно проржавевшие зубчики и шестеренки, и это внутреннее движение… оно распространяется на весь организм, и я начинаю вибрировать, дрожать, произносить что-то нечленораздельное но по-русски… плакать… Зато потом — потом чувствую — могу, наконец, дышать полной грудью, как ни банально звучит, а именно — ею… Полной… и уже не так, как раньше. Мне уже не скучно жить, вернее, скучность реальности пусть никуда и не девается, но не касается меня, меня! — и точка. Когда я в шестнадцать пил с братом спирт, то ощутил впервые примерно такой же отрыв… Правда, он скоро кончился, а искусство… оно… (и так далее)
Да, черт возьми, Рой Джонс просто гений, и потому чуть-чуть печально кончил свой путь в спорте, что ему стало чуть-чуть скучно, а это конец, конец… Когда сам себе становишься чуть-чуть скучен, начинаешь разглядывать себя, искать в себе прыщи и старые срезы… в общем, думать о себе вместо того, чтобы безоглядно выкрикивать простые и страстные слова, или выливать на бумагу разные пигменты…
В общем, красота — вздор, вопросы вкуса нас не должны волновать… если вы сильны и безоглядны, то люди воспримут и ваш вкус, и слова, и звуки и ритмы… И все само собой пойдет, само собой…

…………………
Для чего ЖЖ?
Чтобы стереть пыль со старых папок, первый ответ.
Чтобы поднять пыль столбом — ответ второй.
А Пикассо говорил, пыль спасала его картины.
Наверное, в Испании солнце другое, это не Россия. Кстати, у нас мало пыли.
Она не так летуча, как на юге — к земле прибивается.
Что такое три тыщи страниц на бумаге, ничего себе пыли, да? А на диске — тьфу, не заметишь…
И там, и здесь, пылесос нужен, пылесо-о-с…

Есть вера, есть честность, есть ложь, есть самообман, жизнь вовсе не куца и не коротка, она в размер каждому. Если жил искренно и честно, сил не хватит ни на какую другую жизнь. А если увидишь в эмпиреях сияющих, вроде самого себя, в блаженной невесомости… себя не узнаешь…. Не во внешности дело, хотя, конечно, удивишься… а в свойствах таинственной душонки, которая вроде жила-была с нами, да что-то все время на будущее собирала, вознаграждения ожидала…
…………
Но я о немного о другом.
Был у меня друг Василий Александрович Крылов, физик, который у Вавилова-физика еще до войны собрал первый в России небольшой ускоритель. Потом усилиями своих же друзей-физиков был отправлен далеко на север. Вышел еще не старым человеком, но стоявшие тогда высоко академики-предатели не пустили Васю в большую науку, почти до пенсионного возраста держали подальше от столиц, чтобы их некрасивые поступки не стали достоянием общественности. Было. Были и такие, кто хотел помочь, но эти-то всегда слабей и робче, почти всегда.
Добравшись-таки до хорошего Института Вас. Ал. решил доказать свою веру, в которой укрепился на Колыме, спасаясь жеванием еловых иголок. Он верил, что слабые дозы ультрафиолетовых лучей, не вызывают рак (как большие), а наоборот — способствуют жизни, и его собственная, Васи, крепость объясняется именно иголками и малыми дозами облучения. Вернувшись он начал исследовать эти вещи на себе, раздобыв небольшой домашний уф-источник, разработав тщательно контроль и измерения доз. И то же самое делал в Институте на водорослях. Водоросли не хотели признавать супермалых доз, а Вася честно вел статистику, и ему всегда не хватало какой-нибудь единички для доказательства. Зато на себе он вроде бы преуспел — прожил, несмотря на подорванные почки, до 91 года! Но сам понимал — не доказательство: его сестра родная пережила три страшных голода — российский, колхозный и послевоенный, и жила 95 лет, причем не при супермалых, а при самых ракостимулирующих дозах УФ на колхозной работе.
Вас Ал был честен, он хотел доказательств. Не доказал, и вера его подточилась. Хотя в общем плане, она осталась, но, видимо, он говорил, нужно ставить шире эксперимент, изменить условия… И все равно печалился. Но цифирки ставил честно.
Другой человек, не друг мне, его звали ТРИНЧЕР, он тоже долго сидел как немецкий коммунист, еще в лагере решил, что законы физики — одно, а у биологии иные законы, и только им подчиняется все живое. Пригожин, открытые системы, достижения генетики и биохимии прошли мимо него — он жаждал ЖИВОЙ СИЛЫ, он был виталистом 20-го века. Но он не был честным человеком — он брал формулку какого-нибудь Шредингера… и путем путаных рассуждений и кривых умозаключений вводил в нее некий коэффициентик. И физика играла новыми красками, специально для жизни.
Долго и нудно его разоблачали… А он, отступая, втыкал коэффициентик в другое место физики… Наконец, он всем надоел, благополучно умер… и был забыт со всеми своими придуманными коэффициентами. Лженаука умирает только со смертью своего создателя, потому что ни один серьезный ученый не положит свою жизнь, чтобы побороть этого летучего голландца, свои дела дороги.
Вот, собственно и все.
Еше несколько слов о тех, кто считает земную жизнь корявым коротким отростком некоего сияющего пути. А живут они — здесь, неплохо живут, истово живут, и часто столько сил кладут на жизненное устройство, что разговоры о вечной жизни остаются в разговорах. И часто пахнут фальшью.
Но это уже так, замечание вскользь, вне всякой связи с вышеприведенными рассуждениями.

…………………
Любовь была всю жизнь, я писал. Пока Зося не поест, Ксерокс сидит рядом, смотрит в окно…
Умер Ксерокс, ушел в подвал, и умер. Я нашел его, положил в ящик. Мороз, он окоченел, черная шерсть заиндевела, а глаза — смотрят. Отнести подальше, закопать? Нет, я не смог. Принес на балкон, положил сюда ящик, прикрыл. Пока холод, полежи с нами. Каждый день выхожу на балкон, зову своих, и Зосю. Они пробегают мимо ящика, спешат к еде. А я говорю Ксероксу — «не думай, не оставлю твою Зосю, пока сам жив.»
Все понимаю, все науки прошел, знаю, что НЕТ его, а все равно говорю. Для себя, конечно. Смысл жизни в том, чтобы поддерживать жизнь, пока силы есть. И сопротивляться холоду и тьме. Хотя они все равно победят. Но в их победе нет ни смысла ни значения, только равномерное распределение энергии в пространстве. А потом — снова взрыв, обязательно будет. И в этой бессмысленности пульсаций тепла и холода — все равно, больше смысла, чем в бессилии и разумном осмысленном предательстве жизни. Которое начинается с умных рассуждений, так предательство часто начинается.

Похоже, до конца года будет в одном журнале, пока не разглашаю…
…………
ПОВЕСТЬ «ПРЕДЧУВСТВИЕ БЕДЫ».
Книга совсем не для широкого читателя. Она о двух людях — знатоке живописи ЛЕО и гениальном художнике Мигеле. Мигель злодеем не был, но как человек мельче и неинтересней Лео, который предан живописи, но вроде бы таланта лишен. В конце происходит странная вещь, художник теряет талант и погибает, а Лео — становится художником…

………………….

Часа четыре, холод, темень, а он осторожно, но настойчиво толкает носом руку. Лампу! — вижу виноватые умоляющие глаза. Старый пес, ему надо, хоть убей!
Ботинки на босу ногу, заворачиваешься в пальтецо, выходишь. Пес тут же, у первого куста, корпит долго, кряхтит…
Потом выбежит на дорогу, остановится.
Тоска в этих предзимних ночах….
………….
Напишешь такое, а тебе говорят — ты чо, теперь же лето!
И чо?

Выдержка из письма.

Как заметил про меня один молодой литератор — «жизнь ваша прожита».
Да. И знаете, чувство довольно приятное: во-первых, иногда можно себя удивить еще, во-вторых, новая жизнь меня устраивает не больше, чем та, в которой жил, по мере сил ее игнорируя.

………………….
На картинке, помню, зеленый не так шибает, посуровей он.
Женщины у магазина, ничего не выбросили пока…
Картинка исчезла, ищу. Продали знакомые, лет 15 тому. А я просил выставлять, не продавать! Разводят руками… Аукцион. Хотели, мол, меж собой поиграть… а она – в сторону — улетела…
………………………
Оргалит кривой, с большим дефектом оргалит.
Ведь специально дырявенькое, грязненькое берешь, как бы никаких надежд… Наверное, свободней так. Где же она теперь? В Америке, говорят и палец многозначительно, за плечо… Что за место такое, черт…
Вариантов куча, и хуже все, хуже …

Старый колобок лучше молодых пирогов.

Перечислю ряд причин, который вызывают во мне печальные чувства — по восходящей к концу списка.
1 через пятьдесят лет России в настоящем составе не будет
2 через пятьсот лет русского языка не будет
3 через пять тысяч лет человечества не будет
4 через пять миллионов лет жизни на земле не будет
5 через пять миллиардов лет солнца (и земли) не будет
6 Через пятьдесят миллиардов лет Вселенной не будет.
…………………………………………..
Чем ниже по списку, тем сильней горе-печаль.
Если Вселенной не будет, то зачем я?
………………………………..
С другой стороны, если мне скажут — проживешь еще пять лет, то я слегка вздрогну, но завтрак съем без колебаний. А если скажут, десять гарантируем, то весело побегу по своим делам.
Этот парадокс имеет глубокие корни.

………………….
Однажды Миша Федотов, ленинградский прозаик, прислал мне фотографию неизвестного человека в толпе. А мне нужно было дать лицо своему Зиновию Бернштейну (кстати, фамилия моей матери) Дал — и выпустил его в Сеть, в Тенета. Потом еще где-то он мелькнул…
А потом мне стало жаль его, много хамства кругом, и я убрал его в смоленские леса. Где он до сих пор живет, пишет понемногу, смотрит телек, выходит на порог своего домика, и видит лес до горизонта. И уже трудно понять, он это или я…
Во всяком случае, неплохое запустение для него нашел, неплохое место на земле. Даже лучше, чем для себя.
А над лицом пришлось потрудиться, натуральный Фотошоп. У Зиновия ведь не было зубов, выбили на допросе, сначала думал вставить, а потом дико дорого стало, да и привык, кашка да кашка, для здоровья лучше, говорит…

…………………………..
Листва листвой, пришла и ушла, а я больше люблю стволы. В Таллине, в парке Кадриорг, если идти со стороны улицы Лейнери… В самом начале парка на углу стоит неохватный дуб, в нем дупло, залитое цементом. К этому дереву меня водил отец, когда мне было четыре. Мы только что вернулись из эвакуации, 1944 год, еще шла война.
К этому дубу отца водил его отец, мой дед, а деда водил его отец, это было в 70-х, только 19-го века.
И это запомнилось мне. Главное в жизни не меняется. Сначала пытаешься оторваться, пользуясь всемирной суматохой, убежать подальше…
А потом возвращаешься, видишь, как недалеко ушел.

Люблю «малых» голландцев за их рисуночки, простые, естественные, при этом мАстерские, но не выпячивающие свое мастерство. Сценки жизни. Скудная природа. Нравится. Домашняя работа.
……………….
А когда смотришь на ветчины-вина, хрусталь, роскошь эту, омара, сползающего с блюда, да так и застывшего… Отвращение. Неверие, хотя чертовски красиво.
Тогда возвращаюсь к старым их рисуночкам, в них искренность, довольно грязная, беспорядочная жизнь, кабачки эти хлебосольные, питие, расстегнутые штаны… И начинаешь представлять, как этих омаров писали: попишет, харкнет, утрется, хлебнет… Посмотрит… припишет лимончик полуободранный, да так, чтобы кожура вилась…
P.S. Люблю старые вещи братской любовью, оживляю и сочувствую, а фрачность парадных обеденных столов не могу терпеть. Люблю хлам, подтеки, лужи, брошенный столовый инвентарь с засохшими ошметками еды, и чтобы с обеда обязательно оставалось, чтобы пришел через окно голодный кот и не спеша вылизал тарелку.

……………………….

А клубок зачем?
Не знаю, сам нарисовался.
Но если подумать, наше время как этот клубок, можно шустро его катить, он легко и весело катится. Пока не начинаешь разматывать, раздергивать, искать концы и причины…
Смотришь, уже не катится, опутал тебя, запутал…

……………………………

Я говорил об этом, но еще раз повторю, потому что замысел непосилен, а таким образом несколько себя подзуживаешь- подталкиваешь на решительные действия. Так вот, после смерти… могу представить, хотя не верю совершенно… попадаешь в другой мир, и там неродившиеся еще существа (а это было уже! писали! Но мне все равно, сюжет пять процентов дела) — они задают только один вопрос, то ли потому что у тебя времени мало, пора распадаться или падать в черную дыру… то ли у них со временем туго, вот-вот скажут — пора, а им хотя бы представление… куда, зачем… Ничего, ну просто ничего не знают, где и куда им жить…
Значит, быстренько им, и только самое общее впечатление, за полминуты, понимаешь?..
— Ну, КАК ТАМ?..
А я отвечаю, что-то находится сказать, вот чудо!
— Да так-то, братец, и так-то…
Их много мимо пробегает, как бы на сцену, и каждый вопрошает, с сомнением и неустойчивым взглядом — а стоит ли? может вильнуть?.. Вижу, тут и там боковые ходы, норы, вроде сразу в могилу, только не нашу, а иноземную какую-то…
И сам я куда-то накренился уже, сползаю…
Поэтому я быстренько, каждому чуть-чуть, пару словечек, только самое главное… И времени подумать никакого, а хочется помочь, предупредить, подбодрить, держись, мол, местами ничего там, и хуже бывает…
………….
Просыпаюсь, светает, опять я здесь.
Лежу и думаю, что я им такое говорил?..

………………………………….
Недавно вспоминал о ней…

ПОДУМАЕШЬ, тема?
Даже слишком для художника содержательная темка. Все мы Сизифы, больше или меньше, но в основном — да. Камень — вырвался из слебеющих рук… уже закатил, можно сказать! — и набирая скорость, вниз, вниз… Скалы, деревья, наступающий сумрак, и эта громадина… со свистом, ревом, ломая случайные деревья, кусты…
Вот и день прошел.
А мир велик, постоянен, прислушался, пожал плечами. Грохот затихает, готовимся к ночи, устраиваем норки свои.
А завтра, с утра пораньше — снова.
До завтра, Сизиф.