Рубрика: Uncategorized

///////////////

//////////////////

Часто вспоминаю умерших знакомых, не потому что умерли, просто среди знакомых все больше умерших. Оказывается, что вспоминаются одинаково часто — очень умные слова и очень глупые мысли. Глупость очень запоминается, если очень глупа, тогда в ней замечаешь удивительно умные оттенки, ну, может и не умные, но наталкивающие на свои выводы, которые хотя умом не отличаются, но, опять же, обладают свойством запоминаться, а то с памятью совсем плохо стало… Значит, глупые помогают и даже чаще умных, особенно умершие, им как-то больше внимания, больше ничего не скажут, да?

Когда я говорю, что не люблю людей, старающихся купить подешевле, а продать подороже, мне говорят разные слова, например, «весь мир устроен…», или «Совок…», или «»шестидесятник-интеллигент…» или «отстал от жизни…» и многое еще, если не упоминаю, то не потому, что не слышал. Все чепуха, просто я художник, и не люблю лица и глаза людей, которые считают и думают о том, как купить подешевле и продать подороже, лица, занятые этой идиотской комбинаторикой — ну, просто мне неинтересны, и никуда я себя не причисляю, всегда был — один, и всегда так… не то, чтобы думал, — чувствовал так, и никто не убедит меня исключениями, всегда будет так, как я сказал, НО занимает это в моей жизни бесконечно малое место, просто когда вижу эти лица, то стараюсь их не замечать, а когда мне их суют в лицо на каждом шагу, отплевываюсь, да… И когда говорят — вот как надо, или — дурак, или что-то про время… Идите к черту, господа, я художник, могу Вас послать к черту,тех, кто хвалит тех, кто… и так далее, надоело, пока!

…………….
И на этом фотонатюрморте прервем утренние попытки.
В сущности они сводятся к Уточнению Состояния; если получается, то дальнейшие вопросы, ЧТО и КАК — отпадают 🙂
Удачи всем!

/////////////////
почти невидимый рисунок потом чернилами заливаешь, он проявляется.
Забавно, но надоедает. А потом снова тянет, как азартного игрока игра…

///////////////////////////

///////////////////

Когда входишь в зал, картинка или даже рисунок на противоположной (дальней) стене должен быть виден сразу, без деталей, конечно, но — в целом, а если нет, то зря висит.

В умение, технику любого дела сначала вовлекаешься, увлечен, потом забываешься за изысками да изгибами, а потом… стервенеешь, озлобляешься против умения, устаешь от приемчиков… И тогда, может быть, что-то получится, а может просто сам себе надоешь, и так бывает…

……………………………….
В старости есть черты, которым в молодости трудно проявиться. Молодому хочется быть умным, правым, и говорить истины.
А в старости понимаешь, что умным не был и не станешь уже, правым больше быть не хочешь — наплевать на правоту, а истина к тебе не прикоснулась, так что и не пытайся. Это довольно смешная эволюция, ага.

***
Все-таки, хорошо, что есть дома телек, а то как бы узнал, что
«Танич — это Пушкин, не больше, не меньше».
А «Пригов — Данте нашего времени».

***
Есть кошки, спокойному достоинству которых завидую.
Как-то, разговаривая с одной из них бессонной ночью, я понял, что терпеть не могу литературу…
Если она не голос человека или другого живого существа — в одиночестве, холоде, темноте…
Остальное — пустая болтовня, или изыски, искусственные бредни.

***
«Любить природу» — не те слова, это как «любить свою руку». Странно было бы слышать про такую любовь, — моя рука, и всё сказано.
Мы часть природы. В ней есть жестокость, но она прямолинейна, имеет понятные цели.
Жестокость человека ни в какое сравнение не идет с отношениями в остальном живом мире.
В последние годы вижу, с какой целеустремленностью и… веселым восторгом уничтожается все живое в моем городе — растения, звери… изгажена сама земля.
Надеюсь, пройдет, растворится во времени, а останется, как было — холм над Окой, звери, птицы, река, и лес за ней… а город…
Не было здесь никакого города, скажут через тысячу лет.
Потом покопаются в земле – и в самом деле, что-то было…

Обоих вкрутую…

– А я… целенький остался…
И тут нашел, похвалиться чем…

………..
Сегодня небрежен я, посторонние мысли потому что
Прервемся, а днем посмотрим, может что-то новенькое тявкнет из-за угла, кто знает…
Удачи!

…………………

……………
Была незакрепленной много лет, вижу, все не стирается и не стирается, мне жаль ее стало, зауважал за стойкость — закрепил.

В старости есть преимущество, которое не обязательно реализуется, но ему пробиться легче, чем в молодости — это небоязнь ошибаться и говорить глупости.
Возможно, причина тривиальная — наступающее равнодушие, но, в конце концов, столько концов и причин остаются непонятными, что — наплевать на причины, есть явление, и ладно…

///////////////////////

Люблю плохие фотографии 🙂 иногда они улавливают то, что в хороших тонет в море подробностей…

……………….

Вспомнилось в пять утра, в молодости этот час пролетаешь со снами, и все лестницы ведут только вверх…
………………..

В старости нет преимущества перед молодостью, одни потери и мелкие неудобства.
Результат жизни мизерный — бутылка с запиской, выброшенная на обочину, в канаву.
Каким бы ни казался возможным этот Результат в начале, достижимым в середине, в конце он мизерным кажется.
Все растрачено, рассеяно, распылено. Пусть этого и хотелось, когда было, или казалось, что есть, но оставаться с пустыми руками всегда страшновато, как ни бодрись, ни призывай на помощь память.
Но вот, все же… что-то и себе остается. Только непонятно — зачем… Умирать лучше опустошенным, полностью исчерпанным, иначе жаль не совсем вышедших из строя деталей организма, а также умственных приобретений, которые истлеют, в пустой мусор обратясь.
Все-таки, два мелких приобретения я бы отметил.
Первое – странная способность понимать по лицам, по глазам гораздо больше, чем раньше. Приходит само, никого не научить, к тому же, опыт горький, потому что много видишь – мелкого. Человеки все, и ты такой…
Второе не греет, не обнадеживает, и не дается само собой, может придти, может и миновать. Особое понимание.
Мой учитель Мартинсон любил слово МАКРОСТРУКТУРА – он еще в 50-ые годы первый стал говорить о макроструктуре белков.
Сколько верных слов уходит в неизвестность вместе с людьми, их сказавшими… А потом эти же словечки, мысли возникают снова, и ни в одном глазу! – никто не вспомнит, а человек за это слово, может, жизнь отдал…
Так вот, жизнь имеет макроструктуру. Архитектуру всего здания, общую форму, если проще.
Откуда она берется, структура эта, чтобы в случае удачи развернуться? Думаю, из внутренней энергии, страсти жить, которую наблюдаем в каждой травинке, а вовсе не являемся исключением во вселенной. Такова химия живого тела. Она живет в малейшем микробе, в червяке… и в нас. Возможно, мы в недрах гигантского механизма, который ищет способы развития, и мы – одна из ветвей, похоже, тупиковая. Биофизик Либерман считал, что всем этим движением управляет вычислительная машина, или что-то в этом роде; она перебирает нас — и разумно бесчувственно удаляет, если не выпеклись, как хотела. «Сволочь бездушная», как говаривал старик Аркадий в романе «Вис виталис». Сволочь, не сволочь, но ясно, что лишена даже проблесков любви и интереса к нам, когда мы кончиками лапок, коготками или пальчиками за нее цепляемся, в попытках выжить и сохраниться. Как детишки в концлагере – « я еще сильный, могу кровь давать…» Какая тут любовь, сочувствие, жалость – нас отбирают по принципам более жестоким и бездушным, чем наших друзей, которых по глупости «младшими» называем…
Наши лучшие и худшие порывы составляют периоды и циклы, витки спирали…
Вот такое понимание. Может возникнуть. Однако, чаще и намека нет, одна мелкая предсмертная суета. Или суетливая вера в чудо, что надсмысл есть, и вот — спасемся… А ведь всё истрачено к концу! Разве что это мизерное понимание, новая иллюзия…
Но сама возможность – радует, хотя вывод печальный. Но любая истина дороже лжи: лжи-то мы нахлебались за все такие длинные… и короткие годы. Под старость они все укорачиваются, это очередная банальность, да… и жизнь представляется кругом Тем, одной-двумя сотнями образов. Которые — все — на одинаковом расстоянии от тебя, и скоро в одну точку сольются.
Никого не хочу пугать. Это, оказывается, не страшно. Потому что — устаешь…
Но чтобы всю эту структуру хотя бы заметить… Нужен масштаб внутреннего зрения.
И достаточно большой кусок времени…
Пожалуйста, охотно или неохотно, но иногда выдают, что удивительно, ведь куда легче умереть, чем жить — возможности постоянно подворачиваются.
Здесь не помешает улыбка. Если мужество позволит — улыбайтесь, ребята.
Итак, выдали время!
Но не бесплатно – стареешь… и теряешь возможность воспользоваться “макроструктурным” взглядом: ни ума, ни таланта, ни сил дополнительных на это уже не дадено.
Но унижаться-плакать не стоит: если хоть каплю мужества не накопил, то всё — зря!.. можно сказать, и не жил.
Значит, что сделано, то сделано.
Что случилось, то и получилось.
Плюс небольшое утешение – почти обо всем можно рассказать.

………..
И до завтра, удачи!

…………..
Домой теперь не ходит, ест вместе с бездомными, отощал, но окреп, набрался уверенности, шипит на слабых, бегает от сильных, но мечтает стать первым котом, я вижу. До осени, когда выясняется иерархия, есть время, так что все возможно.

……………
Серая кошка Марта родила в подвале четырех котят. Один умер почти сразу, трое выжили. В подвале было холодно, и Марта решила перетащить котят в подъезд, под лестницу, там всякий хлам, и можно спрятаться, она знала. Она перетащила двух, а потом что-то произошло, и третий котенок остался в подвале один, ему было тогда около месяца.
Он выжил, и выбрался из подвала на улицу. Он победил, и ему немного повезло. Это и был Стив, с которым мы дружим. Он решил вскарабкаться по дереву ко мне на балкон, оттуда он слышал писк, и думал, что это его братья. Об этом я уже писал, на балконе у меня был котенок Ассоли. Его мать умерла, а котенка, белого с темным пятном на ухе, спасли, сейчас он живет на 8-ом этаже, его кормит чужая кошка, и с ним все в порядке.
А два котенка Марты, которые оставались при матери, долго сидели под лестницей, это не пошло им на пользу. К счастью стало совсем тепло, и теперь они на улице живут, и с ними мать. Вот это они. Они гораздо меньше, чем Стив, которому куда трудней пришлось — одному, наверное трудная жизнь с детства закаляет… если выживешь, конечно.

Вспомнил вот что. Лет десять тому написал повесть «Паоло и Рем», и там к художнику Паоло приходят два «знатока», которым исп. король приказал сопровождать великую картину. Эти двое ни с кого не списаны, но плавали передо мной иногда две тени — оловянные глаза Пригова и честные усы Михалкова.
…………………………..
Гостей ждали завтра, и теперь еле успели подмести и слегка прибрать. Вошли двое.
Паоло обоих знал давно, можно сказать, всю жизнь. И они его знали тоже. Ненависти не было — глубокая закоренелая неприязнь. Он их не уважал, они его боялись и не любили. Он был выскочкой, они аристократы. Один считал себя еще и художником, второй — большим поэтом. Они теперь судили, их прислали судить, хороша ли картина. Прислал монарх, которому они служили, хотя усердно делали вид, что не служат. Художник настолько преуспел в этом, что порой забегал слишком далеко вперед в угадывании желаний и решений властителя, и преподносил их в такой язвительной форме, что это воспринималось троном, как возражение и критика, ему давали по шее, правда, несильно, по-дружески, а враги нации считали его своим. Потом события догоняли, и он снова оказывался неподалеку от руля, вроде бы никогда и не поддакивал, теперь с достоинством произносил — «а я всегда так считал…» Потом он находил новую трещину, предугадывал грядущий поворот событий и начальственных мнений, снова бежал впереди волны, и слыл очень принципиальным человеком. Настоящие критики — по убеждению, его недолюбливали, хотя признавали за ним проницательность. Разница была во внутренних стимулах — он никогда не имел собственного мнения, кроме нескольких совершенно циничных наставлений отца, придворного поэта, предусмотрительно держал их за семью замками, а то, что выставлял впереди себя, шло от такого обостренного умения приспособиться, что оно порой обманывало и подводило его самого. Он был высок, дороден, с большими длинными усами, наивно-прозрачными карими глазами, извилистым тонким голосом, округлыми жестами плавно подчеркивал значимость речи. Его звали Никита.
Второй – Димитри, сухой, тощий и лысый, как-то его довольно язвительно назвали усталым пожилым графоманом, писал всю жизнь нечто вроде стихов. Он был бездарен, потому что не был способен чувствовать, и заменял чувства мелкими, но довольно точными мыслишками о том, о сем, в основном о кухонных мелочах. Он считал себя гением, и говорил о себе не иначе как в третьем лице, а подписывался, неизменно подчеркивая отчество, не жалея на это ни чернил, ни времени. Он был уверен, что каждое его движение и даже физиологические акты представляют огромный интерес для мира, и запечатлевал свои ежедневные поступки, мысли и действия в бесчисленных виршах, поставил перед собой цель писать каждый день по десятку таких стихотворений и неукоснительно придерживался нормы. Каждое его извержение воспринималось поклонниками с неисчерпаемым восторгом. Так он поставил себя среди них, педантично и с хваткой ястреба, хотя не имел ни реальной силы, ни власти, кроме гипнотизирующего убеждения, что он должен и может влиять на судьбы мира. Иногда его призывали ко двору и давали мелкие поручения, а он, несмотря на оппозиционность, которую лелеял, тут же таял и бежал исполнять. Теперь его послали в далекую страну, бывшую колонию, забрать и привезти картину великого мастера, так ему сказали, а он тут же затаил обиду и злобу, потому что великим считал только себя.
И вот эти двое входят, а Паоло стоит и смотрит на них, вежливо улыбаясь, как он умел это делать — обезоруживающе доброжелательно. После недолгих приветствий и расспросов приступили к делу. Ученики стащили с огромного полотна тяжелое покрывало, которое едва успели навесить.

***
Несколько минут в полном молчании… Холст был так велик, что просто охватить взглядом события, изложенные кистью, оказалось непросто. Первый из двух, Никита, был виртуозом средней руки — умелый в мелочах, сегодня один вам стиль, завтра другой… холодный и мастеровитый, он во всем искал подоплеку, и с возрастающим недоумением и раздражением смотрел, смотрел… Он не мог не заметить дьявольского, другого слова он найти не мог… просто дьявольского какого-то умения так вбить в этот прямоугольник… нет разместить, именно разместить, разбросать, если угодно, без всякого напряжения, легко и просто — более сотни фигур людей, животных, пейзажи переднего и заднего плана, отражения в окнах, пожары тут и там, пустыни и райские кущи… а лиц-то, лиц… И все это не просто умещалось, но и двигалось, крутилось и вертелось, было теснейшим образом взаимосвязано, представляя единую картину то ли праздника, то ли другого непонятного и только начинающегося действа. Что это?..
— Вот это… видимо бог, не так ли? – наконец разразился специалист.

***
— Марс. — объяснил Паоло. — Он стремительно двигается, готовясь к схватке, к битве, бог войны и разрушений… — Паоло знал, что не следует молчать, лучшее, что он может сделать, дать кое-какие объяснения, пусть формальные; его опыт подсказывал, не так важно, что он будет говорить, следует проявить уважение.
Вообще-то он любил объяснять, ведь это все были дорогие ему герои и боги, и то блаженное время… то время, когда высшие силы разговаривали с людьми, спорили и ссорились с ними, иногда боролись и даже проигрывали схватку. Это время грело его теплотой своего солнца, самим воздухом безмятежности и согласия, несмотря на великие битвы и потери. Люди еще могли изменить свою судьбу, или верить в это, например, что могут даже спуститься в ад и вывести оттуда любимую, а боги могли ошибаться, проиграть … а потом махнуть рукой и засмеяться… Да, он понимал — фантастическая история, но за ней реальный и очень современный смысл, если подумать, конечно…
………………..

Пикассо был всемогущим художником. И великим пижоном – любил удивлять. Но остановился перед абстракцией, хотя был куда мощней Кандинского.
«Где же тут драма?» – он как-то спросил, стоя у одной из абстрактных работ.
Не так уж важно, темно или светло, конкретно или абстрактно, а вот есть ли драма…
Ван Гог говорил, чем ему хуже, тем светлей картины.
Для Рембрандта драма была борьбой света и тьмы.
А как же Рубенс? Радость жизни так и бьёт фонтаном.
Но быстро надоедают его тётки, набитые ветчиной.

У меня была теория, которую я так и не сумел доказать – проверять надоело.
На табуретку с крутящейся ножкой тщательно ставил натюрморт из пяти-шести простых предметов.
Его вам никакая машина не просчитает.
Не потому что слишком много предметов и всяких признаков – и не то считает.
Здесь непонятно, что считать, что важно, чтобы возникло это – чувство ансамбля…
Так вот, я ставил натюрморт на табуретке с крутящейся ножкой, делал набросок, потом, не меняя положения глаз, чуть-чуть поворачивал табуретку, рисовал снова…
И еще, еще, пока не проходил полный круг.
Пришел к выводу, что хорошо скомпонованный натюрморт можно рисовать под любым углом, он будет хорош всегда.
Скорей всего, я ошибался, но теория не обязана быть верной – должна помогать развитию.
Для этого стоит табуретку покрутить.

Есть у меня один житейский рассказик, бытовой. Событие, действительно, имело место с моим знакомым АБ. Но и с БА что-то похожее случилось, и с XZ, совсем в другой стране, нечто подобное произошло. И потому я этот рассказик не разорвал, как многие другие, («бытовушные», я их называл) а оставил. Хотя он для меня ценности не имеет. Но что-то остановило.

В жизни каждого бывает, растет внутри тела или головы пузырь, а может гнойник, надувается, тяжелеет… В нём страхи всякие, зависимости, долги и обязанности…
И вдруг лопнул. И много воздуха вокруг! Хотя вроде стоишь на той же улице, и машина-поливалка рогатая – та же, что вчера, снова поливает мокрый асфальт… Раньше мог только сюда, и в мыслях другого не было, а теперь, оказывается, могу ещё и туда, и в третью сторону, и вообще – ко всем чертям! Это чувство, беспечно-аморальное, по-детски радостное… Оно должно когда-нибудь придти, хотя бы раз в сто лет.
Потом вспоминаешь, морщишься, улыбаешься… – вот мерзавец!.. Вот злодей!..

//////////////
Собираю изображения котов и кошек для выставки, проблема в том, что надо отобрать штук 50 из многих сотен. Выразительных!.. и удовлетворительных по качеству, хоть я и люблю плохие фотографии, но меру надо знать 🙂
Просматривая сотни изображений, все больше убеждаюсь, что лица котов и кошек, многих — куда умней и выразительней, чем лица почти всего нашего адиминистративного начальства, включая академических лиц (предавших в сущности академгородок и науку), мэрию, совет депутатов, и уж конечно УЖКХ… Поэтому есть предложение — поскольку мы выбрать более достойных представителей homo не в состоянии, практика показала, что не можем… то не выбрать ли нам в руководство города котов и кошек — результат будет по крайней мере не хуже… :-))

///////////////////

И на сегодня хватит, удачи!

///////////////////

У Леонида Пантелеева рассказик есть, «Честное слово» называется.
Про пионера. Часового, которого забыли.
Давно поставлен. Темно, страшно, а он верен слову.
Многим непонятно стало, глупость, говорят…
Пусть болтают.
В каждом времени важны забытые часовые.
Пока временщики пируют, кто-то должен на посту стоять.
Дело безнадежное?..
Только безнадежные дела и бесконечные задачи имеют смысл.

…………………………..

… пес из антикварной лавки английского города Плимута.
Теперь бежит над Окой.

…………..
Голуби, если их десятка два, могут отогнать от еды любого кота и почти любую кошку. Я знал только нескольких кошек, которые смело бросались в стаю, хватали одного голубя, остальные разлетались. Я знаю их по именам.