Рубрика: Uncategorized

…………
И на утро — всё, удачи днем!

…………………..

////////////

вариант

……………….

У солдата ноги давно нет, а болит, особенно по ночам.
Искусство — та же фантомная боль. Щи из топора.
Искусство неистребимо, не потому что культура(музей), а потому что механизм головной работы.

МАЛОВ УЕЗЖАЕТ

И вот в самую жару, в конце июля, помнишь, тебе, наконец, разрешили ехать, дали три месяца, но ты говоришь, много, там делать нечего, вот только с сестрой… а смотреть не хочу, раньше мечтал, так не пускали, а теперь какой я турист или путешественник… Дом посмотрю, в котором родился, город… люди, конечно, другие кругом, но деревья остались, и камни, там огромные камни-валуны, их ледники притащили…
— Я быстро, Саша, туда и вернусь, ладно? Я вас не брошу. Картинки давай, людям покажу.
Я тебе отдал листов тридцать или сорок, покажи им, отчего не показать. Времени еще несколько дней у нас, и мы много разговаривали, даже больше, чем обычно.
Как-то говорили о старости. Ты жаловался еще, помнишь?..
— Мне уже много лет, я старый, Саша…
И начал свою историю, я ее давно знаю, но ради вежливости каждый раз слушаю. Как у тебя была сестра, ей 16, тебе 9, отец с матерью разошлись, ты с отцом отправился в Россию поднимать новый мир, потом отца расстреляли друзья-коммунисты, ты остался, все-таки выжил, вырос, даже выучился, стал физиком, работал… Много лет прошло, и вот объявилась сестра. Я плохо слушал, а насчет старости всегда не согласен, засмеялся:
— Какой ты старый, Малов, не сочиняй сказки среди бела дня.
— А кто по-твоему старый?
— Кто постепенно умирает, а ты живой, нет в тебе старости.
— Слушай, милый… Никогда бы не уехал, но сестра просит, у нее рак, я должен, хотя с тяжелым сердцем тебя оставляю.
— Ничего не будет, Малов, не маленький я…
— Не маленький, но и не очень взрослый, и когда станешь, не знаю. Хочу дать тебе советы, глупое занятие, и все же…
Прежде, чем делать, подожди, подумай, ну, хотя бы сосчитай до десяти, или оставь на утро решение. Еще — люди разные попадаются, осторожней будь… нет, это бесполезно говорить… Третье… Я тебе все записал про Жасмина, как с лапами, с легкими, он на поправку идет, но страшно медленно, и голова, и ноги, и эта простуда, долго в сугробе лежал без сознания, наверное. Четвертое — помни, в нашей жизни можно без денег, но без жилья никак, климат не позволит, так что береги жилье, черт с ними, с порядком и чистотой, главное, стены и дверь свои, тогда свободен… или хотя бы помрешь спокойно.
— Ну, что ты, Малов, все о смерти, вернешься и снова заживем, как жили.
Ты только рукой махнул.
— Не слышишь… Тогда скажу тебе одно, самое главное — рисуй, Саша, рисуй. Пока рисуешь, ты сильный, никто тебя с ног не собьет, а собьет, все равно встанешь. Только — рисуй!.

***
Потом я тебя провожал.
Ненавижу поездки, но иногда приходится. Столица, пригороды вонючие, хлам и мусор без края, ничья земля… дым, гул постоянный, бешеные глаза, не говорят, а лают, ничего не спросить… я моментально устаю и падаю духом, Малов, я ненужная частица природы, не понимаю, зачем здесь оказался, и есть ли вообще дела, за которые стоит так колготиться, а?.. За то, что здесь все время что-то продают, раздают, всучивают, и, как ты говоришь, «есть шансы»? Не знаю, но хорошо, что мимо, мимо, к самолетам, это на севере. Приехали рано, но лучше, ты говоришь, чем поздно, у нас никогда время не рассчитать.
Знаешь, жаль, самолеты крыльями не машут.
Наконец, пробубнили сверху — Лондон, ты меня обнял, глаза мокрые, ничего сказать не можешь, да и что говорить… И я молчу, махнул рукой, проводил глазами до кишки, в которую тебя впихнули, и обратно. Дорогу помнил, я ведь зверь, куда ни завези, а найду… если не испугаюсь, а я пришиблен был, тупой, и немного поблуждал, но ничего особенного. Вернулся, у нас тихо, светло, рай, так и дальше должно быть, думаю, мы быстро доберемся до зимы, ты вернешься, и все пойдет как было.
Но не получилось, не получается, только ты исчез, как все пошло наперекосяк, новые и новые события, только успевай поворачиваться и отбиваться… Я понял теперь, как трудно самому жить, все решать и не бояться. Это главное, ты написал мне — «Саша, ничего не бойся, тогда до всего сам дойдешь…»
Сначала я говорил с тобой, писать не люблю, но ты просил, чтобы записал, день за днем, о Жасмине и вообще, всю жизнь без тебя. Я попробовал, сначала трудно, слов-то у меня хватает, но писать о том, что знаешь и помнишь, скучно. Когда рисуешь, другое дело, никогда не знаешь, что дальше будет. Но ты просил, и я старался. Знаешь, со временем легче стало, я даже привык писать каждый вечер перед сном.

//////////////////////////////

Когда-то я написал про художника, в повести «Жасмин».
Он рисовал цветки.
Написать о нем несложно оказалось, а как с рисунками к повести быть?..
Кстати, почему несложно было — не знаю. Наверное, писал о том, что знаю.
А про цветки — тоже знаю, а вот нарисовать не сумел.
И доверить никому не мог.
Сам пробовал, но отказался — ведь тот художник был очень хорош.
Сказать о себе, что очень хорош? Художнику не к лицу…
Так повесть без картинок осталась.
Тем более, никто не просил их, и книжку издавать не хотел, много позже издали.
Но обложку я все-таки нарисовал — цветок летит над городом…
Одна картинка, один цветок.
Но больше пробовать не стал.
За другого можно слово сказать… но не картинку нарисовать.

К недавнему разговору — как ни крутитесь, каким талантом ни обладайте, если писатель, художник хочет, чтоб его читали, смотрели, и сильно хочет, то он пропал, по большому счету пропал. Он может и так пропал, в силу небольшого таланта, но с этими желаниями — пропал обязательно, несмотря ни на какие доблести. Это мое глубокое убеждение. Читаешь, смотришь — просто блестяще написано, нарисовано, ну просто — кр-руто!.. а вот этот мимолетный взгляд автора — вокруг себя — «смотрите, вот я как!…» Он все и сгубит. Самозабвенности нет, простенькое слово, и неточное, но другого не подберу.
Тогда и простой честности — нет, искренности — нет, и только руками развести остается…
Нет, почему… кое-что остается: «литература», «искусство» — одним словом — простите — хрень остается.
…………….

……………………

Верно говорят, допрыгался! Обычно, вернувшись в свой треугольник, я тут же проверяю – где ключ?. А сегодня заболтался, наконец, спохватился, смотрю, нет ключа!.. Куда делся…
Так не бывает. Единственное, что не может пропасть, это ключ.
Если есть ключ, то и дверь к нему найдется. Пусть не сразу, но до ночи всегда нахожу.
Выходя из дома я бережно запираю дверь, и чтобы поверить в этот факт, событие, основу надежности, совершаю несколько известных мне одному действий. Они странны, бессмысленны, их невозможно объяснить, истолковать, и потому, совершив их правильно, я буду помнить, что вот – было… и тут же вспомню про ключ, вокруг которого все и совершается. Они сильны, эти движения, запоминаются даже среди ежедневных поступков; мелочный идиотизм выживания трудно чем-то перебить, кроме чистокровной бессмыслицы. В результате ежедневные глупости скукоживаются и выпадают, стираются, а ритуал ключа остается, в нем моя опора.
Если быть искренним, нужно признать, что все основное в жизни – лучшее и просто хорошее, сильное, глубокое – бессмысленно, так что стоит ли корить себя за несколько странных движений, которые помогают удержаться на поверхности?.. Я и не корю, и оправдываться не собираюсь. Эти действия отнимают время? У меня нет времени. Не в том смысле, что мало, – я с ним не знаком, моя жизнь бредет по иным путям, ощупывает другие вехи, они чужды времени. Шоссе с односторонним движением, вот что такое время, а у меня движение другое.
………………

У меня всегда с собой бумажка размером с лист писчей бумаги, но в отличие от писчей, она обладает куда более важными свойствами – прочна, и в то же время эластична, мягка, вынослива на изгиб, терпит многократное сгибание без предательских трещин, шероховата, а не гладка, не скользит в руках, и я держу ее надежно. И спокоен. Я вытаскиваю сложенный пополам лист из грудного кармана пиджака. Это значит, что выходя на улицу я должен быть в пиджаке, и не только из-за грудного внутреннего кармана, в котором нужный лист, но из-за грудного верхнего кармашка, который на виду, но о нем позже, дойдет очередь и до него.
Значит, так, я вытаскиваю лист правой рукой из левого грудного кармана, а в левой при этом держу ключ. Здесь возникает трудный момент, нужно развернуть лист в полную ширину. Но для этого он сложен так, что половинки неравны, и я легко нахожу скважину между ними, пальцами, большим и указательным хватаюсь за длинную сторону, и лист раскрывается почти сам, под действием тяжести короткой стороны. Ну, не совсем так, я чуть-чуть помогаю другой рукой, но тут важно не забыть про ключ и не выронить его. В общем лист благополучно раскрывается, я кладу ключ на середину листа, и начинаю заворачивать, при этом медленно говорю:
– Р-раз – и одну из сторон заворачиваю на ключ, накладываю и прижимаю.
– Д-два – и вторую сторону точно также.
И три, и четыре. Теперь ключ скрылся, и наступает главный момент. Я медленно сгибаю сверток пополам, и это удается, потому что ключ не на самой середине, я заранее побеспокоился, с опытом это приходит… и получается довольно аккуратный длинноватый пакетик, и ключ внутри. При этом говорю, медленно и очень сосредоточенно глядя на сверток, прижимая пальцами левой руки твердое длинненькое тельце, скрытое внутри…
– П-я-ять…
И это значит, ключ завернут надежно. Я медленно и аккуратно, почти торжественно, но без ненужной помпы закладываю сверток в грудной кармашек пиджака, который, правда, на виду, но очень глубок и надежен, с плотной полотняной подкладкой, не то, что ненадежные боковые, драный шелк!..
Сверток в кармашек, проверяю кончиками пальцев – он там!.. и говорю, внушительно и проникновенно:
– Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять.
Зайчик – это я. И ключ при мне. Я вышел погулять, или по делам, это уже неважно, главное – знаю, чем открыть свою дверь. Теперь я знаю это, и могу подумать о других вещах. Открылась, расширилась щель между событиями, теми, что были, и теми, что будут. Другими словами, я свободен, и могу убираться ко всем чертям, то есть, в прошлое к себе. Кое-какие детали там еще нужно выяснить. А когда выпаду обратно, в настоящее, понадобится ключ, и я вспомню мудрые слова про зайчика, и куда спрятал ключ, вот!
……………………………
Песенка на месте, зайчик цел, а ключа нет!
Невозможно. Если я жив, ключ должен быть. Когда я здесь, у меня есть дверь, в ней замок, за дверью мое пространство — стены, потолок, пол, мое окно, что-то еще…
Но первое дело – ключ и дверь, это начало. Кончается по-другому – без двери и без ключа, но об этом потом….
Опускаю руку в карман, пальцы проходят насквозь, дыра!.. Нащупываю ногу, голую, значит на месте ключа пустота. Сердце падает в самый глубокий карман, ищет дырку, чтобы еще дальше скрыться… Шарю по всей одежде, что на мне навешана, ключ должен найтись!.. Я не мог его так безрассудно отпустить, бросить в дыру, я не сумасшедший!..
Ладонями по бокам… и непредвиденное осложнение – на мне новая одежда, чужая!.. На мне что-то незнакомое надето, я и не подозревал… И в этом одеянии, оно напоминает короткое до колен пальто, я нахожу два новых кармана, совершенно не изученных, незнакомых, и один из них почему-то заперт булавкой, загораживающей вход!..
Булавка не открывалась, была упругой и жесткой, выворачивалась, сопротивлялась, рыбкой билась в руке, а вторая моя рука… была далеко, на другой стороне тела, и помочь не могла. Это было безнадежно – достать другой рукой… Я попробовал сзади — и не добрался до середины спины. Потом спереди, но тут же остро и сильно свело судорогой грудную мышцу, и я стоял, преодолевая боль и унижение… Наконец, отпустило, и рука, побежденная, безвольно мотнулась назад, к своему боку, месту.
Но я не сдамся, сво-олочь…
Я прижал ее, булавку-мерзавку!.. стал давить, но не получалось — она не открывалась, будто из одного куска металла.
В изнеможении я отступил.
Может, второй карман?..
……………………..
И мне повезло. Почти сразу я нашел его, справа, он был открыт, я запустил в него четыре пальца.
И нащупал металлический предмет, это был ключ. Плоский он был, странный, такого я не знал… Довольно длинный, как штырек. Я вытащил его, с черной пластиковой рукояткой, странный предмет, который открывал какую-то свою дверь, он знал про нее всё. Но главное, она знала его, помнила прикосновения… И я надеялся, что это не пропуск в случайное пространство, не какой-нибудь ящик почтовый… нет, те ключи гораздо меньше, плоские примитивные устройства, а этот таил нечто важное, он был – от двери, та дверь была моя, и тихим голосом, очень тихим, почти неслышным, меня окликала…
Ключ лежал на ладони, живой, теплый, и не сопротивлялся, он был – мой, хотя и с характером, я чувствовал, он знает… Он понимал, что-то важное в нем заложено, и был от этого слегка высокомерен, это я чувствовал по теплу, которое от него исходило, — он излучал тепло, грел мне ладонь, и что-то вполголоса говорил, сквозь зубы, а я не понимал, не улавливал, хотя подставил ухо, но переспрашивать не решался. Он говорил, поплевывая, не глядя на меня, а я делал вид, что понимаю, и вежливо ему кивал, а потом он замолк, и я остался один.
Но странно, я вспомнил, ключ не был завернут, он не был в том виде, в котором должен быть, а значит что-то не так, и, может, это не мой ключ?
Руки снова нащупали булавку, но она была неподкупна, неумолима. Не поддастся, я понял, и отступился.
Как получилось, что нет моей бумажки, ключ гол, значит, опасен: свободный, он обладает свойством юлить, выскальзывать – из рук, карманов, исчезать в дырах, подкладках, тихо и незаметно добираться до следующего отверстия, тогда уж на волю, падать в траву, прикидываться незаметным… и даже не блестеть, чтобы не попадать на острие глаза. Отсутствие бумажки сильно озадачило меня, в нем было что-то странное. Хотя я не помнил, в каком виде нашел ключ в прошлый раз, но все-таки помнил, что недоразумений у меня с ним не было. Дальше не пробиться…
Ключ есть, где же мое убежище?..
Где-то здесь, среди трех домов, моя дверь, и окно, и отделенное стенами помещение… где все это осталось?..

…………………..
Начало 2007-го года.

////////////

////////////

Пока всё. Удачи!

……………………………………………………….

Кошка открывает дверь — толкает или тянет на себя, заново изобретая рычаг.
Но закрыть за собой дверь… Никогда!
Но этого и многим людям не дано.

(вариант обработки)

…………………..

Великий странник Марко Поло долгое время жил в Китае. Он рассказывал об одном монахе, которого считал своим учителем. Монах всегда ходил без штанов. Белья не носили, картина понятна. Простые вещи всегда понятны, оттого вечны… Как-то Марко осмелился, и спросил — «Учитель, отчего пренебрегаете?..»
И что ответил монах?
«Они меня утомляют» — он сказал.
До каких высот духа докарабкался этот человек, трудно даже представить!
А мы… о чем думаем, говорим?..

Когда-то в этой бутылке был джин, есть такой напиток. Не пили, так не пили, иногда можно на слово поверить. И бутылка перед вами — темно-зеленого стекла, черная с золотом наклеечка, один бок кривей другого, для шика. Нет, не выпил, от прежних жильцов осталась. Нашел в чулане. Через год после переезда обнаружил, полез в темноту с фонариком, найти что-нибудь для клея, любой сосуд. Раньше не нужно было — тюбики, выдавливай себе без забот. Правда, клей паршивый. А вчера привезли — развесной, золотистые зерна, самый хороший. Но с ним возня — нагревать, растворять и прочее, вот и сунулся в кладовку искать какую-нибудь посудину. Не думал, что такая красавица найдется, густозеленая, пузатая, кривая, и написано по-иностранному — ГИН…
Схватил, выполз к свету, и вижу — в зеленой темноте что-то странное творится, белый туман зыбится, колышется… Придется промывать. Ухватил пробку ногтями, она на удивление легко подалась, сейчас выскочит. Отскочит с легким хлопком, а из горлышка тонким столбиком этот пар, или туман, вверх, вверх… И вместо того, чтобы истончаться, исчезать, он мутнеет, плотнеет… Прет и прет. Я его пробкой прижимаю, пробкой, чтобы задержать, прервать, а вдруг ядовитый, с военных времен или террористы забыли. А он упругий, верткий, выскальзывает, вырывается, прет и прет!..
Нет, пробка еще на месте, но уж очень свободно подалась, скользит, вот-вот выскочит. И встанет передо мной, как лист перед травой… Кто говорит, от этих джинов одни удовольствия, кто о неприятностях… А может сначала удовольствия, потом неприятности?.. Не знаю, только откупоривать расхотелось. Нет, не верю, коне-е-чно, но кто знает, времена такие, что ой-ой. Джин за ночь дворец строил, а тут за два часа империя рухнула…
Стал пробку придерживать, а сам думаю. Зачем мне джин, ну, выпущу… Что я ему прикажу, это же выдумать надо! Какие-то дворцы в голову лезут, верблюды, золото, камни… Все было уже, было! Ничего новенького придумать не могу. А вдруг что-то несуразное сорвется с языка, а он тут как тут? Неплохо бы долгой жизни попросить, но их почему-то об этом не просят, наверное, не по специальности. А дворец по камешкам разнесут, никакой джин не удержит. Нет, не верю, конечно, но черт его знает…
Взял и осторожно поставил на полку. Красавица. Приземистая, с крутыми боками, золотые буквы — иностранка. Джин. Не тот, просто напиток. Сосед пробовал, говорит, сногсшибательный. А тот… не верю, но кто знает… Смотрю, в бутылке прохладный зеленый рай, и облачко у дна колышется. Выпустишь, не воротишь. Хочешь, скажет, дворец? то, третье?.. А я ему что — не знаю?.. Может разозлиться — зачем тогда выпускал? А разозленный джин уж совсем ни к чему…
Отнял плошку у кошки, клей растворил, давно дело сделано, а бутылка все стоит. И там удивительно приятно внутри — тихо, прохладно, чудесный зеленый рай. Сам бы забрался, заперся пробкой, сел — и думай себе тысячу лет, может, что-нибудь дельное придумаю. Давно хочу, да не получается… Вот только джин, паршивец, занял место. Хочет такое придумать, чтобы самому не по силам было свершить. Он ведь все может — и дворцы, и золото… все-все на свете. И ничего эдакого — доступного не хочет, ему тоже невозможное подавай. Думает, мучается. Не вылезет, ничем не выманишь. А если все-таки попробовать, поддеть пробку?
— Освободи место! — скажу. А он:
— Не хочу!
— Выметайся из горлышка! — я ему.
А он ни в какую.
— И что тебе лезть в бутылку? — скажет. — Я-то все могу, да ничего эдакого, доступного не хочу, вот и сижу в темноте. Тебе-то зачем?
— А я вот многое хочу, да не могу. Дай, посижу, может, что-нибудь и придумаю…
Он молчит, усмехается. А я все смотрю на бутылку, смотрю… В ней туман, зыбится, колышется…

////////////

//////////////////

И на сегодня всё, удачи!

………………………….

Жизнь определяют несколько решений, поворотов, критических точек, и все они известны — несколько дней, минут, поступков, лиц… А в промежутках все закономерно, все из них вытекает…
Перечислять лень, да и в «Монологе» написано уже, но одно решение вспомнилось сегодня — уехал из Эстонии в Россию, и это определило очень многое. Несмотря ни на что, до сих пор рад — правильно сделано! И как это до меня тогда «доехало…». Никакого размышления, или предвидения, или просто ума — не было! — как у молодой мыши, высовывающей морду через дырку в новое пространство 🙂

У меня была такая идея, или мысль — чтобы на высоком берегу Оки стояли две фигуры, собака и кот, полные воздуха, то есть, силуэты, по рисунку выполненные из гнутых стальных трубок, возможно, с несколькими стальными листами=»пятнами» (для прочности и достоверности — линии и пятна). Можно очень большие делать, нетяжелая конструкция. Рисунки собаки и кота у меня есть. Если метров двадцать, то будут видны от моста через Оку, за 7-8 км.
Недавно видел в альбоме, такие штуки делают, и не удивился, новое придумать трудно. Можно такую почти воздушную штуку сделать как барельеф-плоскую, и тоже очень большую.
Но ведь сломают, а трубки сдадут в металлолом…
Я уж не говорю о самом предприятии…
А рисуночки надо бы найти все равно 🙂

Законами — по головам!

К старости лишаешься иллюзий, картинка общественной жизни представляется мрачноватой. Одни проходимцы сменяют других, а на волне их грызни некоторые преступления вскрываются и наказываются, людям даются обещания… Первое время новые чуть осторожней, потом то же самое. Главное достижение демократии в том, что в борьбе за первые места новые проходимцы используют, кроме обычных средств, еще и законы — бьют тяжелыми томами по головам самых засидевшихся и проворовавшихся, и освобождают места себе…
А потом все снова…
……………..
Для искусства демократическое устройство общества — смерть. Наверное, вызову возмущение, но мне все равно.

……………………

Скажу, а спорить не буду. В искусстве две крайности есть…
Я имею в виду истинно способных людей, а что такое — способности… объяснить не могу: не просто долго, а слишком уж «вокруг да около» получится… Да и прав никаких, ведь тут же спросят, ты кто такой… А я уже привык отвечать — «я никто, я кормлю зверей…»
Одни не выкладываются, иногда по причинам меркантильным, иногда по профессиональным — слишком хорошо научили, иногда по свойствам характера — счастливого… и несчастного тоже, если уж всерьез…
Когда слушаю Хворостовского, как он поет насчет умирания ямщика в степи, то приходят мне такие мысли. Лучше б он поменьше умел, а про остальное — не знаю… Ну, хоть немножко бы с этим ямщиком поумирал…
Другие так выкладываются, что им трудно уже найти гармонию целого, она ведь обязательно в беспощадном отбрасывании многословия, деталей, иногда даже самых красивых и симпатичных, и многозначительных… И больше оставлять место читателю-зрителю, пусть достраивает здание для себя. Не морализировать, значит… В дневниках и в снах приняты сокращения, которые, если с должным тактом использовать, то необходимы… если делаешь — ДЛЯ СЕБЯ, а другим намек оставляешь, только намек… Не поймет, значит не мой читатель-зритель…
Другой — для меня режиссер Тарковский, которому, на мой взгляд, удался один фильм — Солярис, хотя остальные и умны, и художественны, но лаконично-целого не получилось. О причинах не говорю, иногда художнику мешает литература, иногда собственная рафинированность, иногда что-то еще, вроде среды обитания…

……………
Если Вы нарисовали картинку, а на ней скелет рыбы, то не советую Вам отвечать на вопросы — где Вы ее поймали, купили, с кем и с чем съели, от этих зрителей лучше отшутиться, и в кусты!.. Может, не догонят… Если же Вас начнут спрашивать, ЧТО же Вы хотели сказать??? в чем глубинный смысл изображения рыбьего скелета, как Вы связываете его с недавними событиями в Думе (или в любом другом месте на земном шаре, или даже в космосе), убежать не удастся… Тогда уж лучше соврать, где и когда Вы эту рыбу поймали или сколько она стоила в магазине, и с кем Вы ее обглодали… Вас примут за художника-идиота, и, может быть, оставят в покое…
Но никогда не пытайтесь говорить зрителю правду, если он задает такого рода вопросы по поводу изображений — никакими словами не поможешь.
Впрочем, ничего не объяснишь и читателю прозы, и стихов особенно, когда начинает уличать Вас в неточностях, например, Вы написали о судьбе одного человека, погибшего при аварии самолета, а там ведь было 400 человек!!! Вас тут же обвинят в неосведомленности, или в черствости или даже в утаивании истины…
Тут медлить нечего, сразу бегите домой, запирайтесь на все засовы… и продолжайте, продолжайте в том же духе…