Рубрика: Uncategorized

…………….
То, что в пакетиках таится, мусор или лепестки роз, неважно — не скрывает своего желания оставаться в полузакрытости, что и привлекает.

Первый рассказик был — «Без штанов»
А второй называется

ИНТОЛЕРАНС

Раз в год он приходит и небрежно говорит:
-Ну, прикончил я свою повестуху…
Он пишет давно, и в молодости несколько стихотворений напечатал. Теперь работает кочегаром, чтобы видеть народ и всегда находиться в самой его гуще, это дает ему материал для романа. Он уверен, что роман никогда не напечатают, в нем много матерщины, судя по отрывкам, которые он читает мне. Впрочем, времена меняются, похоже, напечатают его роман как схлынет мода на эмигрантов…
— Я должен передать всё как есть, — он говорит сумрачно.
Всю великую правду жизни он хочет бережно перелить в свое произведение, не потеряв ни капли. Может, тогда рукопись стоит полить водкой, для полного правдоподобия?..
Я, конечно, ничего подобного не говорю, мы пьем чай и молчим.
Если я возражаю ему, он сразу начинает — «Ваши Хемингуэи… а мы… русская литература…» — и продолжать бессмысленно, он будет талдычить о гибели русской традиции, о еврейских влияниях… балансировать между мнимой ученостью и нерассуждающей ненавистью ко всему нерусскому. Трудно сказать, откуда это у него, да и зачем мне разбираться в делах безнадежно уязвленной души…
Мы пьем чай и молчим.
Сегодня мы уже слегка схватились, и он разрывается между желанием почитать и враждебностью. Я вижу, рукопись отопыривает его карман, но молчу — не хочу, чтобы читал. Его и тянет сюда, и отталкивает всё, потому он приходит раз в год, когда прикончит очередную повестуху. Не гнать же его, пусть сидит.
Он смотрит на картину, изрекает — «Утрилло…» Это, конечно, не Утрилло,но я молчу.
Наконец, он не выдерживает, вытягивает рукопись из кармана, небрежно говорит:
-Хочешь, одно местечко почитаю…
Что делать — читай.
Он долго бубнит про пьяную ссору, про несчастных людей… Всё так, а прозы нет. Нет звука, слова затерты, взгляд сонный… я уж не говорю о жизни, в верности которой он клянется. В жизни всё гораздо страшней — там и запах, и воздух, и цвет, и объем… и наши боль и страх… А у него — плоские печатные буквы, нечеткие слова. Слова могут много, но у них свои законы, пространство, путь к людям. Ну, можно ли так — напролом, бездарно повторять и повторять жизнь?..
Он кончает главу. Я говорю:
-Послушай, напиши про пепельницу…
Он только рычит в ответ.
-Хочешь, расскажу историю?..
В одном городе жила старушка, у нее сын в Израиле, и вот она, наконец, отбросив сомнения, собралась к нему жить. Вещей у нее один чемодан, зато есть картина. На ней овраг, сиреневые цветы, над ними небо, тусклое, суровое… Напоминает наши края, и старушке эта картина обязательно нужна в чужой стране. К тому же, картину любил покойный муж. Но с картинами сложно, давай, говорят, разрешение, чтобы черным по белому — в ней ничего ценного для отечества, или чек, подтверждающий, что куплена в простом нашем магазине, где, тем более, ничего ценного. С разрешением она опоздала, завтра лететь, значит, нужен чек и печать на нем.
В городке есть небольшой кооператив, там продают кое-какие картины, не такие, конечно, ценные, но тоже живопись. Старушка идет туда, просит, умоляет — сделайте так, будто я у вас свою картину купила, заплачу.
Хорошо, согласны они, и договорились на следующее утро, день отъезда.
— История банальна, — хмурится мой писатель, — к тому же я специалист по грубым мазкам, а это пастель какая-то…
— Послушай, что дальше было. В ту ночь, в предрассветный зловещий час кооператив сгорает дотла. Но печать, — ты спросишь, — печать-то, конечно, жива, зачем ее было оставлять?..
Печать и касса — да, каждый день уносят, никогда не оставляли. А на этот раз — оставили.
Председатель после разговора со старушкой чувствует тошноту, боль за грудиной… тут же примчалась скорая, и увезли надолго. Жена в заботах и панике унести печать забыла, двери заперли — и печать сгорает! И теперь старушка не может забрать любимую картину с собой.
— Ну, ты даешь… От твоей истории мертвечиной несет, сюжетик надуман, притянут… это не жизнь, а выдумка!
— Представь себе, чистая правда — было. Дальше еще чудесней. Старушка в отчаянии хватает картину, чемодан, и едет к самолету. Она решила напролом, на авось — вдруг пропустят. Она и не скрывает картину, держит перед собой. Ты ведь знаешь, безнадежный случай. И денег нет у нее, так что никаких подкупов быть не может.
И вот она подходит со своим чемоданом, картиной… обычные вопросы, ответы… И ни слова о картине — скользнули взглядом и пропускают. И она летит, с ней любимая вещь, она счастлива, что увидит сына.
— Странная история, состоящая из случайностей и небылиц.
— Это жизнь.
Он даже не спорит, презрительно хмыкнув, напяливает пальто, нахлобучивает кепку на упрямую голову. Я выхожу с собакой и провожаю его до угла. Он идет, сосредоточенный и обреченный, добровольный раб своего нелегкого занятия, хмурого дела.
— Ну, прощай…
— Нет, погоди…
Теперь я вижу, его задело.
— Что за дела с этой старухой?
— Никаких дел, обычный случай. Для старушки любимая картина, для таможенника простая фотокопия. Они же дело знают. И ничего не надо было, ни кооператива, ни пожара, ни инфаркта, ни страхов этих…
— Ну, это не жизнь, одно воображение… Пока.
Он, махнув рукой, уходит. Я возвращаюсь домой, выкидываю его окурки, мою стаканы,и думаю о том, какое странное занятие мы с ним выбрали…

……………………….
Сорок лет ему. Ищем средство от облысения.

……………..
Путешествуя по Интернету, я наткнулся на журнал, целиком посвященный натюрмортам.
Обрадовался. Но он оказался таким гламурным, таким красивеньким, что мертвого мертвей… И я начал помаленьку хулиганить. И они меня выгнали. Терпение у них лопнуло на этих валенках. Они были началом моего дальнейшего падения, — пошли грязные углы, мусор разный и т.д. Веселое было время…

////////////////////
Наиболее часто встречающееся название картинки. Устроители выставок спрашивают — «а как же этикетаж?..» Название… это проблема, черт его знает, как называется. Но есть несколько слов, которые объяснять не нужно — «Прогулка» «Разговор» «Ужин»…

……………

……….
1985-ый год. Домашняя выставка на Каляевской у Лены Калмыковой. Открытый дом. Приходили люди.

Крымский плод 1983-го года

…………….
На этой ноте закончим выборку из серии «Характеров»
Удачи в текущем дне!

Была у меня такая идея — написать книгу, историю всех котов и кошек, которых знал, и они друг друга знали, и это была бы книга со многими лицами — фотографиями, рисунками — история многих поколений…
Но пока только фрагментами, уж слишком печальная история получается.

///////////
Покормлю друзей, устроюсь на балконе в старом кресле, и смотрю на мир, который постепенно уплывает от меня.

…………….
Подруга Симочки, теперь одна, хотя кругом много кошек. Ей тоже 16, она много знает о жизни, а знание, как известно, радости не приносит…

Любимая пуговица Симочки, много лет с ней играла. Умерла в 16 лет.
А через месяц к нам пришла Кася.

Соседка говорит, это Симочка вам ее послала.
Жаль, что не верю.

……
Впервые убежал из дома через форточку, сложный путь, собирался долго, убежал быстро, попал в подвал, а это целый мир… Вылезает, а кругом еще шире, больше, выше, интересней… страшней…

…………
Жили два друга, серый Султан и черно-белый Хокусай. Вот они на форточке, защищают дом от врага (который потом стал другом, это был Борис) Хокусая уже нет среди нас, а Султан старый толстый кот, растерял свой гарем, но иногда приходит в гости, живет за крейсером Авророй, заброшенной котельной, его любит охранница Люся Иванна, кормит и теплое место устроила. Так что жизнь наша черно-белая…

…………….
Прошли годы, и всё получилось не так, как она хотела. Даже у зверей так бывает.

Обычно котам крошу в тазики нашу местную газетку, регулярно подкидывают в почтовый ящик. Абсолютно продажная, так что никаких угрызений. Но иногде бумаги не хватает, тогда раскапываю старые черновики. Беру обычно то, что напечатано, и на что смотреть стыдно.
Но иногда забытые и отброшенные чем-то привлекают — откладываю. Вот и эти два пожалел — отложил. Хотя не люблю такие, но пусть уж повисят в ЖЖ.
…………..
Первый назывался

БЕЗ ШТАНОВ
Я познакомился с редактором, он прочитал мои рассказы. Он меня даже похвалил, сдержанно, без громких слов, но это приятней, чем соловьиные трели — похоже на правду. Он мне ничего не обещал, это большая редкость, обычно они, если задерживают рукопись, обязательно что-нибудь наобещают… Он высокий, худощавый, очень, должно быть, фотогеничный, лет сорока. Наберитесь терпения, говорит, у меня книга лежит двадцать лет, и ничего — жив. Может, у тебя книга плохая, а у меня-то хорошая, я подумал, но ничего, конечно, не сказал ему. Он подумал, и говорит — пишите профессионально, не ждите похвал, не коллекционируйте отзывы, это дело дилетантов, а мастер пишет ни на кого не глядя…
Удивительно верные вещи он говорит, я подумал, даже странно, как много людей говорят правильно. И так трудно понять, что это ничего не значит, просто они много читают и обо всем осведомлены… Но это потом я сообразил.
Он подумал еще, покурил, и говорит — надо вам придумать свой какой-то стиль, или ход, нечто, задерживающее взгляд… особую форму, что ли…
Я конечно молчу, хотя давно знаю — так писать никто не может, как я. У каждого свое дыхание, ритм и длительность переживания, это физиология, и тут нечего придумывать, пусть придумывают концептуалисты. Нужно соответствовать себе, тогда не о чем беспокоиться, а талант… что о нем беспокоиться, как сказал один еврей, есть так есть, нет — нет… Но я, конечно, молчу, не спорить же с ним, может, я не дотянул до себя, бывает, или никому не интересно, что я говорю…
Так уже писали… — он называет фамилию, я, конечно, не знаю ее, не читал. А вообще-то он неплохо ко мне отнесся, мне приходит в голову — хочет помочь, может напечатает даже… Это я виноват, удивительно неловок и незрел, оттого сижу перед ним как мальчик, он меня учит, я слушаю… У него брелок с ключами в руках, собирался к машине, на обед ехать, а я помешал, и вот сижу, задерживаю… Если б у меня была машина, то мы могли бы поговорить на равных, почем бензин и прочее, про дороги опять же… Будь на моем месте взрослый человек, обязательно узнал бы про литературные события, что там у них в Союзе, какой новый скандал например… получилась бы настоящая беседа двух похожих людей. На худой конец, может что-то новое в столице произошло, крушение или пожар, или переворот, а может даже редкое явление — тарелочка пролетела… Ну, не знаю… пусть культурное событие, фильм где-то просматривают про знаменитый аукцион, и все туда ломятся, которые на распродажу не попали. А я ничего такого не знаю, мне нечем поделиться с ним. Все, что мне интересно было, я записал, и когда еще новое появится… К тому же мое новое, оказывается, для него старое — «все вы о себе…» О ком же еще, странное дело… Но я его понимаю — перед ним старый мальчик, психопат, привязался со своими рассказиками, тривиальными, носится с ними… да так давно уже писали!.. Он всю литературу знает насквозь, и уверен. Конечно, даже странно думать — этот — и новое. Так всегда странно думать. Он видит — зачехленный человек, не слышит времени, талдычит только — «я заснул, я проснулся…» Какие-то тараканы, мухи, коты… Слова вроде на месте, но уж слишком просто — сегодня ярче надо, круче, хлеще, позабористей, а он — ни о чем, пресно, обычно…
Он открыто улыбается, пишите, говорит, пишите, и присылайте нам, мы рады. И я рад, что они рады, и моментально верю ему — такой фотогеничный мужик, и книгу написал, двадцать лет лежит, значит, что-то решительно новое, новое всегда в штыки…
И вдруг я начинаю, с пылом, с жаром лепетать про скрытые ритмы, длительность гласных, дыхание, полет звуков, полифонию на бумажном пятачке… старые избитые истины, которые открыл сам. Он слушает полувнимательно, снисходительно, тут же цитирует подлинники, это — оттуда, то — отсюда… Я еще говорю, говорю, но постепенно отдаляюсь от текста, вижу его написанным на серой бумаге, на ней у меня черновики — я в пустоте, далеко от себя, от стола, за которым двое, и по случайности один из них — я…
И вдруг вижу, что на мне короткие штанишки, а чулки держатся на чем, ну, на чем? У других мальчиков взрослые длинные брючки, а чулки не знаю, как держатся, но совсем не так, я знаю — не так! Кошмар первого класса — лифчик, изнуряющая борьба с буржуазными родителями, стыд и страх перед физкультурой, прививками, осмотрами… Усилием воли проскакиваю годы за секунды, и новое видение — кажется, совсем нет штанов!.. Догадка моментально превращается в уверенность, в голове одна мысль — что бы намотать на себя… Покорно слушаю его комментарии, тяну время, лихорадочно придумываю себе штаны… они с дырами и прорехами, но хотя бы такие…
Пишите, он повторяет, и протягивает мне сухую мускулистую руку, на пальце брелок висит с профилем «жигулей». Я жму его прохладные пальцы, встаю, иду через большую комнату, в которой еще столы, за ними сухощавые женщины переговариваются прокуренными тенорами и не замечают моих прорех, и что трусов нет, а джинсовые швы трут, где не надо. Я иду и по дороге восстанавливаю ткань, силой воли латаю прорехи грубой домашней тканью, похожей на плед, что у меня на раскладушке, и в коридор выхожу совсем молодцом, старенький мальчик в потрепанных джинсах…
С трудом нахожу лифт, что везет вниз, он то и дело останавливается, берет кучи небрежных юнцов и милых девочек, юнцы гогочут, девицы хихикают, но я уже спокоен — штаны на мне, я мал, стар, выметаюсь через огромные стеклянные двери, меня несет как желтый лист мимо стада машин, мимо кучкующихся худощавых, в рубашках, галстуках, с небрежными сигаретами…
Наконец, улица, люди, я окунаюсь, скрыт, незаметен, независим, иду… Только во мне что-то зудит, свербит как натертая кожа, но — внутри, глубоко, не достать, не успокоить, может, под ложечкой, может ниже…
Никогда, больше ни-ког-да!
Покупаю булочку, теплую, пахучую, и утешаюсь, понемногу утешаюсь…

…….
Натуральная картинка, но с некоторым ухищрением представлена здесь, ну, скажем, как бы я видел ее на глазном дне зрителя… 🙂

……………
вернее, попыток исправить