Автор: DM

……….
Цветная бумага, чернила, размывка

…………………
Очень тонкая бумага, это видно.

……………………………………………….
Плохое сканирование несколько добавило — неопределенности и теплоты.
Постепенно создается жанр — «сетевых вариантов». Именно — вариантов существующих картин, поскольку они уже не копии. Но при возможности распечатать их на хорошем цветном принтере( а это уже реальность текущего дня) — они тоже картины, просто сравнивать их с «исходными» не надо.

{{Для тех, кто не читал. Старый человек поглощен прошлым, и в особенности своим невольным предательством: будучи студентом, по просьбе руководителя, он «очистил помещение от хлама» — уничтожил гениальную работу. За этим последовало страшное самоубийство человека, потерявшего все, что открыл.
Много лет прошло, наш герой врач на скорой помощи, спасает людей, но не может забыть тот случай.
В старости он теряет память, понемногу теряет и разум, но события прошлого всегда с ним. Он помнит, что случилось давно, но забывает где живет, ходит рядом с домом, ищет свое жилье, ключ от жилья…
Это расплата за ТОТ поступок, думает он }}
……………………………………………..

КЛЮЧ.

1.
… Когда им совсем плохо, они говорят – нет, нет, нет, это временные неудобства, настоящая жизнь не здесь, не здесь, и поскольку тело предает их в первую очередь, тут же выдумывают байки, что ТАМ им тело не нужно, жизнь там вечная и бестелесная. Чего не придумаешь от большого страха… Сами отодвинулись от жизни, а теперь страшатся. Неправда это, останется – трава!
А ключа-то нет…
Верно говорят, допрыгался! Обычно, вернувшись в свой треугольник, я тут же проверяю – где ключ? А сегодня заболтался, наконец, спохватился, смотрю, нет ключа! Куда делся…
Так не бывает. Единственное, что не может пропасть, это ключ.
Если есть ключ, то и дверь к нему найдется.
……………….
Выходя из дома я бережно запираю дверь, и чтобы поверить в этот факт, событие, основу надежности, совершаю несколько известных мне одному действий. Они странны, бессмысленны и обязательны, их невозможно объяснить, истолковать, и потому, совершив их правильно, я буду помнить, что вот – было, и тут же вспомню про ключ, вокруг которого все и совершается. Они сильны, эти движения, запоминаются даже среди ежедневных поступков; мелочный идиотизм выживания трудно чем-то перебить, кроме чистокровной бессмыслицы. В результате ежедневные глупости скукоживаются и выпадают, стираются, а ритуал ключа остается, в нем моя опора.
Если быть искренним, нужно признать, что все основное в жизни – лучшее и просто хорошее, сильное, глубокое – бессмысленно, так что стоит ли корить себя за несколько странных движений, которые помогают удержаться на поверхности?.. Я и не корю, и оправдываться не собираюсь. Эти действия отнимают время?.. У меня нет времени, не в том смысле, что мало, – я с ним не знаком, моя жизнь бредет по иным путям, ощупывает другие вехи, они чужды времени. Шоссе с односторонним движением, вот что такое время, а у меня движение другое.
Пусть глупости, зато уверен, что не оставил свою дверь открытой, это было бы ужасно.

2.
У меня всегда с собой бумажка размером с лист писчей бумаги, но в отличие от писчей, она обладает куда более важными свойствами – прочна, и в то же время эластична, мягка, вынослива на изгиб, терпит многократное сгибание без предательских трещин, шероховата, а не гладка, не скользит в руках, и я держу ее надежно. И спокоен. Я вытаскиваю сложенный пополам лист из грудного кармана пиджака. Это значит, что выходя на улицу я должен быть в пиджаке, и не только из-за грудного внутреннего кармана, в котором нужный лист, но из-за грудного верхнего кармашка, который на виду, но о нем позже, дойдет очередь и до него.
Значит, так, я вытаскиваю лист правой рукой из левого грудного кармана, а в левой при этом держу ключ. Здесь возникает трудный момент, нужно развернуть лист в полную ширину, но для этого он сложен так, что половинки неравны, и я легко нахожу скважину между ними, пальцами, большим и указательным хватаюсь за длинную сторону, и лист раскрывается почти сам, под действием тяжести короткой стороны. Ну, не совсем так, я чуть-чуть помогаю другой рукой, но тут важно не забыть про ключ и не выронить его. В общем лист благополучно раскрывается, и я кладу ключ на середину, ладонь правой руки уже внизу, и начинаю заворачивать, при этом медленно говорю:
– Р-раз – и одну из сторон заворачиваю на ключ, накладываю и прижимаю.
– Д-два – и вторую сторону точно также.
И три, и четыре. Теперь ключ скрылся, и наступает главный момент. Я медленно сгибаю сверток пополам, и это удается, потому что ключ не на самой середине, я заранее побеспокоился, с опытом это приходит… и получается довольно аккуратный длинноватый пакетик, и ключ внутри. При этом говорю, медленно и очень сосредоточенно глядя на сверток, прижимая пальцами левой руки твердое длинненькое тельце, скрытое внутри…
– П-я-ять…
И это значит, ключ завернут надежно. Я медленно и аккуратно, почти торжественно, но без ненужной помпы закладываю сверток в грудной кармашек пиджака, который, правда, на виду, но очень глубок и надежен, с плотной полотняной подкладкой, не то, что ненадежные боковые, драный шелк!..
Сверток в кармашек, проверяю кончиками пальцев – он там!.. и говорю, внушительно и проникновенно:
– Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять.
Зайчик – это я. И ключ при мне. Я вышел погулять, или по делам, это уже неважно, главное – знаю, чем открыть свою дверь. Теперь я знаю это, и могу подумать о других вещах. Открылась, расширилась щель между событиями, теми, что были, и теми, что будут. Другими словами, я свободен, и могу убираться ко всем чертям, то есть, к себе. Кое-какие детали нужно еще выяснить. А когда выпаду обратно, понадобится ключ, и я вспомню мудрые слова про зайчика, известные всем, и куда спрятал ключ, вот!

3.
Песенка на месте, зайчик цел, а ключа нет!
Невозможно. Если я еще жив, ключ должен быть. Если я жив, если я здесь, у меня есть дверь, в ней замок, за дверью мое пространство должно быть, стены, потолок, пол, мое окно, что-то еще…
Но первое дело – ключ и дверь, это начало. Хотя кончается по-другому – без двери и без ключа. Насчет того, как кончается, потом, потом….
Я опускаю руку в карман, пальцы проходят насквозь, дыра!.. Я нащупываю ногу, голую, значит пусто. Сердце падает в самый глубокий карман, ищет дырку, чтобы еще подальше скрыться… Шарю по всей одежде, что на мне навешана, ключ должен найтись!.. Я не мог его так глупо, безрассудно отпустить, бросить в дыру, я не сумасшедший!..
Ладонями по бокам… и непредвиденное осложнение – на мне новая одежда, чужая!..
На мне что-то незнакомое одето, сверху, я и не подозревал… И в этом одеянии, оно напоминает короткое до колен пальто, я нахожу два новых кармана, совершенно не изученных и незнакомых, и один из них почему-то заперт булавкой, загораживающей вход!..
Булавка скрепляет створки, преграждает путь в туннель…
Однажды я стоял, в слепящий день, перед входом, черным лазом сквозь гору, невысокую, я видел ее вершину… Этот старый ход, туннель, уводил вглубь, а мне говорят, он на ту сторону… Я не поверил, вдруг безвозвратно вниз, и полез наверх, по сухому вереску, хрустя ветками, наступая на непонятные мне ягоды, оранжевые, у самой земли, они не давились, верткие, упругие, выскальзывают из-под ног и отлетают, отлетают, а я все наверх… Где это было?.. И добравшись до пологой вершинки, увидел за ней только море, сверкающую на солнце воду со всех сторон, и здесь было столько воздуха, что казалось, так будет всегда – много-много… Мой Остров! Наверное, во сне…
Булавка не открывалась, пальцы скользили, она была упругой и жесткой, она выворачивалась и сопротивлялась, рыбкой билась в руке, а вторая моя рука была далеко, далеко, на другой стороне тела, и достать не могла. Это было безнадежно – достать другой рукой, я пробовал сзади, и не добрался до середины спины, потом спереди, но тут же остро и сильно свело судорогой грудную мышцу, и я стоял, преодолевая боль и унижение… пока не отпустило, и рука, побежденная, безвольно мотнулась назад, к своему боку, своему месту.
Я не сдамся, сво-о-лочь…
Наконец, я прижал ее, мерзавку, рыбку, и стал давить, но не получалось, она не открывалась вовсе, будто из одного куска металла, и я просил о чем-то невозможном. В изнеможении отступил.
Может, второй карман?..

4.
И мне повезло. Почти сразу я нашел его, справа, он был открыт, и я запустил в него четыре пальца.
И нащупал металлический предмет, это был ключ, плоский он был, странный, такого я не знал… Довольно длинный, как штырек. Я вытащил его, с черной пластиковой рукояткой, странный предмет, который открывал какую-то свою дверь, он знал про нее все, и, главное, она знала его, помнила прикосновения… И я надеялся, что это не пропуск в случайное пространство, не какой-нибудь ящик почтовый… нет, те ключи гораздо меньше, плоские примитивные устройства, а этот таил нечто важное, он был – от двери, та дверь была моя, и тихим голосом, очень тихим, почти неслышным, меня окликала…
Ключ лежал на ладони, живой, теплый, и не сопротивлялся, он был – мой, хотя и с характером, я чувствовал, он знает… Он понимал, что-то важное в нем заложено, и был от этого слегка высокомерен, это я чувствовал по теплу, которое от него исходило, он излучал тепло, грел мне ладонь и что-то вполголоса говорил, сквозь зубы, а я не понимал, не улавливал, хотя подставил ухо, но переспрашивать не решался. Он говорил, ПОПЛЕВЫВАЯ, не глядя на меня, а я делал вид, что понимаю, и вежливо ему кивал, а потом он замолк, и я остался один.
Но странно, я вспомнил, ключ не был завернут, он не был в том виде, в котором должен быть, а значит что-то не так, и, может, это не мой ключ? Руки снова нащупали булавку, но она была неподкупна и неумолима – не поддастся, я понял, и отступился. Как получилось, что нет той бумажки, ключ гол, значит, в опасном состоянии, он обладает свойством юлить и выскальзывать – из рук, карманов, исчезать в дырах, подкладках, тихо и незаметно добираться до следующего отверстия, тогда уж на волю, падать в траву, прикидываться незаметным, и даже не блестеть, чтобы не попасть на острие глаза. Отсутствие бумажки сильно озадачило меня, в нем было что-то странное. Хотя я не помнил, в каком виде нашел ключ в прошлый раз, но все-таки помнил, хотя и смутно, что таких недоразумений у нас с ним не было. Дальше не пробиться… Бывает, взбредет в голову, что видел когда-то человека, даже знал его, но где, когда?.. и это также неразрешимо и обманчиво, как нынешняя загадка ключа.
Ключ есть, где же мое убежище?.. Где-то здесь, среди трех домов, моя дверь, и окно, и отделенное стенами помещение… где все это осталось?..
……………………………

Кормление котов в подвале. Автопортрет.
…………………………………..
Стихи меня интересуют как все, к чему не способен. И больше, потому что постоянно рядом, и ритмы бьются у меня… не в голове — где-то под языком, иногда чуть выше грудины…
Значит, выяснение собственной неспособности? Хожу по краю — и отталкиваюсь. Много читал в последнее время — говорят стихами, ругаются стихами… Жвачка для беззубого рта. Уже не отличить умелое от хорошего, а хорошее от очень хорошего. Я приуныл среди Палуб ВеГона.
Пока в другом месте не наткнулся на стихи Дмитрия Быкова.
Он мне не нравился в передачах. По аналогии зрительной, и только. Я ведь хожу по зрительным аналогиям, это и есть рассматривание живописи.
Есть такие люди, умеют бежать даже впереди волны, как киношник Никита Михалков, усатый с масляными глазками, только что из-за стола… Его я изобразил в «Паоло и Реме» — приезжают двое к Паоло за картиной для испанского монарха, один поэт, кстати, списан с неприятного мне Пригова, второй вроде художник, обладающий умением «резать правду-матку» властителям, предугадывая их несозревшие еще желания…
Быков казался мне из той породы, судя по образу, вошедшему в мою кухню с экрана. Добросовестности ради — про реального человека ничего не знаю.
И тут я увидел стихи, которые меня задели. Насчет искренности помолчу пока, хотя верить хочется. Но в них есть с цепи сорвавшееся чувство, мне это близко и понятно: я так начинал живопись — как пес, воющий от тоски день и ночь, и вдруг, рванувши, порвал привязь… и скачка, скачка… Так я бежал по горам в Коктебеле в 1972 году, оторванный, оторвавшийся от всего, что меня держало на привязи восемь лет…
………………….
Второй раз не читал — редко перечитываю. Не нужно. Как не могу во второй раз смотреть «Пролетая над гнездом кукушки» Зачем?
…………….
А почему эта картинка здесь?
Это лучшее, что я умею делать — кормить котов.

……………………………..
Набросок. Перо, чернила, размывка.

Вижу только одну идею, на которую надеюсь. Если не она, то ничто не поможет. Это простая мысль, или скорей чувство, которое выразил Альберт Швейцер:
«УВАЖЕНИЕ К ЖИЗНИ»
Она стоит НАД религиями, не противореча ни одной из них, не вступая ни в какие споры и разногласия. В то же время, она реальна, ничего не обещает где-то «за занавесом» — все здесь, и имеет точки приложения.
Она не противоречит атеистическому, научному взгляду на мир, на эволюцию, на все живое. Ничего тоньше, сложней и красивей мы не знаем, и, видимо, не узнаем.
Она объединяет все живое, не выделяя человека из общего ряда живых существ, не давая ему никаких преимуществ. Но возлагая на него ответственность, как на самое сильное и разумное существо в живом мире.
………………….
И тут не нужно философствовать, «подводить базу», цитировать умные речи. Мне эти два слова Швейцера представляются настолько ясными и очевидными, что просто ничего рядом не поставишь.
Это и цельная концепция, и общее направление развития, и точка приложения усилий.
И без слов понятно, что надо сохранить, а что умерить, чем поступиться в нашей жизни.
И она не исключает многогранные подходы, разнообразные усилия, широкий спектр действий.
И что особо важно — она реальна в индивидуальном, домашнем применении. И это, может, даже самое важное.

……………………………….
Конечно, не живые, но сохраняют удивительно тонкую структуру. Интернет не позволяет показать во всей красе, это несколько Мб

………………………………
Полтора года я в ЖЖ. Довольно много материалов вывесил, многие сотни картин и рисунков, тексты, фрагменты текстов. Иногда высказывался (раньше редко, теперь — чаще).
Права Таня Тайганова, у нас не так много возможностей для выставок и печати, играть нет времени.
За это время примерно определился круг меня читающих и смотрящих — несколько десятков человек заходят регулярно. Судя по большинству записей, они мне интересны и симпатичны. Значит, надо знакомиться всерьез, и оставить виртуальные игры с никами и лицами. Нет, кто любит, ради Бога, я — не люблю. ДРУГОЕ ДЕЛО — я создаю персонажи, потому что пишу. Но в СУЩНОСТИ, это все — Я, разные стороны моей личности. По-другому я писать не умею.
Так что, я отвечаю и за старика Перебежчика, и за Анта с его ногами, и даже за Паоло, потому что не раз прочувствовал его смерть, и за Рема, хотя не обладаю его талантом, но могу ощутить КАК возникает картина, и поэтому я — и Саша Кошкин, уж его «примитивы» писал точно я, и Зоську вызволял из лифта, и лечил Жасмина, а потом хоронил Зоську, и чуть не убил того парня… Я и Костя Зайцев, с его попытками самоубийства, с его чеченским другом(без уточнений), и старик, потерявший свой дом — я, и другой человек, который 40 лет живет в одном доме — уж точно я! И мертвое поле — у меня под окном. И все коты и кошки — мои, всех спасал и хоронил — я. Васю сам усыпил, некому было. Чинил раздробленную челюсть Максу, ногу Стиву — тоже я.
Я эстетов терпеть не могу, моя проза — из этой вот грязи и крови.
Бляс из «ЛЧК» жив, ездит на лошаденке, вижу каждый день. А Гертруда, педик, сдох, убитый мешком с поросятами, хотите -верьте, хотите -нет…
А под городом озеро, я знал это, когда еще никто не знал. И то, что дом наш даст трещину — написал за 20 лет ДО.
Какой надрыв, вы бредите. Три жизни прожито…
Ну, хватит. Вы отвыкли от искренности, сократим дозу.
………………
Не хватало только — лица. Вот лицо. Теперь все сказано. По нему кое-что увидите. То, что при моем умении рисовать — я не реалист в изображениях ни себя, ни мира. То, что со мной дружить трудно. То, что я не люблю трусов и приспособленцев всех мастей. То, что я против ЛЮБОЙ власти, включая диктатуры, естественно. То, что ненавижу буржуа и любой порядок, основанный на страсти к приобретению. Меня невозможно заставить делать то, чего я не хочу или что мне не интересно. Люблю подвалы, кухни, закрытую жизнь среди своих людей и зверей. И басен про «открытый мир» мне не надо. Знаю, на чем стоит эта открытость, и что в сущности на ее месте.
Теперь вроде все, и даже слишком. Открыт вход — ВСЕМ, и выход — тоже. Я буду здесь, пока не скажу все, что хотел сказать. Здесь — и в ПЕРИСКОПЕ www.periscope.ru
P.S А юзерпик оставлю, уж больно нравится мне.

Раз в 4-5 дней я получаю по Интернету следующего содержания письма:
……………………………….
Высшее образование быстро, качественно, недорого!
Изготовление дипломов ВУЗов и техникумов
Возможно с полной регистрацией и проводкой всех документов.
Большой выбор ВУЗов и специальностей.
Быстро, качественно, надежно.
Цены Вас приятно удивят.
По всем вопросам пишите XXls@mail.ru
(адрес изменен, а то еще в рекламе обвинят)
…………….
Адреса, естественно разные, их много.
Ладно, если филолог, ну, напишет какую-нибудь гадость о Пушкине или Достоевском, противно, но пережить можно. Не-ет, я думаю, выбирают более «хлебные» профессии.
Врач, юрист…
Что ВЫ об этом думаете, люди?
Ведь Вам ходить к этим врачам, обращаться за помощью?
…………
А картинки об этом у меня нет.

…………………
Вид со стороны реки.

……………………………………..

//////////////////////////
Акварельный набросочек. Путь от Последнего Дома к реке. Детский Сад, искореженное ямами и столбами поле осталось правей. Я один теперь гуляю здесь. Нет моих старых котов, умерли, погибли, а молодые не приучены гулять со мной — ходят сами. Отгораживаюсь от людей?
Я испытываю колоссальную радость от того, что на всем пути до воды не встречаю ни одного человека! А за рекой Заповедник, и еще десяток километров защищенной территории. Пока защищенной. Иду один, но мысленно Генка со мной, насмехается, спорит — «ты выиграешь мгновение, но потеряешь время, они доберутся!»
Может, и не доберутся, успеет овраг, и озеро подземное, они договорятся в глубине и темноте, — и обрушится город в подземное озеро…
Но Феликс, где ты?..
Я верю, несколько минут еще, и между деревьями мелькнет старый лохматый хвост, и мне навстречу выбежит кот, который ждал меня тридцать лет, и дождался, не может же он умереть!..
«Феликс особая фигура… — это Бляс, старый мой друг, родная подвальная душа. Убитый на дороге подонком Гертрудой. Гертруда, педик, что ли? Нет, сокращенное «герой труда», имя такое. Бляс успел-таки сломать шею этому проходимцу. Правда, погиб поросенок в мешке, которым и вдарил Бляс. Но второй поросенок живой! На реке еще лед лежал, и он убежал на ту сторону, в заповедник. Там его признала мать-кабаниха, и он до сих пор жив, свиреп, могуч, оброс серой щетиной, ведь они живут долго…
Так я иду, окруженный людьми, о которых писал и думал много лет.
Почему отгородился, мой мир населен, в нем только нет подонков, разрушающих все живое.
А вечером соберемся, вспомним Прагу, выпьем за того парня, Яна Палаха, пожалеем, что мало у нас таких. Мало.

***
Набросаем эскиз этой огромной и смелой жизни, именно набросок, постараемся, как он умел — крупными мазками, и только главные моменты. Ведь основные требования к живописи и прозе едины, их можно обозначить тремя словами — выразительность, цельность, лаконичность.
Его жизнь состояла из нескольких полос. Сначала детство — темнота и страх, нищета, подачки и унижения. Потом юность — непрестанные усилия, преодоление страхов, неуверенности, темноты, безграмотности. Он вынужден был зарабатывать на хлеб с 13 лет, одновременно учился, стал специалистом по антиквару, знатоком древних рукописей и искусства старого времени. Кто ему сказал, что так надо? Наверное, первой сказала мать, и он поверил, что нужно стать богатым, умным, способным на дела, которые другим не по плечу. Мать он любил, она рано умерла… Понемногу, он стал вылезать на свет. Правда, женился первый раз неудачно, от одиночества, он больше не мог один. К тому же был обязан — попался. Неглупая девочка, но совсем, совсем не для него. В этой семье он впервые ел вволю, раздулся и стал напоминать купцов, барыг, которых видел по воскресным дням на ярмарке — жирных и мерзких. И он бы стал таким.
В первый год после женитьбы он много ездил по стране, измерял земельные участки, описывал имущество, что говорили, то и делал, почерк у него был отличный, вот и ценили. Приезжал раз в две-три недели, его встречали, кормили, все довольно дружелюбно… Но спать с ней было мучением. Изменять он не умел еще, долго сдерживал в поездках свое желание, и потому, оставшись с женой наедине, тут же принимался, суетливо и с горячностью, за супружеское дело, презирая себя, да… Она смеялась от щекотки, ей было приятно, но довольно безразлично, и смешно, что он так потеет и старается, спешит и пыхтит… Она была полной, рыжей, с миловидным личиком, острым носом и живыми глазками, но тело безобразно. Ему очень хотелось, но смотреть на нее не мог. Сиськи. Огромные белые с желтыми пятнами шары. Кожа в веснушках, на лице это выглядело даже мило, а здесь ужасно, к тому же ореола вокруг сосков почти не было видно, а сами соски крошечные и плоские, и оттого груди казались огромными надутыми шарами. И он крутил эти шары в разные стороны, старался и пыхтел, а она смеялась от щекотки… Он истощался и тут же засыпал. Он был мерзок, зато поступил порядочно — женился.
…………………..
Они жили несколько лет, он и не думал о живописи, о такой чепухе, даже в голову не приходило. Никогда не рисовал, вообще не интересовался, скорее, она — на ярмарке, зовет — идем, там были ряды художников. Ему становилось тоскливо, скучно, он смотрел на пейзажики, кухонную утварь, лимоны эти да бокалы… зевал, думал, как бы отоспаться в воскресный день… Мысль о том, чтобы удрать, изменить как-то жизнь, ему и в голову не приходила. Все было тускло, серо, и все же не так темно и страшно, не так унизительно, как в начале юности. Он был сыт, имел работу, деньги, пусть крохи, но водились… свое жилье, не простор, но крыша…
Потом она ему изменила — глупо, просто так, ей ничего не надо было! Он узнал, она призналась, плакала… Он и не думал уходить, отослал ее на время к родителям, и тоже не специально, были праздники, они каждый год ездили туда. Так вот, послал ее вперед, а сам задержался на работе. А дальше — случайная встреча, женщина, обычная, он и не помнил, как все получилось, встретил у приятеля, выпивали, она зашла, соседка, что ли… И все. Не приехал, жена вернулась, а он уже все решил и с горячностью настаивал на разводе.
Она вернулась к родителям, а у него началась другая жизнь, бурная, мерзкая, он влезал в подозрительные аферы, проиграл чужие деньги, потом разбогател, устал от случайных встреч, пил, потерял работу, остался один… И случайно…
………………………….
Обнаружил себя в мастерской художника, он сильно напивался тогда и шлялся по сомнительным компаниям. Взял в руки цветные мелки и нанес несколько пятен на лист бумаги. Он ничего не хотел, сделал это задумчиво и механически. И вдруг увидел в этих пятнах один из давних вечеров на северном озере — лодку, воду, другой берег в дымке, там поля, только начала пробиваться зелень, прибережные кусты дымились коричнево-красным… воздух прозрачен и обжигает щеки холодом… Сила воспоминания, возникшего от такого незначительного действия поразила его. Он остановился… Потом уже ищет, находит нужные ему цвета — и испытывает потрясение, такую радость, с которой ничто в его жизни сравниться не может. Он создает мир из ничего — сам!
Его зовут, он уже не слышит, ушел от всех… и не видит, что за спиной собрались случайные собутыльники, и в напряженном молчании трезвеют, трезвеют, потому что перед ними возникает чудо — из мелкого и довольно мерзкого типа, одинокого и озлобленного, возникает художник… Пусть пьянчуги, но профессионалы, они сразу поняли, с кем имеют дело, с тех пор он был окружен почтительным вниманием… потом завистью…

***
Оказалось, что он широк, красив, силен, хочет быть добрым и может, и так началась его новая жизнь: она внезапно раскрылась, не стало тьмы, мерзости, страха, несчастий, опыта ошибок — он был безошибочным и сильным, он стал бесстрашным. Он прорвал нависшее над ним небо, ту определенность мира, которую обозревал много лет: она казалась ему незыблемой, хотя и ничтожной, и вот, оказывается, всего лишь декорации, а за ними новое небо, другой мир, слой жизни, совершенно неведомый ему. Он чувствует, что сам создает вокруг себя счастливую и нужную ему оболочку, носит ее с собой, как черепаха панцирь… впрочем, такое сравнение обидело бы его, он летал от счастья. Вдруг он понял, без Италии ему не жить! Он занимает деньги, едет в Италию, проносится по ней как метеор, копирует великих, работает днями и ночами… Два года ему понадобилось, и он сказал себе — больше здесь делать нечего, или я сам, или никак.
Он вернулся с десятком картин и сотнями рисунков, вырос и созрел на пропитанной солнцем почве. Его огромные работы поражали воображение. Он обнаружил в себе природную способность компоновать, остро чувствовать равновесие пятен, масс, фигур… все его тело, оказывается, было камертоном, он вибрировал каждым нервом, становился любым пятном, ощущал себя в окружении других пятен, дружелюбных и враждебных, выталкивающих и притягивающих… Не человек, а сплошной инстинкт равновесия, да!..
Но он не только чувствовал, он тут же безошибочно принимал решения.

***
И с двадцати восьми до сорока восьми, за двадцать лет, он создает империю картин, из которых брызжет радость, чрезмерная, усиленная, тела огромны и мясисты, гимн жизни, мясу и жиру, женским задам и сиськам, мышцам мужчин… прославление подвигов, героев и безумцев… И никаких печалей, страсти громадны, сюжеты значительны, герои — боги или, на крайний случай, титаны. Огромные холсты. Цвет яркий, но не грубый, природный вкус его спасал. Главное, конечно, в композиции, он обнаружил в себе гения. Садился, закрывал на миг глаза, и перед ним строились, вставали картины; он тут же, не открывая глаз, вмешивался — входил в них, перестраивал как лучше, безошибочно угадывал равновесие и движение… создавал сюжеты с множеством героев, зверей, предметов на ограниченном пространстве, в этом ему не было равных, он мог все.
«Страсть к жизни, к ее поверхностной, грубой и пошлой стороне, потоки страсти без всякой мысли, непонимание внутренней драмы…» — так его не раз ругали. Но и ругавшие отлично понимали, глядя на эти огромные солнечные виды, что никто, кроме него, так не напишет эту в человеческий рост женскую ляжку — длинными мощными двумя-тремя мазками, без колебаний, сомнений и переделок — взял и создал, изваял, можно сказать, и это огромное и безошибочное умение, яростный размах не могли не вызвать трепет, ведь он почти не учился, его учителей никто не знал! Встал сразу в полный рост, возник из ничего, и это вселяло трепет, говорили – «дьявол!» или «бог!» и «как можно так написать?!» Ни мысли, ни глубины чувства, но какая ярость жизни, напор… и какая живопись, какая живопись, бог ты мой!..

***
При гениальном, особом чувственном отношении к видимому устройству мира, расположению в нем фигур, вещей, лиц, всего, всего, что населяло землю и его картины… он получил в наследство блестящий, острый, да, но поверхностный ум, который всегда отталкивался от глубины, от серьезных печальных мыслей, обобщающих выводов, философий… всего того, что подо льдом, в темноте копошится.
Никакой, никакой глубины… Он избегал быть захваченным всерьез, он не хотел, не принимал, может, потому что с детства боялся, может, стремление преображать жизнь было для него важней стремления понять ее?.. Кто знает…
Нет, он понимал, мог осознать, он не был глуп, отнюдь! Он именно — не хотел — глубины.
В ней таилась угроза его новому миру, который как чудо возник перед ним.
И потому его привлекало время, когда с высшими силами можно было спорить и даже сражаться; они совершали глупости и ошибки, меняли свои решения и были подвержены обычным низменным страстям. Мир, жить в котором ему было весело и спокойно: земля пропитанная солнцем, вино, сочная зелень, мясистые детишки, играющие с луками и стрелами, большие розовые тетки… боги, похожие на людей…
И даже страшные, мучительные для человечества дни, окровавленный крест этот… Он воспринял его как часть языческой картины мира.
Ну, снимут его с креста, снимут мускулистые дядьки, ласково и бережно положат на восточный яркий ковер, красавица-волшебница прольет на глаза целительного яда… И ОН воспрянет, откроет глаза – «а я и не умирал…».
Могучая стремительная живопись, буйство света — все возможно в его новом мире!..

***
После первой неудачи он долго не женился, а потом получилось по любви, в тридцать пять, жена, красивая, тихая и умная, принесла ему богатство, можно сказать, несметное, единственная дочь богатейшего купца, еврея – «пусть гой, даже художник, только бы дочке было хорошо». Так и было. Паоло красавец, известный малый, любитель верховой езды, гарцует по утрам тенистыми аллеями, потом целыми днями гениально машет кистью, удачно продает картины богачам и аристократам, добрался до королевской семьи на островах, заполняет гигантскими фантазиями стены все новых замков…
Они счастливо живут 13 лет. Он преуспел за эти годы, прославился не только как художник, но и стал, благодаря своим картинам, другом многих просвещенных и влиятельных людей, проявил себя как ловкий светский человек, выполнял многие поручения дипломатического свойства, тайные, когда надо было действовать помимо дипломатических каналов… И вот вершина жизни: он получает ответственное поручение — заключить мир, который подвешен в воздухе много лет из-за нескольких спорных территорий. Договориться с огромной державой, которая угрожала благополучию его страны, только что добившейся свободы. Самый тяжелый в его жизни год, он подготовил договор, своим обаянием и умелым разговором приблизил дело к полному успеху… и тут его отстраняют. Приехал влиятельный вельможа, подписывает, ему все благодарности, а Паоло ничего, он же только художник, второго сорта человек.
Он возвращается, подавленный несправедливостью, а через два месяца любимая жена умирает в мучениях от рака, болезнь подкралась незаметно и быстро.
— Не сдавайся, — он молит ее, — держись, это пройдет, пройдет…
Глупые слова, он знает, и она знает тоже, улыбается, легкими пальцами касается его щеки:
— Пауль…
Только она его так называла, все остальные Паоло, он так хотел. Его называли в Италии – Паоло-северянин.
-Ты счастливый человек, Пауль, у тебя есть силы сказать ей – нет!.. Я не могу…

***
После ее смерти он надломлен, разбит. Работает по-прежнему днями и ночами, просто привык к постоянному труду… все те же солнечные виды, поверхностная радость, нелепый пустой мажор… Что делать, по-другому не умея, ничего не чувствуя, продолжает — не успев закончить одну картину на заказ, не задумываясь, набрасывает новые темы, торжество бога войны, гибель Ахилла, взятие Трои… а доделывают ученики огромной мастерской.
И так он живет одиноко несколько лет. Жизнь не возвращается к нему, собственная живопись раздражает.
Отец Паоло, бездельник, шулер, бросивший в свое время жену и сына, он еще жив, ему за девяносто, слепой, живет в отдельном флигеле огромного дворца, слуги, уход…
— Папа, все ли у тебя есть, чего бы ты хотел еще ?
— Дурак, я жить хочу!!!
Он смотрит на отца, и не может понять. Но постепенно…

***
Банально сказано, но все проходит. Если не умер, то живи. Природная устойчивость и сила жизни побеждают. Вдруг он понимает, что еще не умер. Однажды утром просыпается и видит новый день. В пятьдесят шесть женится на шестнадцатилетней девочке, дочери своего друга. Рождаются два мальчика. Огромный дом снова наполняется жизнью, как сказали бы современные писаки, превращающие драмы в газетные банальности. Но, действительно, дом оживился, и он тоже. Стал спокойней, вроде бы глубже, пишет портрет жены, небольшой, теплый, камерный, к большим холстам почти не притрагивается, вроде бы и нет необходимости — огромная мастерская, способные ученики – Йорг, Франц, Айк, теперь он пишет небольшие эскизы для картин, зато какие!… Он мог за считанные минуты набросать на картонке рисуночек пером или углем, немногословный и настолько точный, что при многократном увеличении, перенесении на холст, потом не находил ошибок, подправлял несколькими штрихами, и все.
Проходит еще время, и он возвращается к себе — снова гигантские замыслы, довольно пустая радость, великие страсти, за которыми ни тепла, ни истинного чувства. И опять все это не кажется ему фальшивым, он воспрянул духом, он снова бог живописи…
А, может, фальши не было? Может, наивная мечта о теплой спокойной жизни человека под покровительством добрых и веселых богов?..
Пусть в жизни не так, но очень уж хотелось бы, да?

…………………………………
Полотно большое, полтора метра в высоту.

…………………………………..

…………………..

………

Подруга позвонила поздно вечером.
— Ты завтра на работе?
— Да, с утра.
— Аня, мне нужно встретиться…
Анна жила одна, и подруга иногда пользовалась ее квартирой. В те дни к вечеру дома было уже пусто и тихо, и даже чище обычного. Кровать тщательно застлана. Но коврик перед ней чуть сдвинут… и везде едва уловимо не так, как было.
«Простыни с собой приносит, рюмки трогали… а бутылку, пустую — унесли?.. Подушка лежала не так…»
Все это было неприятно. Хотя что, собственно, произошло? И куда им идти? В гостиницу не пустят — проверяют печати в паспорте. А домой боится приводить. Анна никогда не видела мужа подруги, он был постоянно в разъездах, мифическая личность… а может и нет его вовсе?..
К вечеру этого дня в квартире все было на своих местах — и все чуть-чуть сдвинуто… Занавеска колыхалась — форточку приоткрыли… Не буду больше пускать — неприятно… Пусть ищет другое место. Брось, что тут особенного… Миллионы живут, как умеют. И все-таки не пущу…
Она рассеянно готовила ужин. Чашки отмыты от чайного налета… небось, солью мыла… или содой?.. Да, содой, пакетик переставлен… Значит, они и чай пьют… Сначала или потом?
Она одернула себя — какое тебе дело…
Раздался короткий звонок. Анна открыла — в дверях стоял немолодой человек в синей спецовке, видно, что сразу с работы.
— Здесь живет?.. — он назвал ее.
— Да, это я.
Лицо его исказилось, он грубо оттолкнул ее и вошел, захлопнув дверь ударом каблука.
— Значит, к тебе она ходит… с этим… — он задыхался, ловил воздух синими губами. — Ах ты, тварь!
Он коротко и сильно ударил Анну по лицу грубой ладонью, так, что она отшатнулась и ударилась затылком об стену. Она ничего не могла сказать, и с ужасом смотрела в лицо, которое медленно приближалось к ней. Воспаленные веки, багровые прожилки на желтоватых склерах глаз, темно-красные мясистые уши… Короткими сильными пальцами он схватил ее за плечо — «ах ты, сука!» — и ударил по щеке тыльной стороной кисти, не так сильно, как в первый раз, но гораздо обидней — с презрением.
— Узнаю еще — убью… — и вышел, тяжело хлопнув дверью.
Она долго стояла в передней, потом вошла в ванную и стала мыть лицо холодной водой. Тяжело билось сердце, болью отдавало в плечо, но плакать она не могла. Какая дикая история — мелькнуло у нее в голове… Она долго сидела на кухне, не хотела, боялась войти в комнату — увидеть эти аккуратно положенные подушки.
Мерзость. И дикость… Неизвестно, что лучше…
Постепенно ей становилось легче. Надо забыть, и жить дальше, но она чувствовала, что никогда не забудет.

Раньше в квартире на первом этаже жил дворник, потом поселилась старая женщина, она приехала из деревни и стала работать уборщицей на лестницах, а через месяц привезла сына. Я возвращался с работы, и в первый раз увидел его — стоит перед домом на лужайке коренастый мужик, толстоватый уже, с большой головой, коротенькие ручки расставил и внимательно смотрит в небо. Он стоял спиной ко мне и больше я ничего не видел. Вдруг он поднял руку и стал ловить облако, которое проплывало над нами. Ему никак не удавалось схватить облако, и он раздраженно гудел, без слов…
Тут он услышал мои шаги — и обернулся. Сначала я ничего не понял. Что-то странное происходило на этом большом мясистом лице… Я почувствовал, что больше смотреть не надо — отвел глаза. Он заложил руки за спину, подбородок опустил на грудь и так стоял. Я не видел, смотрит ли он на меня, поспешил уйти. Потом понемногу стал выяснять, что с его лицом — пройду мимо и скользну взглядом. Очень трудно было понять. Нам редко приходит в голову мысль о потрясающей точности природы. Красоты, богатства — да, это мы легче замечаем, но, привыкнув к ее безошибочному глазу, о точности не вспоминаем даже… Я скользил взглядом по его лбу вниз и ожидал увидеть глаза, как это обычно бывает, но на месте глаз видел красноватые впадины… а глаза были ниже, может, на сантиметр всего, но это ошеломляло. Нос в середине приплюснут, — исчезал, потом возникал снова, как ни в чем не бывало, и кончался розовой детской пуговкой… А ниже носа все обычное — рот немолодого человека, тяжелый жирный подбородок… ничто уже не удивляло…
Он смотрел на меня, наклонив голову, заложив руки за спину, как бывает, люди смотрят поверх очков, опущенных на нос. Он смотрел доброжелательно и что-то похрюкивал. Теперь он каждый день прогуливался у дома, ловил облака коротенькими пальцами, следил за играющими детьми. Если дети шалили или дрались, он возбуждался, переминался на коротких толстых ногах и кричал высоким бабьим голосом: «Нез-зя-я… мамка заруга-а-ит…» — но не подходил. Мать он боялся и слушался ее. В магазин они ходили вместе, она в черном платке, с палкой — впереди, а он семенил за ней. У магазина он ждал ее, она выходила, он взваливал сумку на плечо, и они шли домой. Иногда он отставал, заглядывался на людей, а как-то раз, я видел, пошел не туда и оказался на другой стороне улицы. Он испугался и панически закричал: «Бой-у-у-сь… машины…»
— Ну, иди, иди сюда…
Он долго колебался, наконец, мелкими шажками перебежал дорогу и снова они шли вместе…
Утром идешь на работу — он стоит на пригорке, голову опустил на грудь и рассматривает прохожих. «Что, Саша, гуляешь?..» — спрашивает соседка. «И-ий, гуляй-у-у…» -отвечает он, переминается с ноги на ногу. Из магазина идут рабочие, несут в руках и карманах бутылки. «Саша, выпьем с нами, а?» — и смеются. Он пугается — «не-зя-я, мамка заругаи-ит…» Дети дразнят его — он смешно размахивает руками, кричит — «у-у-у, нез-з-зя-я…»
Трава пожелтела, оголились деревья, небо стало осенним. Приехала сестра матери и увезла Сашу обратно в деревню. Без него, говорит, картошку не собрать, урожай в этом году обильный. Погулял, поглазел — и хватит, пора за дело приниматься. Действительно, что ему здесь делать, а там он — полезный человек, какой никакой, мужик в доме.
Теперь прохожу мимо — знакомой коренастой фигуры нет, и даже скучно как-то без него. А через год и мать вернулась в деревню, и в этой квартире живет семья, муж работает дворником.

…………………………………
Знаю, знаю, опоздал. Но вечно сомневаюсь. Мне одна женщина, очень умная и понимающая живопись, сказала как-то давно : «у вас не цветы, а бомбы!»
С годами я существенно смягчился.
Но все равно, букеты не люблю, их компании, тусовки и сообщества, их болтовню…
2-3 цветка, каждый сам по себе…

………
Над кроватью отца и матери висела деревянная гравюра, восьмиугольная плашка желтого с розовым оттенком дерева в скромной деревянной же оправе, на поверхности изображение – мастер-китаец извлек из живого вещества почти такое же помещение, кровать, на ней умирающий старик, три женщины, одна из них склонилась к больному, две другие у стола, на нем фрукты в большой перевитой листьями корзине. Их лица, на четверть дюйма выступающие из желто-розового дерева, бессмысленные, улыбающиеся вечной улыбкой, обращены ко мне…
– Опять не понял… – старик на кровати начал терять терпение. – Какой Остров?.. То, что я там был… история, рассказ, все совсем не так!.. Какой-то чудак наврал с три короба, писака, журналист, и тем прославился, потом сто романов накропал, да только эта история от него осталась. Исказил смысл, послал меня за тридевять земель… Не в этом дело!
Тогда я думал, он бредит… а потом бредил я, отцовская наклонность передалась мне. Не жить, а присутствовать при жизни, а самому постоянно стремиться прочь. Всю жизнь стыдился, как порока… а к старости все равно вернулся, стремлюсь проникнуть в самое начало… не исправить, не верю в возможность, нет, – только заново пережить. Эта кровать, и стена за ней, живые старые доски со следами краски, из-под стершейся красной охры выбивается, еще старее, зеленый цвет, а дальше, глубже… – вот истинное время, живые слои!.. – серое, желтоватое, уже не поймешь, краска или сама доска… И тут же рядом гравюра на дереве, вечность жизни запечатлена острым кривым ножом.
Такой я видел у старика-корейца, он вырезал свистульки на старом рынке, а я стоял завороженный его медленным не осознающим себя мастерством. Он отрезал, скоблил, надрезал осторожным и безошибочным круговым надрезом, и ветка ломалась с тонким и коротким хрипом, который может издавать только живое существо, которое дышало, и вдруг перехватывает горло, и возникает такой вот короткий останавливающий звук, хрип, хруст… Что-то похожее я слышал на океанском берегу; стоя за деревом, наблюдая, как дикари, аборигены высаживаются из лодок, прыгают сильными босыми ногами на темный влажный песок, крупный, рассыпчатый, и пятка, каждый раз, когда касалась, ударяла, врезалась… короткий хрипящий… сломанная ветка, нож… будто я знал всегда…
……………………..

От гравюры взгляд без всякого усилия и цели перемещается к керосинке, которая разгорелась, другого света не было – «настоящего», они мне только рассказывали о нем, люди города, война пришибла их, но не стерла память – тысячу лет тому назад, бесшумно, мгновенно возникал из мрака день, это царил над ними электрический свет. И для меня потом миллион раз светил – сбылось, исправилось, включалось, вспыхивало, а все не то. В начале начал все тот же керосиновый светлячок, слабый, мятущийся, вонючий, не «освещение», а часть жизни… богаче, суровей, глубже – живей, а потом уж тот, другой, ослепительный и бесшумный, без шороха и запаха.
И обратное движение глаза – к полумраку, кровати, гравюре, китайцу…
– Самоучка, – отец говорил, – его звали Лин Бяо, да, – он повторял, задумчиво нахмурив брови, – кажется так – Лин Бяо… Это важно – помнить, его уже никто не помнит… Этот Лин Бяо потерял семью, родителей, жил много лет на небольшом Острове… необитаемом… рыбачил, козы… на Острове, да… а потом собрался, уже под старость, взял нож, который совсем для другого употреблял не раз и не два, и стал вырезать… При этом на его лице ничто не отражалось, за это люблю китайцев, нет в них суетливого преждевременного восторга перед своим творчеством… и страха, они больше дети природы… Вот говорят – «разум, разум…», но способность понимать свое знание и влечение мало, что значит: в основе всего свойства видеть и ощущать, об этом забыли, мир стал сухим и ничтожным, перечислением вещей, которые нужно, видите ли, иметь, а сами вещи закрылись. А ведь некоторые еще живы…
Остров выдержать трудно, что останется от меня, подумай… Во мне зверь сидит, зверюга, я сам его произвел, он ест меня и причмокивает, каждое утро сквозь хрипы в груди слышу это чмокание… Что останется, ты подумал, что останется? Вещи, дети? А я где? Где я был вообще?.. Что выросло, укоренилось, произрастает на моем Острове?.. Никому не понять, всем чуждо и смешно! Зачем я жил, что останется от еще одного состояния в мире, еще одного клочка жизни и страха? Нигде и ничто не останется. Остров уходит под воду, уходит…
Эти горячечные разговоры стали моей частью, а я… продолжал мечтать о тишине, покое, о своем месте…

……………………………………
Дед Борсук говорил — «тот, кому надо, вход всегда найдет, а вот выход…»

Разговоры «новых» литераторов о Достоевском напоминают разговоры слуг о своем хозяине, есть 2-3 места у Бунина, например 🙂 Не миновало это и других крупных русских писателей, включая Пушкина. Хамская фамильярность вперемешку с подобострастием. Теперь, правда, образования побольше, а интонации мало изменились.

О чем в сущности речь, в живописи, в прозе, как я их понимаю.
Это СОСТОЯНИЯ. Не «импресс», не «экспресс»
а что-то более глубокое, внутреннее — и вязкое, затяжное, труднопроходящее.
Если ТЫ, то самый странный ты, самый тяжелый и противоречивый, ядро, «белый карлик». Весь в отпоре и отказе от чужеродного, но принимающий прямо к сердцу близкое-свое.
Если МИР, то мир, который видится через бойницы собственных глаз.
А жанр=реальность, это «эскимо-морожено» :-))

81. Вечер, февральский ветер, минус девять…

И дует в лицо! Пришли все, кроме Макса. Я опоздал, он это не терпит, нервишки слабы — тут же трусит в девятый подвал, чтобы тамошние кошки утешили его. И очень зря исчез, у меня с собой была жареная печенка и каждому перепало. Костик дважды отнял у Люськи, при этом жутко рычал, мерзавец. Хотел отнять у Алисы, она всегда уступает, щуря подслеповатые глазки. Пришлось вмешаться, и ей, благодаря моим стараниям, достался-таки последний кусок. Костик цапнул меня за палец, сгоряча, конечно, а я ответил пустым пакетом по морде. А огромный дурень Макс шляется по снегам.
Шел обратно позже обычного, темень, ветер завывает с новой силой, очнулся после дневного света. Шел и шатался, засыпая каждые десять шагов. Писать картины легко, когда они пишутся. Но как найти щель в бесконечном заборе, за которым правильное скучно, грубое и грязное может стать сильным и трогающим, ежедневное мелко и далеко, а редкое, наоборот, рядом, и возможно?.. Когда вламываешься, уже измочален донельзя!
Еще февраль впереди, пока все живы. Нужно собирать их каждый день, разговаривать… чтобы они видели свет в окне, грелись и спокойно уходили, оставляя за спиной тепло. Сохранение жизни — кропотливое ежедневное дело с запахом протухшей еды и говна. Живопись тоже сохранение жизни — особым путем, вот и все.
Я шел и смотрел — на небо, на ветки, сумасшедшие от ветра, на снежную пыль, носящуюся между небом и землей — с той особой нечувствительностью лица, когда оно, как стена, разбивающая ветер, а глаза — две прорези, дыры, щели, бойницы, раны, сосредоточившие всю чувствительность…

82. Минус пятнадцать, природа бездумна…

Тридцатое января, ветер в морду и левый глаз, ломит лоб, съеживает кожу. Пока пройдешь эти восемьсот… Зато светло и ясно, небо сверкает, как саврасовский март, от этого сверкания боль в глазах… На кухне опять Сергей, он спокоен, покорен, сдается на милость победителя. Я вижу по мискам, сколько он съел, ужасаюсь, беру его подмышки, сажаю на форточку и толкаю под зад. Он скатывается на балкон и долго стоит там, задрав голову, в глазах недоумение. Через пять минут вторгается снова, я кричу на него… и так много раз. Мне становится неудобно перед ним, стыдно, сколько можно унижать сильного в угоду слабым!.. Я выхожу на балкон и даю ему кусок печенки, он понимает это как сигнал к возвращению…. И там мы мучаем друг друга. Но стоит его оставить в доме, через минуту чей-нибудь истошный вопль, так он понимает справедливость.
По утрам воробьи уговаривают нас поверить в конец зимы. Я бросаю им крошки, но не верю, так просто нас не обманешь. Скрипя ржавыми баками подъезжает мусорка, сигнал уходить Клаусу, самому крупному специалисту по мусору. Костик, поднявши хвост, обхаживает Макса, а Макс, поджав хвост, изучает Алису… За это и бьет тебя Серый?.. На желтоватом снегу овраг, заживающая на коже рана, перечеркнутая линиями швов-стволов, живыми и неуклюжими. Искренность и выразительность неуклюжи и наивны.

83. Суббота, минус шесть…

Первое февраля. Слабый ветер в лицо, никто меня не встречает, дома верная Люська, она хочет стать домашней. На лестнице лает черный щенок с белыми пятнами, тут же увязался за мной, влез к нам на кухню и просит есть. Люська удивлена, но не испугана. Он хочет поиграть с ней, она бы не прочь, но у них разные языки, оба расстроены и встревожены. Нет, не могу тебя взять!.. Он охотно убегает, не понимая, что его ждет. Делаю вид, что его и не было, чтобы не зацепил меня, не закрючил, не одолел. Я и так весь в долгах, ищу временного равновесия… Оно редко случается; иногда застает меня в зарослях шиповника, здесь растворенная в теплом воздухе тишина, через трещины в старом асфальте проросла трава… Оно встречается со мной в подвалах, с запахами запустения и гнили, со слабыми проблесками света, при которых вещи крупны, значительны, цвета мало, но он сильно звучит и много значит, а жизнь нереальна и до жути узнаваема, как сон или подземная вода.
По снегу, запаху, движению деревьев чувствую, конец недалеко. Появился свет, теперь бы добраться до тепла… Кругом промерзшее говно — бесцветные поля, дома… Правы дети, ветер от движения веток, это глаз и логика художника. Также верно, что холод не отсутствие тепла, а враждебная ему субстанция. И существует тьма, а не просто мало света, об этом знают ночи и картины.

84. Понедельник, минус восемнадцать…

Ветер съежился, слуга двух господ — холода и тепла. Иду, дыша в воротник — февральская реставрация. Около девятого черно-белый щенок с пьянчужкой, они гуляют. Пьяницы самые живые люди, если не считать сумасшедших… Щенку, видите ли, мешает поводок, он еще не понял главного — живой!.. Костик с кошками греются в одной куче на кровати, которая принадлежит им, а я только место занимаю. Сегодня каша с тыквой и растительным маслом для вегетарьянских котов. Появился Хрюша, хмурый, заспанный, разочарованный в жизни, не успев очароваться ею… В подвале пахнет землей и котовской мочой, разгуливает Серый-Сергей, просится наверх, помня про печень и забыв предшествующие разногласия. Но я не могу обещать, не изучив сегодняшнего котовского расклада, кто, где и прочее. Мимо подъезда деловито топает толстый кот с обломанным белым усом. Зову его, он неохотно сворачивает ко мне, вегетарьянство не признал, и уходит. Дятел, праздничная птица, стучит и стучит…

85. Пятое февраля, минус восемь, рыба сайка…

Она размером с салаку, но гораздо жирней, от нее понос во всех углах. Но я обдаю ее кипятком, это помогает. Пришли все, кроме Люськи. Алиса, как всегда, аккуратная, спокойная… Хрюша неразговорчив, так и не выспался. С каждым днем больше света, а холод на свету выдыхается. Сегодня большие изменения в подвале. Южную дверь заколотили, а северная открыта настежь, и в подвальной темноте бегает понурая собачонка с поджатым хвостом. Где могучее племя рыцарских собак, которые пугали нас в январе? Рассеялись, не имея общей цели?..
К кошкам и Костику подходит Клаус, садится, отвернулся, с рассеянным видом моется, будто случайно оказался рядом, шел себе шел, и захотелось отдохнуть… Ни за что не покажет, что хочет пообщаться! Костик простая душа, снует между всеми, задравши хвост, он не может понять, отчего бы не сбиться в одну кучу — теплей и веселей… Я рад, когда они вместе, разговариваю с ними, стараюсь, чтобы не забыли имена. У них нет веры в человека, только настороженность и страх, так пусть останется надежда на самого сильного кота.

86. Шестое, минус три…

Стынет левая щека, значит, дует с юга. Зима шагает по ступеням времени, то назад на ступеньку, то вперед через одну перепрыгнет… Было немного молока, разбавили водой, чтобы всем досталось. Мы сидим в окружении картин, на них тоже коты, деревья, кусты, дорога — ведет в никуда… дома — в них никто не живет или такие, как мы… Что же хотел нам сказать художник?.. Идите вы… Ничего не хотел. Может, передать дух котовской жизни через ощущение воздуха, света, тепла?.. Все, что внесли всей компанией в холод и тьму зимы — тепло нашего подвального мира… И каждый добавил кусочек странности, без нее изображение реально, то есть, мертво.
Меня покинули все, даже верная Люська ловит носом струю из форточки.

87. Минус десять, взгляды…

Звери не спеша вылезают навстречу, значит спали спокойно. Костик увязался за Люськой — быть игре, полетят на пол картины и книги… У нас вермишель, полная кастрюля! Серые накинулись на миски, черные еще спят или странствуют. Люська стала домашней кошкой, очень старательно моется! Алиса не домашняя, зато суперкласс. Я бросаю короткие взгляды на кошек, котов, и картины. Как смотрит Клаус… метнет глаз, и все ясно! Здесь нужно светлей пятно, а здесь темное слишком велико… Художник — уравнитель пятен, это работа, интерес, игра. Язык живописи — перекличка пятен, самый немой разговор. Поэзия — полет звуков, немой, как мычание, остальное — рифмованные мысли, афоризмы житейской мудрости.
У девятого носится черно-белый щенок, седой алкаш в валенках зовет своего домой, его подруга-алкоголичка тискает пса и целует в нос. Надолго ли повезло?.. Я, к счастью, избежал того взгляда, глаза в глаза, после которого разрастается притяжение — прорастание… Вчера у подъезда три похожие на волков собаки сидели плотно прижавшись друг к другу решетками ребер. Эльза, бездомная овчарка и двое ее щенков, из четырех, которых я видел осенью. Двое еще живы. Глядя на них, чувствую холод изнутри. Я уйду в тепло, коты на трубы, а куда они?.. Мне говорят — люби людей… Мне говорят — есть хорошие, добрые, их много… Что же вы жизнь не защитите? Идите вы… Как еще далеко до весны…

88. Восьмое, все о пятнах…

Колкий снег в левую щеку, вихрики, оголяющие мертвую траву, она пунктиром и точками на белом и сером… Из подвала выкарабкивается Хрюша, пожевал кашу и на боковую, у батареи, на диванной большой подушке. Он тут же засыпает, тогда его можно трогать, он теплый, не двигается, только вздыхает во сне. Над ним, на батарее, верхом на теплом железе Люська, на кровати дремлют Костик и Алиса. У нас все тихо. А я, проходя мимо одной из картин, заметил, что помогать нужно дальним пятнам — чем они дальше друг от друга, тем напряженней их взаимное внимание, и притяжение, они как тайные любовники в большой компании…
В кухне толпа, позади всех дорогой гость Стив, не мешается с коренным населением. Щупаю его спину, позвоночник только-только прорезается, будем кормиться на общих основаниях. Впереди Костик, серый плут. Вчера играл с Люськой и вдруг хвать ее за гривку — и замер, сам удивился. Она от изумления присела… Голубой Костик выходит на правильный путь?.. Что за черт возьми! Оставленная с вечера кастрюля открыта, опрокинута, остатки вермишели едва покрывают дно… Опять Серый, ненасытное брюхо?.. Стив возмутился обманом — «Обещал вермишель? — обещал!» — и бросился вниз с балкона, по сугробам пошел к девятому — головастый, мохнатый, с широкой прогнутой спиной.
В расстройстве — не оправдал котовских ожиданий — проходя мимо, захватил глазом одну вещицу и уличил ее в смертном грехе — пятна кричат наперебой. Всего-то несколько — темных и светлых, но каждое обязано знать свое место в круге света!.. Наш глаз все тот же миллион лет — его настораживает граница тьмы и света, вход в пещеру и выход из нее… Цельность зрительного образа; выразительность на основе цельности; лаконичность, как условие выразительности — вот три кита, на них опираются все стили и эпохи. А на поверхности — кошечки, собачки, психологизьм, розовые страсти, «ах, Ватто!» , сватовство майора, «какие руки!..» тисканье упитанных бабенок, охота на крокодилов, печаль и слезки на глазах…

89. Девятое февраля, опять о пятнах..

Сегодня плюс один, снег уже не парит в воздухе, а тяжело опирается на землю, которой еще не видно. У котов сотни снегов — утренний и вечерний, обжигающий и приятно холодящий, пушистый и легкий, и, наоборот, мокрый и тяжелый… нет слов, собирающих и ограничивающих, есть тысячи ощущений… Объект зависти — воспринимающий мир кот.
Соседка выбросила селедочные головы, Стив дрогнул от запаха такой еды. Может, снова исчез богатенький спонсор?.. Макс насел на Костика, изображая страсть. Тот возражает — в миске суп, а как до него добраться, имея на спине такую тяжесть!.. Костик ворчит, рычит, ползет, и, наконец, макает морду в миску. Еще была корочка хлеба, поделенная на всех… Серый мирно разгуливал по кухне, никаких вызывающих движений и затей. Я сделал вид, что не заметил его, он понял, и тоже меня не замечает. Я все приглядываюсь к Алисе. С ее брюшком не все, как надо… Неужто снова?.. А Люська, Люська! И ты?!. Я не особо разбираюсь в этих делах, вот они и преподносят мне сюрпризы в виде котят…
После еды Хрюша торопится улизнуть, но сначала надо оставить след, напоминание, намек, загадку — вот был такой, какой-то странный, не совсем обычный… Романтик… «Не надо, Хрюша…» Но бесполезно уговаривать, есть котовский закон, а вставать и доказывать, что сила выше закона мне кажется несправедливым… и лень вставать. Стремление остаться понятно, но пагубно — как только становится сильней желания быть собой, сразу начинается угадывание. Зато у котов оно всегда естественно… От себя скажу вот что — если след хорош, то есть, пятна говорят между собой с напряжением и страстью, то творец выталкивается из творения со всей своей биографией; законченная вещь замкнута в себе и не нуждается больше в авторе. Согласитесь, жалкое зрелище — объясняющий картину художник… или кот, объясняющий свой след… Ну, уж нет, другой кот и так все поймет… Все должно получаться естественно и просто, не стоит стараться — быть понятным, хорошим, добрым, полезным, веселым или грустным, искать одобрения, принадлежать сообществу, клану, человеку или зверю, течению, школе… Не лучше ли выйти из ряда, раздвинуть кусты и рамки, убедиться, что ты зверь из зверей, под тобой земля, а не пол, рядом травы и деревья — живые, муравьи, коты и собаки пытаются с тобой объясниться… а гриб, что сбраживает сахар в банке на окне, смотрит на тебя, и выбросить его трудно, страшно… Художник — зверь с тонкой шкурой.

90. Кто-то в подвале, опять Серый, Хрюшина месть…

В пять я пошел к своим, минус двенадцать, ветер… И не поверил глазам — дым из трубы мчится на запад, прямо в наше окно! На холодной, белилами разбавленной зелени расползается серая вата с фиолетовыми блестками… Снег под ногой то хрустнет, то снова замрет, он оседает. В подвале страшно стало — кто-то отгородил себе часть, стучит молотком!.. Самые теплые места пропали для нас, котам туда хода нет… Явился Стив, им интересуется Люська, он для нее романтическая личность, недосягаемый аристократ… В кухне опять встречает Серый, свой среди своих. А в кастрюле с остатками вчерашнего обеда пусто! Блестит алюминий… В который раз?.. Взял Серого за крутые бока — ого! нет лучшего доказательства! — и в форточку. Он молча свалился вниз, и стоя на затоптанном снегу, среди окаменевших куч, смотрит на меня без злобы и упрека, укоризненно и печально… Артист! Я обернулся за поддержкой к нашим, они всегда с радостью принимали изгнание негодяя… и вижу напряжение и недоверие в глазах… Что-то, видите ли, не понравилось им. Хрюша, Клаус?.. Наконец, Макс, которому Серый прохода не дает? Сколько ты голодал, боясь приблизиться к дому?.. Сами же хотели!.. Ну, ясное дело — котовская солидарность… Значит, он вам свой, а я не свой?.. Так вот, знайте — этот засранец вам ничего не оставил, теперь защищайте его!
Наскреб со дна крохи, кинул в сердцах в миску и удалился, не вмешиваясь в свалку, не пытаясь, как обычно, устанавливать им справедливость, пусть живут как хотят! Через минуту визг, врывается Люська, за ней мчится Хрюша… загнал под кровать и жаждет разделаться, чтобы запомнила, кто настоящий мужик! Ну, как не вмешаться! — схватил паршивца за шиворот, вытащил, стыдил, уговаривал… а он ругал меня длинными смачными котовскими ругательствами, потом поднял хвост и обильно оросил мольберт.
И все покатилось по старому, только во мне появилась темная точка, и дальше все разрасталась. А в подвале обосновались прочно, укрепили южную дверь и врезали в нее глазок. Кто же поселился там?
Тут завопил Костя, Константин, ходит и песенки поет, ищет углы, а они все помечены храбрым Хрюшей. Похоже, Костик становится взрослым…

/////////////////////////////////
С полным правом приписать бы его Деду Борсуку, поскольку писано где-то в 1977-1978гг, и темперой, с которой начинал. Но странное дело — не вписывается. Не лучше, не хуже, но — ДРУГОЕ.
Я потом смотрел разных художников, их развитие. Интересно вот что: в самом начале, при, казалось бы, полном неумении, вдруг пробивается работка, которая как бы «предвидит», или предсказывает будущее направление=развитие. В ней проявляется отсутствующее умение! Но дело больше, чем в умении: она во многих своих чертах — неожиданно и непонятно — становится предтечей грядущих работ по настроению, ощущению, взгляду на вещи и мир. В ней есть черты того, что разовьется только через годы. Это похоже на теорию эпигенеза в биологии. Как будто внутри яйца уже сидит крошечный, но — точная копия! — зародыш будущего организма.

………………………………..
ЗНАКА НЕТ.

У моего приятеля с Богом сложные отношения.
-Как я могу поверить, если он мне знака не подает…
— Чуда хочешь?
— Нет, зачем… но хоть что-нибудь…
Время идет, а знака все нет и нет.
— Смотри, ветка качается, кивает за окном…
— Ветку бьет ветер, а он без Бога живет, ищет перепады давления.
— Вот рябина стоит вся багровая, мороз, ветер, а ягоды держатся…
— Это холод их прихватил, ничего особенного.
И вот чудес все нет, и просто особенных событий тоже нет, все объяснимо, естественным образом возникает и пропадает.
— Вот если б стол вдруг подскочил… или полетел… Или шапка с головы слетела…
Стол стоит как стоял, а шапка помедлила чуть-чуть — и слетела, покатилась. Он поймал ее — ветер это, говорит. Действительно, ветер, веселится на воле, выравнивает давление… и никакого знака нет. Жить спокойней, но что-то беспокоит:
— Вызвать бы его на серьезный разговор.
— Ветер, что ли?
— Ну, ветер… Бога. Буду ругать его на чем свет стоит, может ответит…
Ругал, ругал — и за дело, и просто так, от тоски, а в ответ ничего — ни звука, ни знака…
Нехотя зима ушла, весна тут же примчала, все как полагается, согласно расписанию, и никаких чудес. Явилось лето, дождливое, правда, хмурое, но именно оно, а не сразу осень. Листья-травы разрослись чудесно и глубоким зеленым цветом покрыли черноту земли. И опять осень, снова ветер, снова рябина, как всегда — снег…
— Хоть бы снега не стало…
И представьте — растаял, до января земля черна, желта — всюду мертвая трава, нет ей покоя.
— Бывает,- приятель не смущен — было уже и будет, просто циклон, а потом, предсказываю, снова снег, мороз и прочее.
И предсказанное им сбывается. Он и рад и не рад — зима восстанавливает силы, законы подтверждают свое постоянство, причины понятны, ответы найдены… а знака нет.
— Ну как я могу Ему поверить, хоть намекнул бы…
Так он мучает Бога много лет, требует знака и внимания, просит доказательств, верит, не верит, мучается сам — и умирает, опять же как все люди. И снова ничего особенного, ни знака тебе, ни намека — одна печаль.
Он лежит холодный, белый, на губах улыбка. Я наклоняюсь к нему:
— Ну, как? Что там? Будь другом, подай какой-нибудь знак, подай!
Нет, он молчит, тайну соблюдает.
А за окном осень, ветер, любимая его рябина — бьется в окно, машет багровыми гроздьями…

……………………………..
На этом остановимся. До завтра.

………………………………….
В самом деле — НИШТО: какой-то фрагмент какого-то эскиза. Из серии «ПОДВАЛОВ», это точно. Жизнь время от времени должна уходить в подвалы, это между прочим.
Крупней не удается! Мне бы хотелось, чтобы зритель вошел в картину, и где-то между глыбами пастели, мела и угольными пластами почувствовал свою незначительную величину.
Также как, значительно уменьшившись в размерах, мы бы по-другому поняли жизнь насекомых и трав.

………………………………
Голос должен «иметь опору».
Без этого вы любитель. В живописи такой опорой является «конструкция картины», она может быть любой, от наскальных рисунков до «черного квадрата», через всю историю искусств. Но она должна быть цельной, а цельность эта стоит на физиологии глаза…
Тьфу, надоело уже! Сам себе надоел. Пора возвращаться к Деду Борсуку.

…………………………………..

Наши реформаторы в литературе и в живописи искренностью не страдают, они страдают инерционностью мышления: уж если вертишься, так быстрей вертись. В литературе за своим зудом спустить в унитаз Достоевского и всю русскую традицию не замечают, как один за другим блекнут и отступают на десятый план их «культовые» фигуры. А в живописи? Давно уж пора им хвалить и восхваливать реализьм, (он их даже прокормить может), а авангард сбросить с «корабля современности». Если уж ты продажный, то продавайся эффективней и быстрей, ловчей крутись.
При этой всей вакханалии существует и продолжает в своем углу, в спокойной бедности работать серьезное искусство. Потому что не в течения все упирается, и не в «потребности общества», а в творческую личность, если непродажная, то разговоры о ценах просто смехотворны.

………………………………

……………………………………….
Зритель спрашивает — до встречи с волком или не до???
До, до, до…

///////////////////////////////////////
Читатель спрашивает — это Красное Колесо?
Другой вспомнил разговор двух мужиков, доедет или не доедет…
Литературный у нас народ еще встречается, спасение для литературы. А для живописи — напасть! Но что поделаешь…
Ну, зачем так, — говорю. Просто стояло у нас посреди крошечного городка огромное колесо обзора. Оно да труба теплоцентрали — лицо города. Науки-то не стало…
А вообще — интересно было, как оно, колесо, выглядывает из-за угла…
— НЕПОХОЖЕ! Где кабинки???
Я терпелив, если уж связался отвечать.
Кабинки демонтировали…
…………
А теперь и колеса нет. Зато остался уродливый остов колеса. А рядом, на месте аллеи уникальных тополей, посаженных когда-то акад Яблоковым, огромные уродливые пни. Наш мэр-сантехник распорядился…
Но зелень пробивается, и скоро пни превратятся в кусты, закроются зарослями. А вот остов колеса природа так быстро скрыть не сможет. Жаль, потому что на людей никакой надежды.
А картинка с колесом — есть, вот она — висит передо мной 🙂
Просто — колесо. Никуда оно не уедет, и не красное, совсем не красное.
Выставки ненавижу с 1997 года. Не делаю больше. Не участвую. Не продаю. Иногда — дарю.

………………………………….
С опозданием поздравляю всех читательниц и зрительниц (??)
с 8-ым марта!!!
И вообще, поздравляю — зима позади, и мы, как ни странно, почти все живы!
…………………………………………
Несмотря на постоянные попытки наших реформаторов угробить значительную часть населения.
Глупо и опасно трогать Жилищную Собственность, и вообще, что-то скоропостижно менять в такой тонкой сфере. Трубы нужно менять, трубы!
Лет десять просто менять все трубы, а потом — поговорим 🙂

Мне пишет читатель про «Последний дом»
«Мне вовсе не жаль ваших кошечек, мне жаль человека, который так отгородился от людей…»
Что-то в этом духе.
А мне НЕ жаль людей, которые устраивают кровавую вакханалию или идиотский шабаш, так, что в результате — вокруг Дома этого человека изрытое мертвое поле. Перед ним стоит выбор — с кем он, с этими людьми — или с животными и природой? Такой вопрос уже поднимался в повести «Перебежчик».
Я полностью на стороне СТРАННОСТИ, — ухода, отгораживания, перехода в лагерь слабых и непонимающих свою беду. Не все могут и умеют бороться. Тогда лучше уйти — не участвовать. Лечить нужно больное общество, а не этого честного человека, который сделал свой выбор. Его, по-моему, стоит уважать. «Тупик жизни» вовсе не в нем, а в окружающей его жизни. Жизнь тупиковая, об этом и вещь. Недаром ДОМ — ПОСЛЕДНИЙ, недаром кругом пустыня и мертвая земля. Картина-то узнаваемая, если выглянуть за пределы Москвы хотя бы… 🙂

///////////////////////////////////////
Я думал напечатать в журнале повесть «Белый карлик». Там дружба русского мальчика с чеченским. Как она прошла две войны, и не согнулась. Никто не взял. Думаете, плохо написано? Думайте, думайте, никому не запрещено.
Так вот, я, как обычно, сначала вижу сценки, потом записываю… а потом иногда рисую что-то вроде иллюстраций. Обычно они лежат у меня. Даже если вещь берут, в журналах есть свои художники, им заработать нужно?
Чеченца звали Давид, он был честный борец. Я думал, как его изобразить… Взял свою рожу, и чуть-чуть проплагинил. Кажется, кавказец получился.

……………………………………..
Предлагаю защитникам животных — берите плакат бесплатно!
А они мне — слишком он у Вас печальный…
Им нужно больше позитива!..
Защитнички.