Автор: DM

……………….

Жизнь все больше напоминает мне (оч грубая аналогия, оччень!) интеграл по замкнутому контуру. А потом я спорю с самим собой, убеждаю, что нет! скорей она напоминает цикл Карно, который, придя в ту же точку, все-таки совершает, совершил работу!!!
А в третий момент уже спокойно, без объяснений и оправданий, думаю — «ну, и черт с ним…»

…………………
Конечно, без любви и привязанности тяжко… но чтобы выжить нужны не высокие материи, а что-то очень простое. Так меня учили с детства, и даже перестарались. Если б я был посмелей… А я жил по своим несложным правилам, глубоких истин не искал, усердно чинил потрепанную кожу знаменитостей, боролся с чужими складками и морщинами… гонялся за картинами… Помимо интереса и понимания, в этом деле приземленные правила важны, денежные хитрости, связи, а как же… Во всем этом варился годами… Оглянулся несколько лет тому назад, вижу, заброшен в современность из далекого прошлого, и, можно сказать, обречен — слишком быстро изменился климат жизни, этого и мамонты не выдержали бы… Отношение к культуре, камень преткновения: она для людей моего круга не забава, не десерт, к чему склоняется сегодняшнее поколение, а самая глубокая реальность.
Потерял почву под ногами, это подкосило меня.
Как-то сидел в своем кресле перед осенним небом… прошлой осенью, да… Жизнь катилась в холод и темноту… И я подумал, не хватит ли… стоит ли ждать боли и маразма?.. На глубокие истины не претендую, но в общих чертах понял, как все устроено, чего ждать от себя, от людей, от всего живого мира, с которым связан… Тем более, как медик, имею все возможности безболезненно удалиться. Бога не боюсь, готов распорядиться собой, как сочту нужным…

***
Нет, кое-какой интерес еще остался, и главное, привязанность к искусству… без нее, наверное, не выжил бы… Спокойные домашние вечера, рассматривание изображений… это немало… Да и надежда еще есть — через глухоту и пустоту протянуть руку будущим разумным существам, не отравленным нынешней барахолкой. Как по-другому назовешь то, что процветает в мире — блошиный рынок, барахолка… А вот придут ли те, кто захочет оглянуться, соединить разорванные нити?..
Я не люблю выкрики, споры, высокомерие якобы «новых», болтовню о школах и направлениях, хлеб искусствоведов… Но если разобраться, имею свои пристрастия. Мое собрание сложилось постепенно и незаметно, строилось как бы изнутри меня, я искал все, что вызывало во мне сильный и моментальный ответ, собирал то, что тревожит, будоражит, и тут же входит в жизнь. Словно свою дорогую вещь находишь среди чужого хлама. Неважно, что послужило поводом для изображения — сюжет, детали отступают, с ними отходят на задний план красоты цвета, фактура, композиционные изыски… Что же остается? Мне важно, чтобы в картинах с особой силой было выражено внутреннее состояние художника. Не мимолетное впечатление импрессионизма, а чувство устойчивое и долговременное, его-то я и называю Состоянием. Остановленный момент внутреннего переживания. В сущности, сама жизнь мне кажется перетеканием в ряду внутренних состояний. Картинки позволяют пройтись по собственным следам, и я с все чаще ухожу к себе, в тишине смотрю простые изображения, старые рисунки…
Отталкиваясь от них, я начинаю плыть по цепочкам своих воспоминаний.
Живопись Состояний моя страсть. Цепь перетекающих состояний — моя жизнь.

из другой повести, по настроению 🙂

…………….
Похоже, мы живем в туманном мире ощущений и состояний, мимо нас изредка проплывают слова и мысли. Слова узки, точны, называют вещи именами… но через них нет пути к нашим сложностям. То, что приходит к нам, мудрость философии и мозоли от жизни, общее достояние, а собственных прозрений все нет и нет… Чужие истины можно подогнать под свой размер, но странным образом оказывается, что рядом с выстраданной системой, не замечая ее, плывет реальная твоя жизнь…
Какие истины!.. я давно перестал искать их, есть они или нет, мне безразлично. Люди не живут по «истинам», они подчиняются чужим внушениям и собственным страстям. Мы в лучшем случае придерживаемся нескольких простейших правил общежития и морали, все остальное проистекает из чувств и желаний, они правят нами. Руководствуясь сочувствием к людям и уважением к жизни, а она без рассуждений этого заслуживает… можно кое-что успеть, а времени на большее нет. Немного бы покоя и согласия с собой, и чтобы мир не слишком яростно отторгал нас в предоставленное нам небольшое время…
Определить не значит понять, главное — почувствовать связь вещей, единство в разнородстве, а это позволяют сделать неточные способы, непрямые пути — музыка, свет и цвет, и только после них — слова. Понимание это тончайшее соответствие, резонанс родственных структур, в отличие от знаний, к примеру, об электричестве, которые свободно внедряются в любую неглупую голову, в этом идиотизм цивилизации, демократической революции в области знания. Должен признаться, я против демократии и идей равенства, они противоречат справедливости, и будущее человечества вижу в обществе, внешне напоминающем первобытное, в небольших культурных общинах с мудрым вождем или судьей во главе. Я не против знания, оно помогает мне жить удобно, комфорт и в общине не помешает… но оно не поможет мне понять свою жизнь.

………………………………………
И Детский Сад, что рядом с домом был, оказался за дорогой. Звери боятся туда перебегать, а там прекрасно гуляется, другого такого места нигде нет. Раньше в Саду было много детей, шум от них, а теперь тихо. Дети перестали рождаться, садик закрыли, дом купила какая-то фирма, и много лет здесь никто не шумит. Хозяева о доме забыли, или уехали, или убиты… никто в этом не разбирался. Наняли сторожа, а потом платить ему перестали. Но ему больше негде жить, вот он за жилье и сторожит, спит в комнатке на втором этаже. Иногда выйдет, раз или два в день, покричит на бомжей, чтобы не выпивали в детских домиках, и обратно к себе.
И местность вокруг дома, дорожки, клумбы бывшие, газончики продолговатые вдоль ограды – все заросло дикой травой и сильными кустами, колючки у них непроходимые, зато красивые цветы и плоды. Вход тоже зарос, не войти, не выйти стало. Сторож сзади ходит, где ограда сломана, делает большой крюк. Но он редко выходит. Людям трудно теперь проникнуть сюда, особенно взрослым, удобно только мелким зверям не больше кошки. Они проползают по земле, и здесь им рай. Оказывается, есть такие места, рай для небольших зверей. По крайней мере, одно место – у нас. Поэтому, наверное, их в большой рай не пускают, говорят, вам и здесь повезло.
Мимо входа дорожка к реке спускается. Правда, мы с Феликсом считаем, что она от реки. По ней мы поднимаемся, а спускаемся с другой стороны детского сада. На карте наш путь обозначен, видите?.. А в кустах у входа, с внутренней стороны, стоит Доктор Айболит, и рядом с ним негритенок, тоже в белом колпаке, помощник вместо медсестры. У Айболита в руке чемоданчик с крестом, он тревожно выглядывает из куста, всегда готов скорую помощь оказать. Но помощи не надо никому. Может, и нужна, но на Айболита не надеются. Годы идут, а эти двое стоят и стоят… Я мимо иду – привет Айболит!.. Многие не знают, что за странные фигуры, не из этой жизни. Чтобы их понять, надо читать книги, а кто теперь читает… Прежние дети давно выросли, разбрелись по свету, Айболит им ни к чему.
А чужие не ожидают никого увидеть, пугаются.
Пусть пугаются, чужим здесь делать нечего. Айболит теперь вроде сторожа, со своим чемоданчиком, и негритенок со шприцем ему в подмогу. А настоящий сторож редко вниз спускается, в своей комнатке спит и спит.
Все рассказал?
А теперь пошли на обход, как мы с Феликсом ходили.

……………………………………….
От Пушка нам с Феликсом досталась половина земли, пространство, что южней дома. На балконе коты встречались, ничейная территория. Они здесь дружили, спорить не о чем. В те времена пропитание для боевого кота было простым делом, помойные ящики открытые, пищи вдоволь. Тихая жизнь, полная беспорядка и еды. Что им еда… важно посидеть рядом, посмотреть вокруг. Если соседа уважаешь, можно даже спиной к спине. Посмотрят друг на друга, поворачиваются спинами, оглядывают каждый свою землю. Оглядят в общих чертах – и на серьезный обход.
Летом, тридцать лет тому, как сейчас помню…
Пушок спал в траве за домом, а этот дурак косил траву, поздно заметил кота. Пушок совсем глухой был, не услышал приближения, шороха – и получил косой по шее. К счастью не мучился, сразу умер. Овраг еще не был разделен новой дорогой, я спустился в него и закопал кота. На южной оконечности нашей земли могила Пушка. Там овраг врезается глубоко в землю, наверх круто подниматься, и спускаться опасно. Хорошее одинокое место для белого кота, с тех пор он там лежит. Наверху толстые лиственницы выстроились в ряд, вместо ограды, за ними не наша земля, другие ходят коты и люди, незнакомые. Вот Пушок и сторожит нас, как при жизни сторожил.
Лето было душное, мутное, 72–ой год, в воздухе тяжелый запах гари, кто-то еще, может, помнит пожары эти… Но в овраге всегда было прохладно, и земля рыхлая, копать легко. Я глубоко закопал Пушка, он там спокойно лежит. Потом начались перемены, овраг временно залило водой. Но Пушок глубоко в земле, его не коснулись наши глупости.
Феликс в расцвете жизни был кот, одолел южную мелкоту, после Пушка серьезных соперников там не было, и стал первым на всей нашей земле. Но с тех времен так и осталось – северная земля и южная, а на границе моя квартира и балкон. Мы подружились с Феликсом, такие вещи сразу не получаются – с годами. И он мне доверял, даже брал с собой на обход. Только сзади иди, на расстоянии…

***
Он особой породы был, Феликс, таких я видел только на моей земле. Все коты здесь его потомки, а откуда он сам взялся, не знаю. Может, он всегда здесь жил, или сам по себе возник, как жизнь на земле. Из простых молекул, от тепла, сырости да электрических искр… Если посмотреть со стороны, он не очень был красив – передняя половина туловища и голова совсем черные, гладкая короткая шерсть, а брюхо и задние ноги обросли густой темно-коричневой шубой. Зимой она до снега доставала, и на животе у него постоянно висели сосульки. Идет по снегу кот и звенит… Дома оттаивали звоночки эти, но он в уюте сидеть не любил. Мороз заставлял иногда, но у нас с каждым годом зимы все теплей и теплей. Феликс придет, поест, прыгнет ко мне на колени, поговорим о том, о сём… и он не оглядываясь, уходит. Зато он меня на улице узнавал в любой одежде, тут же прыгает, карабкается, устраивается на плече.
Глаза у него как у Льва Толстого – мрачноватые и умные, пронзительные очень. Все кошки в нашем доме, и в девятом, и восьмом были без ума от него. Когда я приехал, Феликс был уже не первой молодости, а умер он в 90–ом, то есть, по котовским правилам, невероятно долго жил. Многие его дети и внуки пострадали от машин и собак, от человеческих детей, а он был хитрей и умней всех, и ему везло. Для долгой жизни обязательно нужно, чтобы повезло, и у людей так, и у котов, и у всех живых существ, которых я знал.
И он мне всю землю показал, я шел за ним – и смотрел.
Поэтому я все здесь знаю. И вам немного расскажу.

***
Город от вас все удаляется, вы на краю, говорят. Нужно вас с большой жизнью связать… Построили нам дорогу. Видите, на карте, она в одном месте пунктиром. Здесь она через овраг проложена. Засыпали овраг, и все равно дорога проседает, каждый год ремонт. Дорога есть, но для меня она все равно пунктир. С одной стороны овраг, и с другой, он после разрыва… или разлома?.. стремится к реке, доходит до крутого спуска, и открывается. Отсюда к воде не так круто, как в других местах, пологая ложбина, деревья чудно разрослись, непроходимые кусты, в зарослях ручеек, в жаркие дни он высыхает, а весной довольно бурный.
Овраг перегородили, а о воде не подумали. И у нас, на южной стороне, в нем скапливалась вода, особенно весной. И летом, если не очень жарко… истинное болото. Выросли комары, прилетели к нам питаться. Зверям хорошо, шкура толстая и шерсть на пути, до них не добраться голодному комару. А людям что делать, особенно на нижних этажах?..
Потом под дорогой проложили трубу, и путь для воды восстановился. Но я все равно эту дорогу терпеть не мог, и никто не любил. Шум от нее, и страшновато ходить к реке. Так просто не перейдешь, приходится стоять, ждать… С машинами шутки плохи, возьмет да выпрыгнет из-за угла…
И вообще… зачем?.. Нам эта дорога – ни за чем!..
Гена считал, что овраг со временем дорогу пересилит. Провалится вся затея, вернется прежняя жизнь… Но не дождался, терпения не хватило. Решил сам руку приложить, и не совсем удачно получилось. Но это моя теория. Каждая смерть имеет свою теорию, бывает, даже не одну. Но про Гену больше никто теорий не сочинял, его забыли. Все, кроме меня.

…………………………………….
Я приехал сюда тридцать лет тому назад. Мне дали квартиру. Тогда квартиры давали просто так, денег не спрашивали. Утопическое общество? Вы правы, оно страхом и силой держалось. Но мне повезло, когда я вылупился, страх и сила поустали, затишье наступило. А что может быть лучше затишья да медленного загнивания… Вы за быстрое развитие и бурный рост? Спорить не буду, желаю счастья и удачи. Но думаю, мне повезло, тогда квартиры всем давали. Почему мне похуже? Так всегда бывает – одному получше, другим похуже. И я возмущался, а потом понял – не заслужил, за что давать? Никому не нужен, вот и поместили меня ближе всех к земле. Для городского жителя, наверное, наказание.
Прошли годы, и я другую вещь понял – какую прекрасную дали квартиру никчемной личности, неизвестному художнику. Есть такие – «н.х». В музеях иногда под картинками написано. Признаюсь вам, я один из них. Ничего не поделаешь, не выучился. Пишу объявления, вывески… Платят за это, вот и живу. Подневольная работа даром не сходит. Выдастся момент, сядешь – что бы нарисовать… от себя, для души… Под настроение, особенно по ночам бывает. Зимой. Летом отвлекаешься, за окном шорохи и шепот, травы да листы. Звериные шаги… А зимой безнадежный мрак и ветра свист… Скажешь себе – вот!.. настало время, давай, скажи свое слово, пусть негромкое. Простое. И все одно и то же в голову лезет – бутылка, тыква, яблоко да виноград. Иногда морковь, цвет у нее теплый, добрый…
Ничего высокого, красивого в голове не осталось.
Что это я, все о себе да о себе… Обычно молчу, а теперь и вовсе поговорить не с кем. Генка был, не стало его. Вот и разговорился… Кто я? Временами не знаю даже, не могу объяснить. Теряется облик, зыбится… И зеркало не друг мне больше, смотрю в него, и не верю – что оно знает, простое стекло!.. Когда долго живешь недалеко от земли, все одинаково важно становится, все живое… каждый интересен. И со временем растворяешься в окружающей жизни, ищешь себя, и не найти. Кроме оболочки телесной, куда она денется… Может, я человек, может, кот… или дятел… или шиповника куст, его недавно подрубили, а он живой. Или, может, я и есть окно, глядящее на землю, что вокруг…
Неважно, главное, здесь мои друзья.
Иногда они уходят, или вдруг погибать начинают, засыхать… Я думаю, от тоски, или от страха. Тревожусь обо всех, особенно об уходящих, как они там?.. Иногда возвращаются, оживают, или новые приходят на их место, и я рад каждому, кого здесь встречаю, будь то зверь, или трава, цветок… или человек, если с добром пришел…
Но самые дорогие мне звери и люди не возвращаются.
А я всегда здесь, мне некуда идти… и незачем, понимаете?
Это моя земля. Мой дом. Последний…

***
Въехал сюда, и сразу на балкон. Даже не балкон, а лоджия, сверху потолок, сбоку стены, красный кирпич, на закате светятся, излучают тепло, и я жалею, что не пейзажист. Здесь как на корабле, палуба… или полоска суши у воды. Еще вроде бы квартира, но духом балкон относится к земле, открыт ветрам. Выше меня и рядом, на первом этаже, – застеклили, отгородились, а у меня денег не было. Вот и остался, не отделенный от неба и ветра. Зимой прохладно, зато живу на краю. В этом особая стихия, не сразу понимаешь… Потом никогда не жалел.
Вышел и увидел – пусто, полоска цемента, это пол, передо мной прутья редкие… А справа и слева, в концах, северном и южном, где стены, красный кирпич… Сидят два больших кота. Черный и белый. Черный на северном конце, белый – на южном. Сидят и молчат, смотрят друг на друга. Меня, можно сказать, и не заметили. Ну, пришел… мало ли кто сюда придет…
Я постоял, и вернулся в комнату. Коты посидели еще немного и пошли в разные стороны, черный – на север, белый на юг. Проскользнули через решетку, спрыгнули на землю, всего-то полметра, и ушли.
Потом я узнал их и подружился, особенно с черным, его звали Феликс. А белый – Пушок, он уже старый был, и через год умер, летом. Я сразу расскажу о нем. Нужно спешить, со временем самый близкий образ рассеивается, меркнет. Даже свет, который спешит к нам от звезд, и тот может опоздать. Прилетел, а здесь уже никого… Что делать ему, это большое горе – опоздать, когда спешишь на помощь.
Пусть он тогда осветит мой дом, лужайку перед ним, овраг, поляны изувеченные… и холм, где мои друзья лежат, и реку, великую, молчаливую, которая уносит воду, а сама всегда с нами остается.
Если я завидую кому, то реке. Она уносит воду, приносит новую, но всегда на своем месте лежит.
…………………………………………

……………………………….
В 1985 году у меня была выставка на ул бывш Каляевской в доме Лены Калмыковой. И там была серия (штук 40) вот таких миниатюрок размером с почтовую открытку, маслом на бумаге.

***
Нет, дом не совсем мой — большой многоквартирный. Моя квартира на первом этаже. Окна в сторону реки и на восход. Так что в середине дня у меня темновато, солнце на другую сторону переползает. К тому же деревья заслоняют свет. Но я не против, наблюдаю, как растут. Когда-то я их сажал, ростом с меня были. Добрались за эти годы до пятого этажа. Две березы, и рябина, та пониже.
Кроме меня, возле дома целыми днями никого. Остальные?.. Большинство где-то пропадает. Они, правда, считают, что это я пропал. Я чуть-чуть преувеличиваю, шучу. Если всерьез, в последнее дни большинство — это я. Раньше? Народу много было. Раньше — да, движение, надежды… появлялись люди интересные. Теперь редко, и они мои гости все, как вы.
Можно ли столько вытерпеть, на одном-то месте?.. Не только вы, многие интересовались. Не люблю отвечать, почти все собственный ответ имеют. Для них этот вопрос — вежливое несогласие, неодобрение даже. Не всегда?.. Вы мне нравитесь, я отвечу. Да, раньше тянуло в неизвестную сторону. А потом понял, в неподвижной жизни больше хорошего. Но разве это объяснишь бегущему мимо человеку…
Так что обычно оставляю без ответа, только улыбаюсь, развожу руками…
Но пришло время рассказать.
Иду и почти не смотрю кругом. Нет, краем глаза то и дело поглядываю — сегодня все на месте… И дальше иду. А новое вижу спиной, глаза тут ни при чем. Смеюсь, очень нужны глаза. И ноги, ведь я каждый день вдоль и поперек обхожу свою землю. Если старательно делать, не так уж мало получается. Если вникать в положение вещей.
В длину моя земля, от реки до лиственниц — пятьсот тридцать метров. В ширину… Как считать, мой овраг или не мой?.. Если мой, то двести тридцать в ширину. Две дороги, старая и новая. Новую не люблю, но она в центре, не выкинешь никуда. Я все это нарисовал, вот здесь. В начале карта вам понадобится, потом освоитесь.
Если долго живешь на одном месте, оно тебя начинает узнавать. И защищать будет. От хаоса жизни. Не понимаю, как без этой защиты жить… Никогда не понимал. То ли в детстве неправильно учили, то ли от рождения глаза не в ту сторону смотрят…
А теперь иногда думаю, непонимание полезно. Без него жизнь в проходной двор превратится. Только про себя говорю?.. Вы правы, про кого же еще… Генка, не спорь со мной! Иногда он появляется, сует длинный нос, куда не следует. Понимаешь, забываю, что нет его…
Нет, не могу сказать, что не свою жизнь прожил. Отчего же тоскую? Это другое… Говорят, национальная черта. Но об это сам черт ногу сломит.
Смысл жизни как новогодний подарок. В коробочке, цветастой ленточкой перевязана. Развяжешь, откроешь, там в ярко-красной фольге лежит… Довольно большой пакетик. Под первым слоем еще два наверчены, уже обычная фольга, от шоколада… Потом еще бумажка, без цвета, но вощаная. Мама постаралась, с любовью заворачивала. Потом простецкая, серая, посылочная, зато прочная. И, наконец, последняя, хитрая бумажка — полупрозрачная…
Оказывается, внутри крошечный орешек. Вкусный, но малюсенький… на один зуб!..
Я всегда радовался ему. Вырос, потом много было подарков мне подложено. Но уже без любви, иногда с насмешкой, а то и со злобой тайной, или злорадством. Развертываешь, стараешься… там ничего! И тут же смех за спиной.
Ну, чего ты разохался… да ладно… Как случилось, так и получилось…
Генка эти слова не выносил — «все тебе ладно…»
Зря вспомнил про елку, только расстроился. В жизни почти все шелуха. А сколько времени и сил на разворачивание уходит… Но если подумать, на что его, время, тратить? Что жалеть, я не устроен был для вечности, не рассчитали меня на постоянное блаженство…
— Опять ёрничаешь, — Гена упрекает меня, — подумай про время. А ты все о своем куске земли…
Нет, не все! Иногда увлекаюсь общими делами, странствую по городам и странам. В мечтах. Но всегда возвращаюсь на свое немое поле. Есть у меня такое место. Всю землю перемесили, испоганили цементными холмиками, нашлепками, вкопали огромные столбы, бетон с железом… Вся она в ямах, канавах… В грязь превратили — и бросили.
Я думал — все, погибла земля… Прошло несколько лет, смотрю, понемногу оживает, зашевелилась… А потом назло всем заросла двухметровой травой, и в ней крошечные цветочки, голубые… Я хожу по краю и радуюсь.
Да, только сюда стремлюсь, здесь во мне нуждаются. Бывает, в ужасе просыпаюсь, видел сон — лежу без внимания ко всему миру, остываю… И вся моя земля тут же начинает прозябать, везде запустение и страх!.. Ну, ладно, — запустение, это не смерть — запустение, даже наоборот. Другое страшно — ждут, зовут, надеются — а меня нет и нет…
Это не могу перенести.
Не бойтесь, ребята, с вами я!
Если сделать ничего не можешь, остается вместе со своими быть. Я не говорю — умереть вместе, такие обещания нельзя давать. Вместе оставаться. Это я могу.
Не так уж много?
Вы правы, всего пятьсот на двести тридцать, полоска земли, мои друзья все здесь. Я имею в виду коренных жителей. Оказалось, это и есть мое место. На старости лет понял — двести тридцать на пятьсот… Не так уж и мало. Остальное не охватить, не перешагать. Что понимаю и люблю, то мое.
Значит, овраг тоже мой, двести тридцать я заслужил, стараюсь. Но иногда сил не хватает. Тут в сущности ничего не исправишь. Иногда помогаешь, да… Но главное — внимание. Оказывается, это немало, если ежедневно. Но иногда недостаточно. И тогда страшновато становится. Но если разобраться, жить везде опасно. Так что я лучше на своей земле побуду.
Это у меня вместо вступления — несколько слов.
Еще не заснули?..
………………….
(если не заснули — «продолжение следует…»)

…………………………………..
:-))
Надеюсь, вечером дать нормальную картиночку.

Попробую каждый день по короткой главке повести «Последний дом», такая «газетная публикация». Заодно что-нибудь отредактирую 🙂
……………..
Да, у меня всегда было открыто здесь, а теперь с грустью меняю режим — читают также ВСЕ, НО пишут только френды, кому интересно то, что я делаю. Не вызывает злобы, по крайней мере 🙂
…………………………………..
…………………………………..
Итак, повесть «ПОСЛЕДНИЙ ДОМ»
НАЧАЛО.
Последний дом

***
Место, где я живу – дом на высоком берегу реки. Не совсем на берегу, до воды еще спускаться и спускаться. Двести девяносто метров до нее. Почему последний?.. Нет ли скрытого смысла, да?.. В очередях раньше спрашивали – «вы крайний?» Считалось, последним быть обидно. Мне всегда не везло, как подойду – очередь длиннющая, а после меня – пусто. Но это давно было.
А недавно спросили – «этот ваш дом… последнее прибежище, что ли?..»
Бывает, чем глубже копаешь, тем дальше от смысла. А он на поверхности, в сущности, прост. Так и у меня. В одном, да еще последнем доме прожил половину жизни. Вторую половинку, серьезную. Первая вообще не в счет, подготовка, разгон.
Этот дом всегда был последним, с тех пор как возник. Но вначале я не думал об этом. Временное обстоятельство. Оказалось, не временно, а насовсем. Неисправимо, как все серьезное в жизни. Город теперь в другую сторону растет, а за мной одна природа. И я никем не окружен, стою один перед полем и рекой, оврагом… и всеми растениями и зверями, которые со мной переживают движение по времени. Мы с ними в одном вагоне оказались. Генка говорил – «ты сам себя назначил…» Это мой друг, Гена, он всегда прав, но тут промахнулся. Не назначал, само получилось. Чем отличается движение по времени от путешествия в пространстве? Добровольности никакой. Хочешь – не хочешь, от времени не отмахнешься, оно тебя, как пешку, ставит на свое место и не спрашивает – хорошо ли тебе… А потом кто-то шепчет на ухо – беги, дружок… Беги, а мы по тебе беглым огнем, а ты зайцем, зайцем, петлять да кувыркаться…
Ну, не-е-т, напали на дурака, не побегу. Как поставили, так и стою.
Меня мама учила, давно, – «хочешь в жизни разо-браться, замри, вдумайся. Не спеши.» Я плохой ученик. Не послушался? Наоборот, на все сто исполнил. Заставь богу молиться… про меня сказано. Замер на всю жизнь. Но ведь, беги, не беги… время не остановишь. Все знают, даже говорить скучно. И все равно удивляешься, когда на своей шкуре поймешь. А если еще в пространстве перемещаться? Совсем запутаешься…
Генка смеялся: «ты психопат…»
Не могу сказать, что глубоко мыслю, все больше по мелочам, размышляю меж делами о жизни своей. Временами кажется, как задумано было, так и случилось. А в другие дни гляну вокруг, и удивлюсь – как я тут оказался… Мальчик–зайчик… Мам, я здесь, надолго задумался. Недалеко отплыл, а потом и вовсе застрял, на одном месте сижу. Но, может, неважно это?.. Как в задачке, поезд мчится, ветер ему навстречу. Главное, столкнулись, а кто мчался, кто стоял… Время все равно не обошло, через меня промчалось. И всё в один миг изменилось, в один миг!.. Я видел дерево вчера, березу на нашем кладбище. Стоит в тишине, листья все желтые, на месте. Вдруг погода насупилась, задул ветер ледяной с Мурмана… и сразу ветки голые. Вот так и со мной.
Но поздно рассуждать… правильно, не правильно… Дело сделано. Чтобы судить, надо помнить обо мне, а таких уже и нет. Как меня звала мама, кто знает?.. Помнящих не осталось, это самое большое одиночество. Некому судить, остается рассказать.
Не бойтесь, я не из тех, кто каждый чих свой ценит. Наоборот, сомневаюсь, чем вас заинтересовать…
Про себя поменьше, про своих побольше скажу.
Может, неясно выражаюсь?.. Там, где нет ясности, вычурность проявляется. Особенно, если боишься простоватым показаться. Но у меня не от страха – с непривычки. Давно не разговаривал с образованными людьми. И я учился понемногу, потом почти все забыл. Без употребления знания истлевают. Да, привычка насмешничать, одни шуточки в голове. Генка научил, царство ему… Тьфу, черт, какое царство… ну и глупость, эти слова… Его так по земле размазало, распылило по ветру, что собрать не сможет никакая сила. А он, пожалуй, обрадовался бы, если б узнал. Такой человек. Мой друг.
Но вообще-то я серьезно хочу рассказать, о том, о сём, о жизни на своей земле, о друзьях, которые здесь живут. Сразу не расскажешь, а понемногу трудней всего. Но хоть раз в жизни попробую что-то сделать словами. Никогда не верил им. Но сейчас одна возможность остается, мои слова. Они на одной стороне весов, на другой все ошибки и неудачи, бессловесная жизнь. Примите уж как есть.
……………….
……………….

………………………
Сегодня нет времени, до завтра!

…………………………….
Из картинок маслом на линолеуме с тканевой основой, прекрасный был материал. (~70см)
Впрочем, может и есть, да вот любовь прошла, не ищу его больше.
…………
Два дурака академика, решили город построить на вершине холма, обдуваемого всеми ветрами. Место красивое, но к жизни мало приспособленное.
Колесо огромное для крохотного городишки. Но была прелесть в обзоре, в открытом креслице на высоте: внизу Ока, поляны за ней и заповедник, лес до горизонта. На высоте придумал рассказик написать — «Через миллион лет». Меня тогда больше интересовало, что будет здесь через миллион лет, чем через десять. Все на месте стояло, река текла, цветы цвели, и жизнь своим постоянством была прекрасна. Разве мало своих перемен?..
Немного покатались, и бросили, колесо ржавело. Пришлось убрать, тоже немалая работа оказалась. А потом история подшутила, за десять многое перевернулось.

Прошу извинить меня за длинный текст. Эту повесть я начал писать десять лет тому назад, все-таки дата. Судя по дневнику, 5 января 1996 года. В 2004 г она была опубликована в «Неве» (номер 2)
…………………………………………

Жизнь вторая.

1.
В издательстве, адрес которого мне оставил Хуго, оказалось, что его приятель несколько лет тому назад умер. Молодой парень, заведующий, говорил со мной вежливо, но с холодком. Работы у них сейчас нет, и вообще, что я могу? Он протянул мне книгу, изданную на Западе. Некто господин Джойс. Его у нас еще не переводили, собирались напечатать несколько глав, отобрав самые приличные, так он мне объяснил.
— Переведите страничку, садитесь здесь, а я уйду на часик, дела.
Я прочитал страницу и ничего не понял. Вернее, я понял все, но никогда раньше не пробовал такого вязкого занудства. Господин этот, видимо, считал, что все написанное им стоит дороже золота. Если б у него болели ноги, он бы писал короче. Я бы по крайней мере половину текста выбросил на помойку!.. Зная, что не поняв духа вещи, ничего не сделаешь, перечитал страницу, полез дальше — и текст захватил меня своей вязкой достоверностью, повторами, особым ритмом, который проявляется постепенно, как изображение на фотобумаге. Хорошая проза красотой и глубиной не уступит поэзии, а во многом интересней — потайными, глубоко лежащими ходами, тайными ритмами. Этот Джойс не так уж плох, я подумал и взялся за черновик, на него ушло полчаса. Наметив грубые контуры страницы, я вернулся и стал придавать ей человеческий вид. Я делаю это вслух: читаю подлинник и слушаю, потом — перевод, и снова слушаю… С содержанием-то я покончил быстро, меня волновало другое — игра ритмов, интонация, тонкие нарушения, которые придают тексту жизнь.
Вернулся молодой господин, взял листочек, поморщился от почерка, от карандаша, но читал долго и внимательно, и по мере того, как читал, менялся с лица — оно посерьезнело, над верхней губой показались капельки пота. Он кончил, отложил листочек и, не глядя на меня, отошел к окну.
— Кто Вас учил языку? — он спросил отрывисто и недобро.
— Вообще-то я русский филолог, учился у Лотмана, а английский у меня случайно, работал с англичанами…
— Оно и видно — он сказал. — Вы считаете, что перевели Джойса?
— Перевод неточен?
— Мало сказать! Это вообще не перевод, а что-то «на тему».
Слишком горячо он выступает, мелькнуло у меня. Значит, не так уж плохо.
Я угадал.
— Не так уж плохо, просто неплохо, — он говорит, — но не перевод это!
Что делать… Я молчал, уже понимая, что ждать нечего.
— Ничем не могу Вам помочь. Впрочем, знаете что?.. Вы все-таки издалека ехали, я знаю место, где вас возьмут. Под Москвой новый научный городок, там берут людей и сразу дают жилье. Работа — тупые научные тексты, иногда синхронный перевод… Хотите? А потом… может возьметесь за этого Джойса, безнадежно, я думаю, но текст интересен для перевода, испытание на прочность, да?..
Парень был лучше, чем показался мне сначала. Я не знал еще российского хамства, за которым часто ничего, кроме теплой души при отсутствии приличного воспитания. Я был рад ухватиться за любое предложение, только бы не возвращаться.
Так я попал в этот городок на холме у реки.

2.
В какое время я жил?.. Предчувствую возмущение тех, кто обожает достоверность и понимает ее как точность мелочей. У меня нелады со временем, ведь в центре вселенной всегда была борьба за жизнь и ежедневная боль, а все остальное как из окна поезда: люди, детали обстановки, работа, мои увлечения, как на изображающей движение фотографии — смазано, будто ветер прошелся. И не очень это все важно для моего рассказа. Но я не существовал в пустоте. Слишком сильны приметы времени, чтобы совсем забыть о нем. Моего отца убили коммунисты, и приемного тоже. Многие знакомые пострадали от них. Я ненавидел коммунистов всю жизнь. Теперь они перекроили власть, стали называть себя демократами, править вместе с ворами, всю страну сделали зоной, а язык превратили в полублатной жаргончик. Нет, конечно, были, иногда появлялись люди, увлеченные возможностью что-то изменить к лучшему… некоторых я любил, восхищался ими… Но история точная наука, они или погибли, или ушли, или сами скурвились. Власть всегда в руках проходимцев, в лучшем случае — недалеких инженеров, все остальное случайность. Картина, может, и сложней, но, повторяю, для моей истории это не важно. Поручни в туалете для меня важней. Держаться, не уступать Боли, выпрямить спину, ходить, пружинисто отталкиваясь, легко, весело — важней! А дома — пусть ползать, но все же не купаться в собственном говне. Я не говорю об языке, которым всегда был увлечен и захвачен. Что о нем говорить, можешь, так делай.
Меня увлекала проза, от поэзии я всегда держался на расстоянии. Мне по сердцу скрытые ритмы, тайные переклички звуков. В стихах все вывернуто на поверхность и действует сразу… или не действует вообще. Проза крадется, обволакивает, в нее надо войти и остаться, и тогда, со временем проявляется ее суть, атмосфера, воздух, настрой…
Но я говорил о времени, оно быстро менялось. Яд оказался сильней и глубже, чем думали поверхностные реформаторы. Погибал язык, главное, что осталось общего на этом огромном пространстве. Но моя жизнь — отдельная история. Можно сказать, мне повезло. Дали работу, и, главное, получил свое жилье с окнами на поля, реку, лес. Такому, как я, свои стены и дверь — почти все, что нужно для жизни. Я вычеркнул прошлое, а тот последний вечер с Лидой в особенности держал взаперти.

3.
Как мне нравилось, что в квартире до меня жили, что коричневый линолеум на полу стерт, стены обшарпаны… Эти панельные дома были рассчитаны лет на пятьдесят, но сразу постарели, их старость, безалаберность и заброшенность, разбитые подъезды, трещины, щели между бетонными плитами дорожек, из них с весны до осени лезет буйная трава, вырастают цветы — все это нравилось мне. Часами подъезд молчал, не кричали дети, не ухал лифт, его не было. От порога вглубь квартиры ведет узкий коридор, всегда темный, никогда лампочку не вкручивал, пусть темно… Справа ванна, туалет, вот здесь я кое-что поменял, налепил перила на стены. Дальше направо крошечный коридорчик в кухню — узкую щель, будку, капитанский мостик, рубку пилота, форпост… Перед окном стол, он накрыт старой клеенкой в больших голубых цветах, осталась от съехавших жильцов, я здесь сидел по вечерам и видел, как солнце опускается за лес. Если не сворачивать в кухню, то прямо через широкую дверь, которую я никогда не закрывал, попадаешь в большую комнату, из нее, через угол, налево, вход во вторую. Она поменьше, окном выглядывает на другую сторону дома. Обе комнаты — единое пространство, а весь дом словно корабль, который плывет и остается на застывшей высокой волне… Дом на краю города, высокого холма, и из окон кухни и большой комнаты я видел просторное небо, неторопливый спуск к реке, поросший травой, редкими кустами, чахлыми деревьями… реки не видно, зато за ней плавные широкие поля, дальше лес до горизонта, почти ровного, только кое-где зубцы больших деревьев нарушают проведенную дрожащей рукой линию… В дальней комнате справа от порога большой чулан, за ним моя кровать, рядом с ней кресло, зажатое между кроватью и большим столом. Я устроил себе нору и сидел в ней, испытывая немалое блаженство, вдыхая пустоту, темноту и тишину. У окна книжные полки с обеих сторон, и окно замечательное — две березы тянутся ввысь, обгоняя друг друга и заслоняя меня от света, от соседнего дома, хотя он и так довольно далеко, через небольшой овражек и зеленую лужайку… такой же разбитый, тихий, странный…
И боль моя немного присмирела, смягчилась, утихла, а мне и не нужно было много, чтобы воспрянуть. Нет, не прошла, но срослась с фоном жизни, с ее течением — с ней следует считаться, но можно на время и забыть. Мои унижения остались при мне, но ушли вглубь, растворились в темноте и тишине убежища, и я любил свою квартиру за постоянство, спокойствие и терпение ко мне.
В передней я повесил большое овальное зеркало и теперь мог видеть себя по пояс, и не стыдился того, что видел, впервые не прятался от своего изображения. Лысеющий брюнет с грубым красноватым лицом, впалые щеки, заросшие щетиной, глаза в глубине — небольшие, серые, немигающие. Лида говорила — «какие у тебя маленькие глазки»… У нее-то были большие, синие… как у матери, она говорила. Я видел фотографии — похожа, также красива, немного крупней, чем дочь. Лида со временем станет такой же… Но я отвлекся. Так вот, глаза… это раны, ходы в глубину, предательские тропинки к линии спартанского ополчения, я всегда был настороже, а сейчас успокоился, и глаза немного смягчились. Нос грубый, вызывающе торчащий между впадинами щек, над носом возвышается лоб, прорезанный глубокими трещинами, кусковатый отвесный камень, утес, переходящий под прямым углом в черепную крышу, покрытую редкими волосами. Коренастый мужик, по виду лет сорока, суровый, молчаливый, сам в себе и на страже собственных рубежей, всегда на страже. Ни перед кем больше не унижусь. Не допущу унижений… Разве мало того, что карабкаешься по собственным стенам, чтобы справить нужду… Но что об этом писать, кто не знает, тот не поймет, кто знает, тому достаточно намека.
Я любил сидеть на полу, смотреть, как солнце медленно плывет над лесом, тонет в закатном облаке, мареве, тумане, касается темносиней зубчатой кромки, постепенно плавит ее и плавится само, тает, расходится, нарушая геометрию круга, эллипса, становится плоским пирогом, куском масла впитывается в тесто, в синеву, прохладу, в темноту…
О работе писать нечего, кое-какая была, на хлеб хватало. По утрам я заваривал в большой пиале две чайных ложки сухого чая со слонами, смотрел, как льется кипяток в черноту, расходятся красновато-коричневые струи, темнеет вода… жевал хлеб, запивал чаем и смотрел в окно, смотрел, смотрел… Я ждал решения. Оно созревало постепенно, подспудно, и вдруг -толчок, еще один шажок, уверенность в детали, сам себе сказал и тут же поверил. Я хотел начать с небольших рассказов и искал, ловил нужную интонацию… не думал, не решал, а сидел и вслушивался в свое дыхание, чтобы найти нужный ритм. .
Через месяц пришла бандероль. Редактор прислал мне кусок господина Джойса. Его печатать не решились, и он предлагал мне взяться — бесплатно, ради интереса. Вдруг что-то изменится, а перевод — вот он, господа, готово… Джойс стал моим собеседником, такой же ненормальный, юный художник, хотя и многословней меня, и вера какая-то смешная, а у меня никакой, только в жизнь. Живой теплый человек смотрел со страниц, и язык меня согревал. Он же впечатан в нас, язык, засел в матрице, не способ общения вовсе, а воздух жизни… Но я далек от общих разговоров. Господин Джойс был главным моим другом, пока я не начал писать сам и не отодвинул от себя разговоры между языками.

4.
В конце концов я почувствовал, что застоялся, перегрелся, слишком много во мне накопилось, я стал терять и забывать, и понял, что пора записывать. Небольшие рассказики стали получаться о том, о сем, о детях и детстве, маленькие впечатления и радости, подарки и ссоры, потом о школе, в которой несколько лет учился, об университете… Ничего особенного там не происходило — для начала какое-то слово, взгляд, звук, воспоминание, из этого вырастает короткое рассуждение, оно тут же ведет к картинке… Передо мной открывалась страна связей. Летучие, мгновенно возникающие…. Я на одной-двух страничках становился владыкой этих, вдруг возникающих, наслаждался бегом, парением над пространством, в котором не знал других пределов, кроме полей листа. От когда-то подслушанного в толпе слова — к дереву, кусту, траве, цветку, лицу человека или зверя… потом, отбросив острую тень, оказывался перед пустотой и молчанием, и уже почти падая, ухватывался за звук, повторял его, играл им, и через звук и ритм ловил новую тему, оставался на краю, но прочней уже и тверже стоял, обрастал двумя-тремя деталями, от живой картины возвращался к речи, к сказанным когда-то или подслушанным словам, от них — к мысли, потом обратно к картине, снова связывал все звуком… И это на бумажном пятачке, я трех страничек не признавал и к двум прибегал редко — одна! и та до конца не заполнена, внизу чистое поле, снег, стоят насмерть слова-ополченцы… Проза, пронизанная ритмами, но не напоказ, построенная на звуке, но без явных повторов, замешанная на мгновенных ассоциациях разного характера…
Такие вот карточные домики я создавал и радовался, когда получалось. В начале рассказа я никогда не знал, чем дело оборвется, и если обрыв произошел на верной ноте, то не мог удержать слез. На мгновение. И никто меня не видел. А рассказики почти ни о чем, и все-таки о многом, как мгновенный луч в черноту. Ведь игра словечками, пусть эффектными и острыми, фабрика образов, даже неожиданных и оригинальных… все это обращается в пыль после первого прочтения по простой причине, о которой как-то обмолвился Пикассо, гениальный пижон и обманщик, талант которого преодолел собственную грубость. «А где же здесь драма?..» — спросил он, приблизив насмешливую морду к картине известного авангардиста. И никогда не пересекал этой границы, хотя обожал быть первым. Нечего делать, кроме как путаться в напечатанных словах, если на странице никого не жаль. И этого никто отменить не в силах, тем более, какие-то концепты и придумки, игра ума и душевной пустоты. Но рассуждения не моя стихия. Эти рассказики я писать любил, и мне с ними повезло — успел, возникла щель во времени, несколько лет жизнь наступала, а боль отступила.

………………………………………….
Картон, масло.

Зима. Вид из окна на Оку и заповедник за ней.
………………………………………….

Иллюстрация к рассказу о зоопарке. Я и Волк.
И в Сети рассказика вроде бы нет! Какое счастье, чего-то нет в Сети :-)) А в книжке «Мамзер» (ОНТИ, Пущино, 1994г 500 экз, у меня один остался) он есть! Только где эта книга, ау!.. Хотя так и должно быть, растворилась книга, но каждый раз это странно, людей-то море, и кажется, что пропала…
………………………………………….

Кункен. (Азартная карточная игра. Оч. старая картинка)

…………………………………….
(художник перед открытым окном. Набросок пером)
…..
1.(моя запись будет убрано, она не по теме)
2.Убрал как обещал, переставил в другой журнал
ruspis65 без комментов. (апология фашизма — не безобидные записи, фашистов буду отключать, не вникая в их «тонкости»)

Когда я был аспирантом, то работал в очень хорошей лаборатории, по тем понятиям страны и времени, но больше — страны. Но к нам хотя бы приезжали люди типа Александра Рича, не нобелевского лауреата по генетике, но человека, который лично знал и работал с Моно и Жакобом, общался с Криком и все такое. Он был в компании самой-самой, в клубе избранных, в котором не читают публикаций, а встретятся на часок, обменяются сегодняшней информацией, и к себе в лабораторию. А некоторые удирали просто с заседаний, услышат что-то, и сразу в лабораторию, тут же проверять, а утром — ответ. И никаких журналов! Мы были этого лишены, но журналы были, и приезжал к нам Александр Рич, не высший класс, но нечто особенное все-таки, он говорил о нашем местном гении и титане Александре Спирине, выдающемся молодом и подающем по нашим понятиям блестящие надежды: «competent but not outstanding», так он о нашем лучшем говорил, сам при этом не лучший, но рядом с лучшими стоявший почти каждый день. И пивший кофе по утрам.
И помню то чувство, гордости от причастности, и все-таки небольшого унижения… небольшого потому что его испытывал и наш великий и могущественный шеф, я видел это по его длинной чуть отвисшей челюсти… постоянная его ноющая боль — никогда не бывать в настоящей загранице, а в ГДР и Венгрии — сколько угодно, но там-то что??? — там наше, и только чуть-чуть ТОТ блеск, потому что больше ездят и общаются, чуть-чуть, но больше…
………..
А потом к нам приехал то ли из Брянска, то ли из Воронежа человек лет сорока, он многое знал и умел, читал в сто раз больше нас, отличал Торелла от Теорелла, а мы путали… Но мы-то могли больше, мы-то видели чуть другое, и ближе стояли к истине! Мы чувствовали блаженство когда стояли перед ним, и то можем, и это, и вот наш прибор — английский спектрополяриметр, правда, старый и ручной, каждую точку, пока измеришь, глаза вылезают из орбит, следить за зайчиком на экранчике… Но все равно, это мы — могли, мы — видели, и к нам, а не к нему приезжал Александр Рич, и у нас чудо прибор, а у него — ничего, ничего, ничего… А он стоял окруженный нами, высокомерно поправляющими его, с нашим великим шефом, шефулей, известным физиком, да, но ничтожным генетиком, претендующим, знающим, но ничего не могущим сделать, встроиться в процесс, о котором сегодня, перед завтраком, уже обсудили и решили Моно с Жакобом, и примкнувший к ним за кофем Александр Рич…
А мужик этот из Брянска или Воронежа, стоял как старый усталый волк среди молодых псов, все понимал, и презирал нас… и себя, себя, себя…
А что потом? Кто куда, навсегда разбежались по российским городам. И канули, почти все… Мне еще чуть-чуть повезло, просунул палец в щель в заборе, несколько статей во всяких Голландиях, их постепенно забывали, ну, три, ну пять лет… и благополучно забыли. А потом я что-то СВОЕ понял — и ушел, закрыл за собой дверь, и до сих пор не жалею, ни минуты не жалел, стал собой, и все мое — с собой, и только от меня зависит, от меня, от меня…
Вот старятся наши великие, на дачах академики, и что? А то! С интересом, пылом и страстью прожитая жизнь. И это немало, немало, хотя хотелось больше, и тот же Александр Спирин нобелевской не сделал, почему? Все как у людей было, поездки, приборы, сотрудники послушные… А вот не было того утреннего кофе с Жакобом и Моно… а только приехавший в неважную командировку Александр Рич…

………………………..
Бумага, пастель, 45 см.
Старые слайды, новое сканирование.

………………………….
Художник и его кот всматриваются в действительность.

………………………………………
Перо, чернила, размывка.

……………………………….
Большая (90см по горизонтали) картинка, темпера, почти монохромная. С 1988 года принадлежит коллекционеру картин и книг Ал. Снопкову (Москва, кооп. «Контакт-Культура»). У меня сохранилась обзорная фотография выставки, на ней крошечное изображение, которое удалось сейчас «вытянуть» благодаря хорошему сканеру. Думаю, зная характер Саши, я эту картинку больше не увижу, также как и Вы, а вот посмертную выставку он мне обещал, имейте в виду :-))

В журнале «Литературной критики и словесности» (онлайн) опубликована моя повесть «Последний дом», в двух номерах — декабрь-январь.
http://legeartis.medic-21vek.ru/contens.shtml

……………………………………

………………………………………..
Я начал писать в ЖЖ, спасаясь — проза не писалась, а не писать я не мог, и вот такой придумал ЖЖ-суррогат. Но постепенно начал понимать, что делаю какое-то дело, которое определить не могу. А дела, которые невозможно определить, важные, с них все начинается. Хотя может не начаться, и так случается. Здесь, как везде, важно найти свою меру альтруизма и эгоизма, для меня примерно 1:99, это видно из картинок. Эгоизмом я называю все, направленное внутрь. Поэтому мне чужд театр и непонятны артисты. Они мне понятны, только когда не обращают внимания на зрителей. Игра для себя, то, что я видел у умирающей кошки. Она ловила когтем бумажку, ловко переворачивала ее, отпускала и снова хватала. Я думал, она видит мышь, но нет, это была настоящая игра — не радость, и не обучение котят, а глубоко личное, когда весь мир в одном клочке бумаги, и ты с ним наедине.
Для Нового года это сложновато…
Вообще-то, я думал написать поздравительное на Новый Год, но провалился. Обычное дело. Начинаешь с мыслью, а кончаешь тем же, что и всегда.
Побеждает тот, кто не знает, проиграл или выиграл. Парадокс в том, что поражение неизбежно, это сама жизнь, она кончается поражением всегда. Ничего себе, подарочек к Новому году, Вы скажете… Но другого у меня нет. Но вот, оказывается, важно — научиться воспринимать это поражение и не опускать рук — без всякой идеи, надежды на лучшее, без злости и восторгов, им места нет… — просто, как моя кошка играла с бумажкой, а через десять минут умерла. Мне кажется, это важно. Без страха, без страха.
Итак, желаю Вам… не того, чего себе желаю, а чуть получше — определенней, ясней. Наверное, потому что все Вы (почти) моложе меня, и полны необходимыми для жизни иллюзиями, это важная часть жизни — иллюзии…
Вперед, и без сомнений. Сомнений быть не может!.. Вернее, их полно, пока не делается дело, а потом пусть делается так, как дОлжно, единственно возможным образом. Я как-то шел по тропинке к морю, раньше там не ходил, и передо мною камень. Огромный прибалтийский гранит, когда-то притащили его льды, да бросили. И он в землю врос, мне не пройти. Кое-как обошел, потом оглянулся. Вот и оглядываюсь до сих пор.

…………………………..

………………
Гуашовый пейзажик

………………….
Старое общежитие

……………………….
Картон. Пробы.

…………………………….

……………………………….
Сканировано со слайда с разрешением 2400 п/дюйм
(старая пастелька)

………………………..

Сегодня шел по бывшей аллее от мастерской, от деревьев остались одни пеньки. Кто-то сказал им, что вот так надо ухаживать за деревьями, и что специалисты знают. Знание, примененное не там, где надо, не так, не тогда, и через край…
Есть точка зрения, что хорошо жить так, чтоб не знать, кто сегодня президент, и что пишут в газетах, а только мои интересы и мое любимое дело. И дело, вполне возможно, полезное для окружающих, а не только личная блажь. И что общая польза и комфорт получится, если каждый на своем месте делает хорошо свое дело, с интересом, умением или хотя бы прилежно. Не получается. Это своего рода идеал, а в результате — одни пеньки. Мы живем среди реальных людей, в реальных обстоятельствах. И каждый, видимо, должен не только свое дело знать, не только не вредить на общей территории, но еще и участвовать в общей жизни, и вмешиваться, и болеть за окружающую его жизнь. Иначе постепенно превращаешься в монстра, ставящего выше всего свое собственное удовольствие.
Конечно, другая крайность, когда общественное выше личного, и многое из того, что я видел сегодня ночью на телеке (а видел я всероссийский бордель) есть реакция на полную зажатость и регламентированность в прошлом, на диктатуру. Но отбросив диктатуру, не стоило отбрасывать, к примеру, художественные советы и какие-то культурные фильтры, чтобы задерживать весь этот распущенный хлам, ночные рубашечки, мясистых проституток на заднем плане, и эту наглую харю Сердючки и прочих. Дорвались. Хамы дорвались, ничего не скажешь.
При этом совершенно закономерно — люди, имевшие способности и данные, подстраиваясь под общее торжество, теряют и то, что умели.
Можно разрешить все, противоестественное и мерзкое, но, как известно, и на это наступает реакция, и в результате качнется в другую сторону без меры — опять! И тоже ничего хорошего. А пока разгул, восторг от того, что все дозволено… и одни пеньки.

………………………
— Все есть, а быстрей не движемся, — жалуется Марк Аркадию.
— Вам сейчас дороже всего догадка, скачок, — соглашается старик, — это и называется парением в истинном смысле? Как же, знаю, бывает, ждешь, ждешь, напрягаешься, аж голова тупеет — и ничего! А иногда — оно само… Эх, знать бы, какой орган напрягать, или железу, как спать, что есть… Как эту машинку запустить? Но лучше помолчим об этом, сглазим.
Они вышли пройтись перед сумраком. На полянах у реки клубы тумана, зеленый цвет стал тоньше, богаче желтыми оттенками.
— Опять осень, — удивляется Марк.
И вспомнил — когда-то к нему залетел желтый лист, еще и крыши не было. Сколько зим с тех пор проехалось по этому бугру?
— У вас, как и у меня, со временем нелады, — смеется Аркадий, — опять все лучшее — завтра?
Аркадий подобрал палку, идет, опираясь. Марк с удивлением видит — сдал старик. Действительно, сколько же времени прошло?
— У меня складывается впечатление, — сипит Аркадий, преодолевая проклятую одышку, — что мы случайные свидетели. Природа сама по себе, мы — с корабля на бал. И я, в тупом непонимании, близок уже к примирению, готов смотреть, молчать…
Темнело, тяжелый пар заполнил пространство под обрывом, карабкался наверх, хватаясь лохматыми щупальцами за корявые корни… Они прошли еще немного по узкой тропинке, петлявшей в седой траве, две крошечные фигурки на фоне огромного неба.
— Я думаю, причина отверженности в нас самих, — продолжает старик, — чувства в одну сторону, мысли в другую… Оттого страдаем, боимся, ждем помощи извне…
— Когда-нибудь будет единое решение, полное, научное, молекулярное, включая подсознание и личные тонкости, — считает Марк.
— Боюсь, вы впадаете в крайность… — со вздохом отвечает Аркадий.
Вдруг стало теплей, потемнело, воздух затрепетал, послышалось странное клокотание — над ними возникла стая птиц. Где-то они сидели, клевали, дожидались, и теперь по неясному, но сильному влечению, снялись и стали парить, плавно поворачивая то в одну сторону, то в другую… Этот звук… он напомнил Марку майскую аллею у моря, давным-давно. У далеких пушек суетились черные фигурки, наконец, в уши ударял первый тугой хлопок, и еще, еще… Мелкие вспышки звука набегали одна за другой, сливались в такое же трепетание воздуха, как это — от многих тысяч крыл…
И тот же сумрак, и серая вода… Удивительно, как я здесь оказался, и почему? — пришел ему в голову тривиальный и неистребимый вопрос, который задают себе люди в юности, а потом устают спрашивать. Ведь утомительно все время задавать вопросы, на которые нет ответа.
— Ты так и не вырос, — упрекнул он себя, — наука тебя не исправила.
— Тут мне один все говорит — сдайся, поверь, и сразу станет легко… — с легким смешком говорит Аркадий.
— Трусливый выход. Примириться с непониманием? — Марк пожимает плечами. Этого он не мог допустить. Он, скрепя сердце, вынужден признать, что в мире останется нечто, недоступное его разуму… но исключительно из-за нехватки времени!
— Вы уверены, наука будущим людям жизнь построит? — спрашивает Аркадий. — Не в комфорте дело, а будут ли они жить в мире, где она царит? Обеими ногами, прочно… или всегда наполовину в тени?
— Я против тени! — гордо отвечает юноша.
— Завидую вам. А я запутался окончательно. Вы не забыли про сегодняшний ужин?
— Я чаю немного достал, правда, грузинского… но мы кинем побольше, и отлично заварится. — Марк смущен, совсем забыл: Аркадий давно пригласил его на этот ужин.
……………………….
— Что за дата, Аркадий Львович?
— Пятьдесят лет в строю, вокруг да около науки.
Были сухари, круто посоленные кубики. Аркадий без соли никуда, даром, что почки ни к черту. И еще удивительный оказался на столе продукт — селедочное масло, божественное на вкус — тонкое, как ни разглядывай, ни кусочка!
— У них машинка такая, — Аркадий все знает.
— Гомогенизатор, — уточняет молодой специалист, — мне бы… наш не берет ни черта.
— Вы всегда о науке, черствый мальчик.
— А вы о чем — и все ночами?
— Мои ночи — тайна… от управдома, и этой — пожарной безопасности.
— Безопасность только государственная страшна. А я вовсе не черствый, просто времени нет.
— Знаю, знаю, вы завороженный. А безопасность любая страшна, поверьте старику.
Подшучивая друг над другом, они к столу. Он накрыт прозрачной скатеркой с кружевами, синтетической, Аркадий раскошелился. Посредине бутыль темно-зеленого стекла, вычурной формы.
— Импорт?
— Наш напиток, разбавленный раствор. Я же говорил — в подвале друзья. Простой фитиль, и все дела. Перегнал, конечно, сахара туда, мяты… Это что, сюда смотрите — вот!
— Паштет! — ахнул Марк, — неужели гусиный?
— Ну, не совсем… Куриная печенка. Зато с салом. Шкварки помните, с прошлого года? Аромат! Гомогенизировал вручную.
Аркадий сиял — на столе было: картошечка дымилась, аппетитная, крупная, сало тонкими ломтиками, пусть желтоватыми, но тоже чертовски привлекательными, свекла с килечкой-подростком на гребне аккуратно вылепленной волны, сыр-брынза ломтиками… Были вилки, два ножа, рюмка для гостя и стакан для хозяина. Выпили, замерли, следя внутренним оком за медленным сползанием ликера под ложечку, где якобы прячется душа, молча поели, ценя продукт и потраченное время. Марк сказал:
— Вы умеете, Аркадий, устраивать праздники, завидую вам. Я вспомнил, сегодня у меня тоже дата — отбоярился от военкома. Какие были сво-о-лочи, фантастические, как злорадно хватали, с презрением — вот твоя наука, вот тебе!
— Главное — не вовлекаться, — Аркадий снова твердой рукой налил, выпили и уже всерьез налегли на паштет и прочее. Марк вспомнил походы к тетке по праздникам, гусиный паштетик, рыбу-фиш, шарики из теста, с орехами, в меду…
Аркадий стал готовиться к чаю. — Теперь пирог.
Это была без хитростей шарлотка, любимица холостяков и плохих хозяек, а, между прочим, получше многих тортов — ни капли жира, только мука, сахар и два яйца!
— И яблоки, коне-е-чно… Помните, собирали? — Аркадий тогда захватил сеточку, кстати — яблоня попалась большая, недавно брошена.
— Вот и пригодились яблочки. И яиц не жалел, видит Бог… — он подмигнул Марку, — если он нас видит, то радуется: мы лучшие из его коллекции грешников — честные атеисты.

……………………..

/////////////////
Физик, ученик физика Вавилова, еще до войны соорудил первый в России экспериментальный ускоритель. По доносу однокурсника был арестован, много лет провел в лагерях, потом работал в Вузах Юга России, потом в Институте биофизики АН СССР, здесь вышел на пенсию, и умер в возрасте 93 лет. Автор интереснейших воспоминаний, которые после его смерти странным образом исчезли (известно только, что в исчезновении были заинтересованы некоторые влиятельные люди).

Поскольку в имени и фамилии моей неоднозначность имеется, и люди ошибаются, принимая мою фамилию за отчество, докладываю:
Я Дан Семенович МаркОвич
Не Даниил, а Дан ( у Иакова было 12 сыновей, один из них — Дан)
Отца звали Семен (не Самуил)
И я МаркОвич, а не МАркович.
………..
В сущности, мне все равно, но родители бы обиделись, поэтому доношу до всех, кто меня как-то вспоминает 🙂

…………………………………

……………………….
Чернила, акварель, размывка

………………………
Давнишняя живопись.

— Безумными идеями питаемся, конечно, безумными, но… в самых безумных-то и встречается зерно… — с удовольствием говорил Аркадий.
Он высыпал чаинки из пакета на ладонь и внимательно рассматривал их, потом решительно отправил в чайник, залил кипятком.
— Возьмем тривиальный пример… я-то не верю, но черт его знает… Вот это парение тел, о котором давно талдычат. Тут нужна синхронность, да такая… во всей вселенной для нее местечка не найдется, даже размером с ладонь! Шарлатанят в чистом виде, в угоду толпам, жаждущим чуда. Никакой связи с интуицией и прочим истинным парением. Коне-е-ечно, но…
Он налил Марку чаю в глиняную кружку с отбитой ручкой и коричневыми розами на желтом фоне — найденная в овраге старой работы вещь, потом себе, в большой граненый стакан с мутными стенками, осторожно коснулся дымящейся поверхности кусочком сахара, подождал, пока кубик потемнеет до половины, с чувством высосал розовый кристалл, точным глотком отпил ровно столько, чтобы смыть возникшую на языке сладость, задумался, тянул время… и вдруг, хитровато глядя на Марка, сказал:
— Но есть одно «ЕСЛИ», которое все может объяснить. И даже ответить на главные вопросы к жизненной силе: что, где, зачем…
— Что за «если»?
— Если существует Бог. Правда, идея не моя.
Марк от удивления чуть не уронил кружку, хотя держал ее двумя руками.
— Да, Бог, но совсем не тот, о котором ведут речь прислужники культа, эти бюрократы — не богочеловек, не седой старикашка, и не юноша с сияющими глазами — все чепуха. Гигантская вычислительная машина, синхронизирующий все процессы центр. Тогда отпадает главная трудность…
Аркадий, поблескивая бешеными глазами, развивал теорию дальше:
— Любое парение становится возможным, начиная от самых пошлых форм — пожалуйста! Она распространяет на всю Землю свои силы и поля, в том числе животворные. И мы в их лучах, как под действием живой воды… или куклы-марионетки?.. приплясываем, дергаемся… Не-ет, не куклы, в том-то все дело.
Все источники света горели в тот вечер необыкновенно ярко, лысина старика отражала так, что в глазах Марка рябило, казалось, натянутая кожа с крапинками веснушек колышется, вот-вот прорежутся рожки… и что тогда? Не в том дело, что страшно, а в том, что система рухнет — или ты псих, чего не хочется признавать, или придумывай себе другую теорию… Безумная идея — вместо ясного закона в центр мироздания поместить такую дикость и мрак!
— Аркадий… — произнес юноша умоляющим голосом, — вы ведь, конечно, шутите?
— Естественно, я же физик, — без особого воодушевления ответил Аркадий.
Он еще поколыхал лысиной, успокоил отражения, и продолжал уже с аргументами, как полагается ученому:
— Тогда понятна вездесущность, и всезнайство — дело в исключительных энергиях и вычислительных возможностях. Вот вам ответы на два вопроса — что и где. Идем дальше. Она не всемогуща, хотя исключительно сильна, а значит, возможны просчеты и ошибки, несовершенство бытия получает разумное объяснение. И главное — без нас она не может ни черта осуществить! И вообще, без нас задача теряет интерес — у нее нет ошибок! Подумаешь, родила червя… Что за ошибки у червя, кот наплакал, курам на смех! А мы можем — ого-го! Все правильно в этом мире без нас, ей решать тогда раз-два и обчелся, сплошная скука! А мы со своей свободной волей подкладываем ей непредсказуемость, такую неприятную, но полезную свинью, возникают варианты на каждом углу, улавливаете?.. Становится понятен смысл нашего существования — мы соавторы. Наделены свободой, чтобы портить ей всю картину — лишаем прилизанности и парадности. Создаем трудности — и новые решения. Своими ошибками, глупостями, подлостями и подвигами, каждым словом подкидываем ей непредвиденный материал для размышлений, аргументы за и против… А вот в чем суть, что значат для нее наши слова и поступки — она не скажет. Абсолютно чистый опыт — не знаем, что творим. Живи, как можешь, и все тут. Вот вам и Жизненная Сила! Что, где, зачем… Что — машина, излучающая живительное поле. Где — черт-те знает где, но определенно где-то в космосе. Зачем? Вот это уж неведомо нам, но все-таки — зачем-то!

Марк слушал со страшным внутренним скрипом. Для него природа была мастерская, человек в ней — работник, а вопрос о хозяине мастерской не приходил в голову, вроде бы имущество общественное. Приняв идею богомашины, он почувствовал бы себя униженным и оскорбленным, винтиком, безвольным элементиком системы.
— Ну, как, понравилась теория? — осведомился Аркадий.
Марк содрогнулся, словоблудие старика вызвало в нем дрожь и тошноту, как осквернение божества у служителя культа.
— Он шутит… или издевается надо мной? — думал юноша. — Вся его теория просто неприлична. Настоящие ученые знают непоколебимо, как таблицу умножения: все реальные поля давно розданы силам внушительным, вызывающим полное доверие. Какая глупость — искать источник жизни вне нас. Это время виновато, время! Как только сгустятся тучи, общество в панике, тут же собирается теплая компания — телепаты, провидцы, колдуны, астрологи, мистики, члены всяческих обществ спасения — шушера, недоноски, отвратительный народец! Что-то они слышали про энергию, поля, какие-то слухи, сплетни, и вот трогают грязными лапами чистый разум, хнычут, сучат ножонками… Варили бы свою средневековую бурду, так нет, современные им одежды подавай!..
— Ого, — глядя на Марка, засмеялся Аркадий, — чувствую, вы прошли неплохую школу. Кто ваш учитель?
— Мартин… биохимик.
— Вот как! — высоко подняв одну бровь, сказал Аркадий, — тогда мне многое понятно.
Он рассмеялся, похлопал юношу по рукаву: — Ну, уж, и пошутить нельзя. Теперь многие увлекаются, а вы сразу в бутылку. Разве мы не вольны все обсуждать?..