Автор: DM

…………………………….
Акварель, белила на черной бумаге.

……………………..

……………………..

……………………..
Темницы рухнут, и свобода…

…………………………
Что-то много этих прогулок накопилось…

…………………………………………..

— А, я всегда сходил с ума, — говорил Аркадий. У них в те дни варенье было, клубничное, старику подарили. Марк понемногу стал замечать, что Аркадия многие любят, помогают ему, и он, если может, без громких слов бросается поддержать, и даже однажды выручил какую-то парочку, окруженную хулиганами: втерся в толпу в своем неизменном ватничке, кого похлопал по плечу, кого слегка отпихнул, и понемногу, понемногу вытащил… Он не любил ужинать в одиночестве: как только вечер, стучит с неизменной иронической улыбкой — «кушать подано, господа…»
— Варенье — событие по нашим временам! — радуется Марк.
— Времена как времена, бывает хуже. Впрочем, я даже в лагере выбрал себе занятие, — говорит Аркадий, — воду искал. Вырезал двурогую палочку и, перед начальством, как перед дикарями, то подниму ее, то рогами в землю тычу… Миклухо-Маклай. Только холодно было, против холода оказался я бессилен.
Решили сварить геркулесовую кашу и поливать вареньем, сытно и вкусно.
— Вы так не сварите, как я, — уверяет Аркадий, — надо без лишней воды, к чему нам она…
— Вода нужна… — Марк уныло ему в ответ, он как раз искал чистую воду; с химией дело пошлО, а с водой заминка.
— Знаете, что может пить человек?.. — старик поднял бровь, и пошел плести про болотную и канализационную, про канавы и ручейки, лужи и коровьи следы, росу и медвежью мочу…
— Смотрите — каша. Вдумайтесь — это же идеальная модель творчества. Ворчит, шипит, вздувается, вроде бы толку нуль… и вдруг образуется ма-а-ленькая дырочка — и весь пар моментально в нее! Страсть и сосредоточенность. Такого я почти не видел. Однажды, правда, смотрел, как работал плотник, осетин. Брал полено, начинал мощно, страстно, а по мере приближения к форме остывал, умело прятал страсть, и холодно, цепко вглядывался, с блеском в серых глазах… Вот как надо! Увы, я опоздал, нет больше пару…
— А во мне, наверное, слишком много страсти… и безалаберности: делаю быстрей, чем думаю.
— У вас успехи, но думать не умеете.
— Как! — Марк был возмущен, он только и делал, что думал.
— Думать… это как читать глазами. А вы губами шевелите. Вы, чтобы поверить, должны прочувствовать мысль. Так можно, и даже интересно, но страшно задерживает. Мне это знакомо. Бьешься, как муха в сиропе… Бывает наоборот — музыку слушает, книги читает, уверен, что чувствует, а на деле подкрашенное чувством рассуждение, мысли с придыханием.
— Насчет меня вы ошибаетесь, — сдержанно сказал Марк.
Он не мог согласиться, хотя знал, что логика дается ему с трудом, он устает и раздражается, не доверяя простой цепочке причин и следствий. Его постоянно относит в какие-то углы и закоулки, в поисках загадок и противоречий…

………………
Есть у меня рассказ — «Ночной разговор». Его перевели на франц. язык в журнале «Lettres Russes» лет семь тому назад. Я пытался его иллюстрировать.

………………
Излюбленный сезанновский мотив.

……………..
Ужас перед ненасытностью и бесперебойной работой кишечника… Заправляешь с одного конца, тут же вылезает из другого… Ни сна, ни отдыха… Любящие это, бросайте в меня камни!..

……………..

………………………..
Повесть «ЛЧК» была напечатана в 1991 году в сборнике «Цех фантастов» — как антиутопия. Хотя она никакая не антиутопия, а идиллия. Но это авторское отношение, с ним никто считаться не обязан 🙂 Но меня спрашивали — «ну, ладно, действительно, на антиутопию не похожа, уж больно нестрашная жизнь в оставленном погибающем городе. Но почему идиллия?» А потому, что жизнь там чудесная. Суп вермишелевый в пакетах, сухой — ежедневно бесплатный, запасы его неистощимы. Огороды — море их, потому что земля пустует. Люди подобрались все как на подбор — хорошие, добрые, со своим прошлым, конечно, но так и должно быть. И даже предатель — безобидный алкаш. И даже враги всего живого — кошкисты — глупые и не очень страшные. Правда, одного кота повесили… Но он сам, дурак, им в лапы полез. И тепло идет от какого-то забытого в недрах реактора — бесперебойно, и вода есть, и газ откуда-то поступает… Правда, вместо водки спиртовая настойка пустырника… так это даже полезней…
Конец слегка подкачал. Найдет ли герой своего любимого кота? Я думаю, найдет. Даже знаю, потому что этот кот, Феликс, потом жил у меня много лет, вот так!

……………………….
Он приходит к нашему дому, десятому «Г», где мастерская, каждую весну, остается до осени, потом исчезает. Много лет. Я выяснял в ближайших домах — никто его не знает, не видел в своих подвалах. Тем не менее, наши все знают его, и хорошо встречают. Коты уважают, кошки любят. Он меня узнает, не боится, но близко не подходит.

…………………………….
Приписываем свои чувства котам и птицам. Про птиц только слышал и читал, а про котов — знаю, видел и сомнения, и страхи… Но когда конкретное препятствие налицо!
К нему же подводит инстинкт, сильное чувство, желание. Такой стиль жизни, оказывается, самый мудрый… как ни странно… (только мнение)

………………………….
Как было бы легко с самим собой разговаривать, когда лиц немного: всегда точно знаешь, кого обвинять, кому жаловаться… 🙂

…………………….
Марко Поло, великий путешественник… э-э, да я уже писал об этом…
Ладно, самому интересно! Так вот, он делил народы вовсе не по религиям и цвету кожи, хотя много об этом мог бы сказать… Первое, что он отмечал — торговый народ или неторговый. На территории Руси уже тогда, полтыщи лет тому назад, жил неторговый, с его точки зрения, народ. Эта, вроде бы, частная характеристика, оказалась в корнях ментальности, со стольким еще связана, и завязана… И до сих пор себя проявляет, и не считаться с этим — ну, не знаю…

…………………………….
(Серия, вариант. Бумага, жир. мелки, пастель)

…………….
Зима в России больше, чем зима… 🙂

…………………….
Разумеется, не теория, а эмпирический вывод. Чтобы жизнь хоть как-то, минимально состоялась, в двадцатом веке необходимо было дать человеку около двадцати спокойных лет, чтоб его не дергали, не угрожали, и не унижали. Время ускоряется, ускоряемся ли мы — не знаю… но думаю, двадцати лет никто не даст уже.
А без них? Конечно, не смертельно, всегда есть герои, мученики, но «правило двадцати» (ну, десяти…) по-моему, справедливо. Не дать человеку десяти лет достойной жизни… Для него и для общества просто опасно 🙂 Нужно обязательно — тому, кто жениться не хотел, но все-таки поддался слабости — дать немного пожить одному. А тому, кто мечтал о противоположном, чтобы тоже мечта сбылась. А тому, кто хотел объездить весь свет, пустить хотя бы в пару стран — посмотреть… А тому, кто хотел всю жизнь дома жить — подсунуть хороший дом, и почти бесплатно, чтоб не мучился тридцать лет выплачивая, «свобода», так сказать…
И у меня было время, и даже тридцать лет — 57-87гг прошлого века…
Но вот что странно и смешно, в эти годы я абсолютно ничего не сделал интересного (для себя) А в последующие, когда гораздо хуже — что-то стало получаться, пусть не очень, но как уж сумел…
Похоже, наклевывается еще одно правило — последействия… Потому что, не будь тех спокойных лет, дальше ничего бы не было вообще, я уверен. Хотя доказать не могу, сами понимаете.
Вот так теория ведет нас все дальше и дальше по пути заблуждений…
Когда-то я хотел написать книгу «Страсти и заблуждения.» Скоро останусь с одними заблуждениями… Может, о них написать?..

……………………………….
🙂

………………………………..

………………………………..
С героем романа Вис виталис Аркадием (прототип= В.А.Крылов) у нас шел постоянный спор: он доказывал мне, что никогда не устанет жить, и знает способ дожить до ста лет. При двух тяжелых болезнях, которые вынес из лагеря, он, действительно, прожил 93 года. Его «приемы долгожития» поражают наивностью и непониманием основ, давно известных. Так я всегда считал, и считаю. Но с годами понял — неважно, что за прием, важна вера в собственную неистребимость. Тогда протянешь те дополнительные плюс-минус десять лет, «люфт» исполнения генетического «плана». Используешь с плюсом, а не с минусом. Впрочем, сказанное относится к роману, научную достоверность не гарантирую 🙂
Намеренно опустил главное — про усталость. Двумя словами не отделаешься. Тут надо писать роман, и назвать его «Усталость к жизни», или просто — «Усталость». Но чтобы написать такую книжищу… нужно очень не усталым быть 🙂

…………………………….
Как говаривал Аркадий, долго жить на одном месте опасно, рискуешь где-нибудь за углом натолкнуться на самого себя… Но с другой стороны… жизнь не кажется такой эфемерной, не все в памяти, а — вот, вот, и вот — стоят дома, деревья, камни, которые свидетели. Другое дело… да, совсем другое, желаешь ли иметь свидетелей…

……………………….
В.А.К. в профиль.
……………………

Про юродивых или мутантов в предыдущем тексте – требует пояснений.
Аркадий, пострадавший от жизни человек и ученый, долго и мучительно думает, отчего не вымерли еще добрые, честные порядочные люди, которые не имеют никаких шансов выжить в толпе рвущих и грызущих. Что значит выжить с точки зрения эволюции? Дожить до детородного возраста, передать свои гены потомству, и хотя бы обеспечить детишкам начальные данные, чтобы не погибли на стадии гусениц и личинок…
Аркадий, который десятки лет ничего хорошего не видел, выйдя из лагеря в 50 лет, сразу женился, поскольку хотел свои гены сохранить, согласно теории. И всеми силами встроиться в современную науку, хотя потеря двадцати лет очень весома…
И то и другое он осуществил, но в сильно урезанном и странном варианте, о чем в романе только чуть-чуть, и много деликатных умолчаний. Но, во всяком случае, о науке есть.
Гены Аркадия все-таки пропали, мир обеднел.
Но не все так печально и неисправимо в мире, как ему казалось. Гений и злодейство совместимы. У главного врага Аркадия, предателя и подлеца, родились здоровые детки, и очень способными выросли. Люди они, правда, так себе, но есть надежда, что в третьем поколении и это как-то «устаканится». Аркадий, я думаю, ошибался. Признаки честности, доброты и порядочности настолько сложны, совокупности такого множества более элементарных признаков, что свободно передаются и через подонков и подлецов. Есть ирония истории, есть ирония искусства(когда-нибудь напишу, не забыть бы…), и есть ирония эволюции человеческого вида – (частный вариант: подлец хочет сделать своего сына приспособленным подлецом, но совсем не всегда получается…)
Временная запись, не соответствующая духу литературно-художественного журнала.

………………….
Вроде по голландским мотивам, а подвал родной, из повести «ЛЧК»
Интересна была такая «облегченная техника лессировок», когда не холст, а темная бумага, не свинцовые белила, а цинковые на клее ПВА, и не прозрачное масло, а простая советская акварель. Было интересно. Но быстро надоело. Или черная бумага кончилась… уже не помню…

…………………………………….
Начатые холсты на подрамниках, в углу мастерской. Они куда свободней завершенных работ, и гораздо интересней бывают. А как в прозе? (Дальнейшее удалил) Позже продолжение: Можно и в прозе… Особые тогда требования к текстам… Помогает комп, эти требования для него — тьфу! Но тогда нужно знать план вещи… Десяток пунктиков или на полстранички… План? Пожалуй… Хотя…

………………………………………….
(Закончен 7.6.1995 г.)

— Меня все меньше волнует то, что называют жизнью. Это вовсе не она, а жалкая действительность. Чувствуете разницу?.. — спрашивает Аркадий. — Смотрите, кругом смута, все разворочено и разворовано, толпы без дела и крова, кто в истерике бьется — нет еды, кто в отчаянии руки ломает — родину отняли… Я от этого устал, и не приемлю больше — это не жизнь. Вот моя кухня, вы сидите, на плите еще что-то бурчит, в задней комнате для души припасено — вот жизнь! Мы хорошо живем — у нас плов!
Баранью косточку Аркадию подарил один эстонец, привез издалека мешок костей и продавал чертовски дорого. Марк ему пару слов по- ихнему, вспомнил детство, Аркадий же уставился на кусочек мяса, висевший на кривом ребре.
— Вытта, — говорит эстонец, — это пота-а-рок…
Вокруг мяса навертели риса, моркови, лука, и постепенно, сидя на тесной кухоньке, пьянели от запахов. Аркадий снова про теорию, что запах все решает, и про ту свою особу… Наконец, поставили миску на стол, ели, конечно, с хлебом, плов слабоват для русской души.
— Мне эти общие планы, перспективы, история, власть — надоели смертельно; я старый человек, меня всегда вовлекали — скажи, скажи… Вот я и говорю — «идите вы…» Ведь что произошло: сидели на вековой льдине, и вдруг — лед тронулся, господа… трещины спереди, сзади, сбоку, и мы плывем, плывем! Это хорошо! Что мы должны? Во-первых, развести огонь, чтобы самим стало светло, тепло, во-вторых, заняться любимым делом, всем бездельникам на страх и зависть… в-третьих? — бросать бутылки в океан, запечатанные, с записками, так всегда делали умные люди, когда терпели крушение. Нам уже не помочь, но мы сами еще кое-кому так проясним мозги… Ведь что-то узнали, успели понять!.. И последнее, в-четвертых, да?.. — умереть не слишком трусливо. Мир идет не туда? Ну, и черт с ним, но пока мы живы… и, может, все-таки эти странные мутанты… или юродивые? почему-то выживающие, каким-то чудом перевесят?..
Аркадий знал, что делать и не боялся крупных неприятностей — ураганов, наводнений, стрельбы — «отбоялся» — он говорил, но… слаб человек, бледнел от стуков в дверь, от вида управдомов и секретарш, дворников и продавщиц.
— Мелкая гадость меня доконает, какой-нибудь крошка-микрофончик… или дама в ЖЭКе крикнет -«квартиру отниму!» Эт-то опасно. Всю жизнь готовлюсь получше умереть, и нет уверенности, что подготовился.
— Родился, и тут же готовиться обратно? К чему тогда вся затея? — спрашивает Марк с иронией, но всерьез.
— Масштаб! В течение жизни мы в силах что-то изменить, повернуть, иногда даже на равных со случаем! А вот в конце избежать нет сил — берут и запихивают в духоту, как негодного петуха. Чрезвычайное событие! Могу сравнить только с рождением. Вот вам две опорные точки, отсюда и масштаб. Главное — сохранить масштаб!.. Да, забыл… еще про этот зен… — Аркадий сгребает остатки плова.
— Удался плов. Тут важно пламя… Так вот: встретишь учителя — убей учителя! И даже круче: встретишь Будду, и его самого — убей!
Марка покоробило, но он и виду не подал. Современный человек все может сказать, и выслушать.
— Не знаю… — он уклончиво, чтобы показать объективность. — И как это у них практически?
— У каждого по-своему, думаю.

13

— Почему вы так мало говорите о работе? — спрашивает Аркадий, — как ваши дела?
— Ничего дела.
— Знаете, мистер «ничего», так долго не бывает, чтобы все ничего.
И все, кто ни спрашивал, получали в ответ — «ничего». На деле же многое происходило, но медленно, со страшным скрипом, и постоянно кто-то его обгоняет, то один журнал, то другой… Только собрался разобраться, что за шипы такие, которыми его вещество впивается намертво, не отдерешь, только взялся, несут журнал — сделано, говорят, знаем уже… И так все время. Получается, будто стоишь в стороне и наблюдаешь, как здоровые мужики тянут рояль на шестой этаж. Хочешь руки приложить, а тебе места нет… Хотя, со стороны глядя, работа у него просто кипит, каждый день догадки, отгадки, много удовольствия от деталей, и мрачность его проявляется только к вечеру, когда он, вымотанный, идет домой — «ну, ничего, решительно ничего крупного не обнаружено!» VIS VITALIS по-прежнему скрывается, то мельком покажется с какой-нибудь интересной молекулой в обнимку, то растает в толпе малозначительных частиц.
А дома разговор с Аркадием, у которого крупная проблема почти решена.
— Тут и сомнений нет! — говорит старик, — мне совершенно ясно, как память связана с нуклеиновыми кислотами.
От таких замшелых выводов юноше становится тошно, хотя он и сочувствует старому дилетанту. Он видит себя копошащимся у подножия, не в силах взлететь туда, где простор! В том, что такое пространство существует, он не сомневается. И карабкается по крутой лестнице со слепыми фанерными окнами, мимо обшарпанных дверей… И в изнеможении бросается на свой диванчик. Он чувствует, что впрягся в огромный воз и тянет его с сотнями таких же бедолаг по ухабистой дороге. Он не боится никакого труда, привык к бессмысленным тратам сил и не замечает их… но вот то, что со всеми вместе… «А ты не знал?.. Думал, оторвусь, уйду ввысь… или найду укромный уголок… Не получается, бегу со всеми. А я хочу один…»
ХОЧУ ОДИН — мелькнули в нем слова. Он повторил их шепотом, потом вслух — запечатлел. Теперь уж не уйдешь, не открестишься. Хочу один — перед делом, небом, хотите-верите — перед Богом: со своим вопросом, пусть безнадежно, но — ОДИН.

………………………..
Настолько потрепанные, что один ветер остался :-))

По некоторым приметам можно сказать, что написано — давным-давно! Пусть повисит.
…………………………………………………

Один мой приятель мог часами говорить о колбасе. Он стоял у витрин и смотрел на колбасы, которые там лежали в большом количестве, дешевые и дорогие, вареные и копченые. Иногда мы угощали его. Он жил дома с толстой доброй матерью, ел сытно, но просто, и никогда ему не давали колбасу так, без хлеба и сколько хочешь. Колбаса стала его мечтой. Он завидовал нам — мы жили в общежитии, на стипендию, и могли покупать все, что хотели, а потом уж перебивались как могли. Он тоже так хотел жить. Иногда и мы ему завидовали, но чаще — он нам. Тем временем он учился, работал, потом женился, и сейчас у него три девочки. Денег у него по-прежнему нет — все уходит на еду, простую и сытную. Иногда в гостях он ест хорошую колбасу и вздыхает — мечта осталась мечтой. Но все-таки есть надежда, что когда-нибудь он свою мечту настигнет… Хуже обстоит дело у другого моего приятеля. Он страстно любил в детстве марципановые фигурки, которые стояли в дорогом магазине на витринах. Иногда ему доставались самые маленькие, на день рождения. Марципан исчез, после войны его не стало, и мечта оказалась совершенно недоступной. Теперь он собирается в ГДР, чтобы посмотреть на этот марципан, который обожает с детства. Тот приятель, который любит колбасу, говорит, что она стала совсем другой, в ней нет того вкуса, который был раньше, и запаха. Так что, даже если он когда-нибудь сможет поесть ее вволю, то вряд ли это будет то, о чем он мечтает. Тот, кто любит марципан, надеется, что все окажется так, как он ожидает, но и он говорит, что умерли старые мастера, которые знали секрет марципана, он где-то читал об этом… Моя мать всю жизнь мечтала поесть вдоволь дорогого шоколада. До войны, она говорила, частник продавал шоколадный лом, с орехами, и очень дешево, а потом лом продавать почему-то перестали. Она умерла с этой мечтой… Я не люблю шоколад, но слышал, что он совсем не тот, что был раньше. Я обожаю миногу, жареную, в маринаде, ломтиками, на блюдечке, с пивом… Ел как-то, на берегу моря, давно. С тех пор минога стала совсем не та! Иногда пробую, и убеждаюсь в этом. Я даже ездил туда, где ел, на тот берег, но там ее не продают больше… Еще я любил шоколадные пирожные, их продавали только в одном месте. Крем был особый…

………….
Женщина с котенком
////////////////////////////////////////////////

Девочка
Пока все из набросков.

///////////////////////////////////////////////

Много лет жизнь казалась ему болотом, над которым бродят светила. Не ползать в темноте, а вскарабкаться туда, где сущность земных обманок!.. И вместо того, чтобы жить, постепенно поднимаясь, он стремился подняться, не живя — разбежаться огромными скачками, и полететь, как это иногда случалось в счастливых снах. Но выходило, как в дурных, тревожных — бежишь от преследователей, вяло отталкиваясь ватными ногами, в кармане пистолет, который в последний момент оказывается картонным… Марк все же заставлял его стрелять, а врага падать, и просыпался — усталый, потный, с победой, которая больше походила на поражение.

Иногда он чувствовал угрызения совести из-за того, что слишком уж вольно обращается с историей своей жизни, и чужой тоже. «Не так!» — он восклицал, читая какой-нибудь кусок о себе. А потом, задумавшись, спрашивал — «а как же на самом деле было?..» Он мучительно пытался «восстановить истину», но чем больше углублялся, тем меньше надежды оставалось. В конце концов герой стал казаться ему настолько непохожим на него, превратился в «действующее лицо»… или бездействующее?.. в персонаж, так что угрызения исчезли.
Но он был вынужден признаться себе, что мало понял, и создает в сущности другую историю — сочиняет ее, подчиняясь неясным побуждениям. Среди них были такие, которые он назвал «энергетическими» — словно какой-то бес толкал его под руку, заставлял ерничать, насмешничать, чуть ли не кривляться перед зеркалом, злить воображаемого читателя, ошеломить или испугать… В конце концов, вычеркнув все это, он оставлял две-три строки, зато выражающие истинные его чувства — грызущего нетерпения, горечи, злости, разочарования, иронии над собой, обломков тщеславия…
Среди других побуждений он выделял те, которые считал главными — они поддерживали его решительность, устойчивость, ясность суждений, немногословие, стремление к простоте и краткости выражения. Это были чувства равновесия и меры, которые прилагались к делу непонятным образом — как если б он измерял длину без линейки, да наощупь, да в темноте… Иногда, вытягивая на бумагу слова, он чувствовал, словно за ними тянется линия, или слышится звук… где-то повышается, потом сходит на нет, и это конец фразы или рассказа.
Он узнавал в своих решениях, как и что писать, те самые голосочки, которые ему смолоду бубнили на ухо… Но не радовался — ведь теперь он целиком зависел от прихотей этих тайных советчиков. А зависеть он не хотел ни от кого, даже от самого себя!..
Он сильно постарел, борода клочьями, и женщина, которая продавала им картошку, как-то приняла его со спины за Аркадия, испуганно охнула и перекрестилась.

Потрясения в Институте и вокруг него не прошли даром — выстроилась очередь на местное кладбище, начались странные смерти почти без видимых причин. И отъезды, конечно, отъезды! Люди, приросшие к своим стульям и пробиркам, вдруг поднимались, исчезали из виду. Некоторые утверждали, что действует окаянная Ипполитова сила, по-прежнему рассеянная в пространстве, другие приписывали несчастья банальной радиации, а, может, права была бабенка, соседка Марка, она говорила — «расшевелились старички…»
Умер главный теоретик Борис, закусывал печеньем и подавился. Может, оклемался бы, если б не Марат — верный ученик так усердно колотил учителя по шее, что повредил дыхательный центр. Аспиранта, плачущего, скрутили и увезли, осудили условно за неосторожность и приговорили к работам у институтского двигателя.
Ужасной смертью умер старина Дудильщиков. Пришел как-то ночью проверить сейф, отпер, а запереть не смог. Чтобы разобраться в технике, толстяк втиснулся на нижнюю полку, пощупать механизм изнутри, а замок возьми да и сработай! Дверь своим весом оттеснила начальника в глубину, и захлопнулась. Больше месяца искали его, подозревали покушение со стороны очередных экстремистов, потом решили разобраться в документах, распилили сейф и обнаружили останки.
Погибла Фаина. Она в конце концов решила последовать за Штейном, приходила к Марку, уговаривала ехать, но, увидев, что тот совершенно невменяем, хлопнула дверью. Дома собрала все ценности, пачки денег, села, закурила… и от усталости уснула. Шустрый огонек воспламенил сухую бумагу, запылали зелененькие купюры… Марк, узнав, ужаснулся, но на похороны не пошел. Завывали трубы, покачиваясь, плыл гроб… а он вспоминал, какая она была — грубая в сущности девка, зато полная жизни соблазнительница, и специалист какой!..
Альбине больше повезло. Как-то в научном споре досталось ей тушкой кролика по щеке — таковы уж наши нравы… Потрясенная, она уединилась и набросала трактат о генетических запасах нации, в котором утверждала теперь все полностью наоборот, и, будучи человеком твердых убеждений, перешла от выводов к действию: за два дня собралась и отбыла за тридевять земель в объятия к Штейну.
Наконец, с самого дна ракеты извлекли двух полумертвых алкашей, заглянули в цистерну, и ахнули — пуста!
— И лучше, — сказал Шульц, — отбросим балласт, и скатертью нам дорога!

Марку в конце концов понравилось сидеть дома, думать о чем-то сугубо личном, сопоставлять события, факты… К своему удивлению, он не распадался, не погибал, не стал идиотом, как предсказывал себе — он жил. Проедал запасы Аркадия, ходил собирать грибы, и не думал о том, как будет кормиться дальше. Заходил далеко в лес, где не было ни железа, ни любимого его иприта, ни даже соляной кислоты с красивыми дымами, а только пусто, глухо, и он — фигурка в морщине земли, мучительно чувствующий свою жизнь муравей. Никчемность, которая грозила ему пальцем столько лет, стала даже умилять — «пусть… Разложусь до молекул, исчезну — пусть…» Но при этом с радостью сознавал, что все-таки живой.

…………………………….

На лестничной площадке, возле урны, переполненной окурками, Марк тоже встретился с прошлым — наткнулся на стенд с фотографиями давно минувших лет. Какие лица, совсем другие лица! Герои войны, они смотрят, изо всех сил выпучив глаза, в надежде разглядеть будущее за черной дырочкой. Они сидят на память, нет возникшей позже ласковости взгляда, легкости в позе. Эти фото обращают нас в другое время, да, Марк?
Снега не было до января, пронизывающий ветер выплескивает ледяную воду из луж, и ты, маленький, серьезный, в тяжелых галошах шагаешь в школу. Помнишь тот воздух — чуть разреженней этого, легче, острей, с примесью кислого дыма — топили торфяными брикетами, тяжелую коричневую золу выгребали ведрами. У рынка пьяные инвалиды, лавровые листики в чемоданах, разноцветные заклепки, куски желтого жмыха, старые офицерские планшеты… толчея у входа в класс — вечно что-то покупали и меняли, кто жаждал хлеба с маслом, кто завоевывал авторитет… А эти дворики, ярко-зеленая от холода и сырости трава… молочный заводик — течет, пенится белесоватая жидкость, клубится сиреневый пар… Двор, его звали Борькин, по имени маленького хулигана с надвинутой на брови отцовской фуражкой… Брат — пухлый крепыш с бронзовыми волосами, с желтым от веснушек лицом… Ни радости, ни сожаления, одно тупое удивление — куда все делось?..
И только теперь он глянул на часы, да что часы — за окнами темнеет! Пропал день. Он вспомнил, как во время обеда Аркадий в своей насмешливой манере рассказал о погибших на днях любовниках. Спрятавшись от сторожей, они остались на ночь, дело обычное, но по каким-то своим причинам, то ли поругались, то ли не получилось у них, решили вернуться в темноте. Их тела нашли в кратере на следующее утро. Аркадий скорей всего сочинил эту историю, с него станется, но не стоит рисковать, да и на сегодня хватит. Он побежал к провалу, перебрался на ту сторону, и вышел на волю.
Воздух его поразил, и вечерний свет, и тишина. Голоса удалялись, прятались, спокойствие наплывало волнами со всех сторон, и он, в центре циклона, сам постепенно успокаивался, уравновешивался, распространял уже свои волны спокойствия на темнеющие деревья. травы, землю… Это медленное ненавязчивое влияние, дружеская связь со всем, что окружало его, сразу поставили все на свои места, помогли почувствовать, что все в сущности хорошо, и никакая дурная случайность не собьет его с пути.
Спроси его, что произошло, почему вдруг стало хорошо и спокойно жить, пропал страх и настороженность перед постоянно маячившим призраком случая… он бы не ответил, скорей всего, отмахнулся бы — настроение… «Стоит умереть, как все кругом станет иным…» — он вдруг подумал без всякой логики, и связи с другими мыслями, тоже не очень свежими. В сущности мы ничего нового придумать не можем… кроме соображений, как что устроено.

Кто знает, что такое «остров свободы», «зеленый континент» и «туманный альбион»?

…………………..
Логика сокращений. Редактирования текстов. Как в написании картин — «логика» пятен ведет. Так и при редактировании текста. Стоит только начать…
Ничего и не осталось…

………………………………………….
Я приехал в Россию, когда мне было 23 года, то есть, сознательным человеком.
Три раза хотел уехать из России — и не уехал. Объяснить не смогу. Только знаю, большую роль сыграли три словечка — авось, небось и как-нибудь. Очень уж полюбились они мне…

………………………………….

………………………………….

Если по прошествии времени взять всю совокупность последствий так называемых «добрых дел», то получится печальная картина.
Но если бездействовать, перестаешь себя уважать. А если действуешь, перестаешь уважать порядок вещей в мире. Что из этого следует? Не знаю. Ничего не придумал лучше чем – делать только, если уж никак не можешь не сделать. А потом, не оглядываясь, уходить и забывать.

Книга отзывов.

Читаю с противоречивыми чувствами. С одной стороны — конечно, ярость нетерпимости восхищает. С другой… А чем лучше стало?
Тетрадь эту, пожалуй, подарю этнографическому музею, самое ей место.

…………….

Художник, вы больны?.. Вы больны.

Подпись неразборчива

Такого безобразия еще не видела, ужас.

Васюлина

Блестящий стиль и техника исполнения. Так держать!

Лектор-международник

Что держать? У кого?..

Подпись неразборчива

Отчего у вас такие некрасивые дети?

Донцова, домохозяйка

Художник, не обращайте внимания на первые два отзыва, вы великолепны!

Подпись неразборчива

Дегенеративная, неумелая живопись! Тошнотворный и тухлый внутренний мир автора! Что бы заниматься живописью, нужно иметь талант и долго учиться этому ремеслу.

Член Союза художников Казанцев

У вас есть талант, но не переступайте черту в мрачном изображении мира. Это путь в никуда…

Доброжелатель

Ужасное впечатление. Все черно, даже цветы! Даже дети! Нет светлого луча! И это видение мира нашего??? Дети — уроды!!! Что дают эти картины нашему человеку???

Подпись неразборчива

Мнение полностью разделяю.

Майор пограничных войск Васильев

У вас собаки умней, чем люди.

Научный сотрудник

Дело не в мрачности, а в сострадании, которое у вас есть…

Член союза кинематографистов

Член ты и есть, и дурак.

Подпись неразборчива

Если человек назвал себя художником — он должен рисовать с натуры. Сомневаюсь, чтобы в Советском Союзе нашлись такие натурщики. Это антисоветизм или больной бред. Или то и другое.

Сапрыкин, пенсионер

А я поняла цель этого, с позволения сказать, художника! Вредить можно по-разному!.. И с какой целью сзываются единомышленники… Тоже ясно. Мне вот что неясно. Кто мог набраться смелости в организации этой выставки безобразия, клеветы и ненависти к советскому образу жизни! Многое можно сказать характеризую любую из этих «картин». А зачем? Они говорят сами за себя — всем ясно. Горе-художник в своей ненависти перестарался.

Ищенко, учитель

Ну, и мудак ты!

Подписи нет

Стыдно смотреть!!! А вам, наверное, ничего не стыдно…

Ермакова, учитель литературы

Искаженное восприятие мира! Разве это типично для нашего общества… Зачем свое мрачное нутро выставлять на обозрение людям?

Член клуба книголюбов

Кто ЭТО разрешил?? Вульгарное искажение детских лиц. Ни одной подписи под мазней, ЧТО ЭТО??? Как можно так опошлять советских людей???

Аронов, секретарь парткома ИМБ АН

Художник, мне вас очень жаль, худсовет сыграл злую шутку, пригласив вас… Радует одно: резкое осуждение зрителями этого низкого зредища. Художник призван нести высокое, здесь — зло и безобразие. Даже дети — дебилы!!! И так изображать детей, искрящихся эмоциями, смотрящих на мир ясными глазами!!! Преступно. Необходимо довести до сведения соответствующих организаций эту книгу отзывов, поставить вопрос о полной смене состава худсовета. Автора жаль — как убийцу в силу его глубокой духовной низости. Он извращенно видит прекрасный мир, а они — и природа, и дети — прекрасны в нашей Стране! Желаю прозрения!

Кандидат психологических наук

Где живет этот художник? В лагерях палестинских беженцнв? В Ливане? Или еще где-нибудь??? Такое видение можно объяснять или больной психикой, или — это тайный враг, ненавидящий НАС С ВАМИ… Набрал где-то уродов… Для чего?..

Афанасьев, председатель профсоюза ИМЭ

Вы все же талантливы — сумели так растоптать советского человека, что жутко становится… Это и есть фашизм. Вас теперь спасет только диагноз психиатра!..

Растопчина, старший научный сотрудник ИБФ АН

ЗАПИСКА НА ОБЛОЖКЕ:
Немедленно снять картины, выставку закрыть.

Председатель комиссии по культуре Шлычков

…………
🙂
И на сегодня всё, будьте здоровы!

Дама с собачкой гуляет у моря. Картинка примерно 1993 года. ~70см верт.
………………………………………………………………..

Дама с собачкой гуляет по холмам. Примерно в то же время. Размер такой же.

………………………………………………………………..

Вид с балкона.
…………….
Лишнее убрал.

***
— Раскройте мою обнаженную душу!
— Я ЭТИМ не занимаюсь.
— Чем же вы тогда… Безобра-а-зие какое…

***
— А что это у Вашего художника глаза на лоб полезли?
— Очень старается.
— А почему темно?.. Разве так можно рисовать!..
— Приходится иногда.
— Какая же натура согласилась перед ВАМИ… — обнаженной?
— Почему обнаженной…
— А как же еще?..

……………………..