АССОРТИ 3 (28102015)

Семейная пара ................................. Вид на колесо обзора в Пущино. Тогда колесо еще было. ................................... Вечерняя улица. Оччень старая графика, смеш. техника ................................. Сухие цветы (вариант) ............................... Кот в серых тонах. Цвет иногда надоедает 🙂 ......................................... Бася перед прыжком. .......................................... Меланхолия. Один из вариантов. Не диагноз, а состояние, к сожалению, почти забытое. .......................................... Натюрморт на подоконнике.

Из повести «НЕМО»

Я сидел в кухне за столом, думал о еде. Уроки мало заботили меня, я был способным, учился легко и незаметно. Никогда не улыбался, но в отличие от Немо, действительно был серьезным. А он чудак, авантюрист, обманщик?.. Сказать это - ничего не сказать. И по лицу не догадаться, широкое плоское, со светлыми невыразительными глазками... Он вошел тихо, я не услышал. Странное дело, на этот раз без чемоданов возник. Он через всю страну, в страшную войну, ехал с двумя чемоданами, и ничего не потерял, никто у него ничего не отнял... Достаточно было посмотреть на Немо - охота обижать пропадала. Серьезный мужичок, говорили. Так никто его и не узнал по-настоящему... Я им долго восхищался. А потом бросил. Но он был хорош, хоро-о-ш... Если б я его не бросил, он сделал бы из меня чучело, повесил на стенку, рядом с письменным столом, где висели две любимых куклы его матери, рыжая растрепа, и цыганка в цветастой юбке, сантиметров сорок высотой, и он их тащил через всю страну, разворошенную войной, и потом никогда не оставлял. Им без меня нельзя, он говорил, и не улыбался. Он подошел, положил ладонь на плечо - приветик, говорит. Тонкий голосок. Я сразу его узнал, хотя видел один раз, в шесть лет. - Где чемоданы твои?.. Он выпятил губу, сощурил глазки, вытер нос тыльной стороной руки. - Я от них устал, - говорит. - Где мать? Работает?.. Я забыл. Это я бездельник... - Хочешь есть? - он спросил. Я не ответил, глупый вопрос. Он сразу понял. Это он моментально понимал. - Так не сиди, не жди - начнем готовить. Нет ничего? Молчи, не знаешь, что значит нет. Хлеб есть, значит спасены. Плесень на горбушке? Полезна. - Откуда знаешь? - Я фельдшер, меня учили. Смотрит на плите, залез в духовку, на полку, заглянул даже под стол... Я наблюдал. Наконец, он собрал все, что смог обнаружить, кучкой на столе передо мной. Кусок заплесневелого хлеба, луковицу, головку чеснока, бутылку уксуса, баночку горчицы, столетней... соль в деревянной солонке, перец в бумажном пакетике... - Две картофелины? Мы богачи. Вот только бы каплю растительного масла... На дне бутылки нашлось. - Прекрасная еда, - он говорит. Он вытащил из кармана настоящий финский нож в потертом коричневом кожаном чехле. Не чехол, а ножны, говорит, без ножен нож носить, останешься без яиц... ну, если повезет, без ноги... Он вытащил из ножен нож, широкий, с ложбинкой для стекания крови, с зазубринами на горбатой спинке... он аккуратно крошил лук, потом крошил чеснок, потом резал горбушку на почти прозрачные ломтики, жарил их на сковородке с остатками масла, прогорклого... пахло черт знает чем... Наплевать, он говорит, будет вкусно. Обжаренный хлеб наломал, накрошил в суповую тарелку, залил маслом, добавил лук, чеснок, прилил уксуса, посыпал черным перцем, посыпал красным, густо посолил сероватой крупной солью... Вот настоящая еда, говорит. Каждому по картофелине, макай в соус и ешь. И еще, у меня есть... Вытаскивает из заднего кармана. Алюминиевая фляга с вмятинами на плоских боках. Тебе еще нельзя. Но немного можно. Мы ели. Пили. Я ел. Пил. - Что это у тебя? - На шее? Осколок пролетел. Приветик с того света. Memento mori. Две недели на передовой, и конец войне. Так я воевал, один смех, - он говорит. - Мне было все равно, немцы, русские... я в своей стране раньше жил. Я бы убежал, но некуда, защемят в двери. А человек должен на просторе жить. Я бы все равно решился. Но не успел, кончилась война... А главное в моей жизни путешествие раньше было. В пятнадцать, я две пустыни пересек. Остановка на минуту, спрыгнешь на песок, он пышет жаром... кругом ничего... полустанок, чахлое деревце, шлагбаум... и дальше едем... А потом началась населенная страна, кончилось тепло, стало хуже. В поездах я заболел, на спине опухоль вздулась, сознание терял. Меня ссадили. Поселок в казахской степи, больничка, пятнадцать человек в комнате, кучи говна перед кроватями, одна сестра и та пьет, фельдшер... при мне сбежал на фронт, спасался. Я лежал недели две, месяц... не помню... Потом опухоль лопнула, вылезли какие-то червячки, червячки... Пришел старик казах, наступил ногой на спину, выдавил... залил бараньим жиром наполовину с бензином. Я потерял сознание, а через неделю был здоров, только от слабости шатался. Вышел на станцию, одежды никакой, кроме летней, а ветер, снег... Но я попал на первый же поезд, который шел на фронт, меня пожалел солдат, что стоял на ступеньке последнего вагона, спрятал. Я ехал с ними две недели, они меня кормили, рассказывали истории, они сопровождали боеприпасы на фронт. Все инвалиды. Так я через космос перебрался. К нам людей не пускали, но я видел, как толпы дрались. Люди сходили с ума, убивались из-за еды, а я не ел. То, что они грызли там, на путях, я есть не мог, не умел... а потом уже и не хотел... Думал, лежал... Попутчик у меня был, Андрей, сорока лет, крестьянин, он помог мне, заставил есть. Его при мне расстреляли, он был дезертир, документы у мертвого подобрал. Я прятался под вагоном, видел. Он упал, они разошлись, поезд уехал без меня. Я пополз в сторону, уже немного осталось, ходили машины, дорога, и через неделю до Вас добрался. Потом был рай. Я учился. Начал лечить людей. - Ты умел? - Я знал. Чувствовал, как надо. Запомни, Альбертик, ты сможешь лучше, чем я. - Я не Альбертик. - Мне так приятней называть - Альберт школьный друг, в реке утонул. Ты мне нужен, расти большой. Семья. Люди слабы. Трава. Ими пользуются, помыкают. А погибают от самих себя. Не ел неделю - уже умирать собрался... Слабым не верь. И сильным тоже. Кончай скорей школу, иди в Институт, нам диплом нужен. История его странствий меня потрясла. Я каждому его слову верил!.. Когда разуверился, он для меня перестал существовать... А тогда, мне что важно было - он считается со мной, в свою жизнь впустил. Хотя родство я никогда не понимал. А он - семья, семья... Свой человек или не свой, это другое, по духу это, а семья тут ни при чем. Я так всю жизнь думал. Под старость сомневаться стал.