АССОРТИ 3 (25092015)

Две бутылки перед окном. Могу назвать - однополый брак, хотите? 🙂 .............................................................. Два ежика, старый и молодой, старый без волос, конечно. Зато умней... ............................................................. Туся в старости. ............................................................... В очереди за билетом. Сначала нарисовал, потом назвал, так часто бывает. Есть у меня такой рассказ - "За билетом", к нему кажется подходит ............................................................... На балконе. Вариантов тьма, в основном борьба и споры с жОлтым. Иногда хочется убирать, иногда - терпимо. От настроения зависит, а может от желчного пузыря... кто знает... Все-таки слегка подправил, сегодня пусть так повисит... Уже сказали - "то же самое!" Нет! Как небо и земля!Завтра, завтра посмотрю...

Из повести «Следы у моря»

Сразу много всего Мама мне раньше читала каждый день про Робинзона, полчасика, иногда больше, папа говорит, как этому парню повезло, дикари не съели, а меня каждый день грызут. Как это грызут? Вот так, он засмеялся, кусают как дикари. Хорошо бы от главного врача отказаться, денег меньше, зато спокойно буду лечить, а не командовать. Даже не думайте, бабка говорит, они вас до самого низа тогда прокатят. А мама ничего не говорит, ее нет с нами. Теперь мне с Робинзоном трудно встречаться, мы живем втроем - я, папа и бабка Фанни Львовна. Один раз мама пришла, говорит, мы на время расстанемся, Алик, я в санаторий еду лечиться в сосновом бору, там воздух подходящий. Будешь приезжать ко мне. А книжку дочитай сам, иначе не узнаешь, что с Робинзоном будет. Я давно могу читать, но не люблю. Как же я без нее... А долго ты не будешь? Наверное, лето, а осенью вернусь. Думаешь, мне хочется? Но кажется пора. Да уж, бабка говорит, позавчера пора. Война у нас затянулась, лучше бы я тогда умерла. Ну что ты мам, говорит мама, я скоро вернусь, а ты - бабушку слушай. Он слушает, да не слушается. Фанни Львовна, мы пошли, папа уже у двери, поцелуйте дочь. Нет, только в щечку, мама говорит, вдруг палочка перескочит. Это микроб называется - палочка Коха, ее немец нашел под микроскопом. Палочка немецкая? Нет, папа говорит, общая, у нее нации нет. Только люди могли нации выдумать. Мы этот микроб победим, не сомневайся. Мама уехала, три месяца прошло, теперь мокрый август, холодный ветер, а она не едет. Тебя к ней не пустят, папа говорит, подожди. Сам-то он ездит... Зима быстро началась, утром проснулся, в форточку сыплется противный снег, бабка оставила открытую. После обеда на улице темно, и так до следующего утра. Зима медленная смерть, бабка говорит, холод с темнотой, жизнь против нас. Мама бы ей сказала, ну, что ты, мам... но некому сказать, и папа на работе. Батареи еле теплые, пол как лед, под столом неуютно стало, и утром приходится быстро одеваться. Вечером папа приходит поздно, я уже сплю. Недавно я пошел за хлебом, еще было светло, бабка говорит, купи черного, у нас сало, маме отвезем и сами поедим, оно соленое, ты не ел такое. Одни ребра у тебя, сало не помешает. Она дала мне корочку пожевать, я быстро съел. Ну и зубы, она говорит, береги их, я свои потеряла. Но у нее другие есть. Утром просыпаюсь, бабка храпит, рядом тумбочка, на ней в стакане две челюсти с белыми зубами в марганцовке розовой. Ни за что нельзя свои зубы терять, она говорит. Сало помогает, ты тощий, глисты, что ли... Купи черного, с белым сало невкусное. Я купил целую буханку, взял копейки на сдачу и пошел обратно, всего пять домов и лесопилка. На углу лесопилки меня встречает мальчик, он чуть выше меня, голова большая, сам очень худой. Я его уже видел, он стоял у домика напротив, смотрел, как мы с папой ходили к морю, шли мимо него. А теперь он не дает мне пройти, осталось-то всего лесопилка, потом наш дом. Я говорю, пропусти, он молчит, потом, ни слова не говоря, стукнул. Хотел, наверное, в лицо, попал в плечо. Не больно, но хлеб упал у меня, хорошо, в снег, он чистый. Я не испугался, он несильно стукнул, наверное, не сильней меня. Ты чего? А ты зачем тут ходишь? Он по-русски говорит, но ясно, что эстонец. Я здесь живу. Это я здесь живу, мой улица. Мы вернулись. Кто этот мужик с тобой гуляет? Мой папа. Нужно говорить отец. Ты доктора сын? Да. Мы теперь здесь живем. Подыми хлеб, это же хлеб. Я нагнулся и поднял, хотя боялся, что он меня снова стукнет. Но он не стал, дай кусочек, говорит. Я удивился, он мог бы сам взять, если меня стукнул, нет, он дай говорит. На меня не смотрит, только на хлеб. Я отломил, хлеб мягкий, он взял без спасиба, пошел через дорогу, где, наверное, его дом. Обернулся, говорит, ладно, ходи, будешь отдавать хлеб за пропуск. Я принес хлеб, бабка удивилась, дождаться не мог, такой голодный? на улице только нищие бродяги едят. Я ей ничего не ответил, все обошлось. Так папа теперь говорит, у него неприятности, - все обойдется, не беспокойтесь, Фанни Львовна. Зато маме лучше, это лекарство чудо, антибиотик, американцы придумали. Бабка ему громко шепчет, я же говорила! никому ничего! Страшно подумать, откуда лекарство, а он трезвонит на каждом углу, где ваша голова, Семен Григорьич. Она его так зовет, когда недовольна. Лекарство для больной, ничего такого, я на войне даже немцев лечил. Лучше б не лечил, хоть бы все подохли. Это неправильно, Фанни Львовна, хоть я понимаю. Зиночке начали колоть, и тут же результат, скоро дома будет. Старый друг из Германии прислал, тоже врач. Значит, фашистов лечил, сам фашист. Его в армию взяли как меня, что было делать, он лечил, а не стрелял. Он лечил тех, кто стрелял, не забывай, Сёма. За дочь спасибо, но лучше молчал бы, может, не узнал бы никто. А что я такого сказал... Но кто же это постарался, кто... Кто, кто... те, кому надо. А, теперь что говорить, уже наболтал. Она ушла на кухню, а папа говорит, теперь мама скоро вернется, лекарство что надо. Почему у нас нет? Когда-нибудь будет.