Ура, забытая обнаружилась!..

http://www.look4design.co.uk/art/pages/gallery.asp?company_id=413 .......... Обнаружил сегодня в старых ссылках, забыл совершенно, откуда это... Ничего нового там, но понравилось, как вызываются картинки побольше - наводишь курсор на миниатюру - и пожалуйста тебе... Если бы беспамятство шло последовательно по пятам, то скоро бы остался с сегодняшним днем. Но все устроено гуманней - я про эти "столбики полосатые" в тумане, про изображения и образы, события, которые несмываемыми чернилами записаны. Вот если уж они начнут тонуть, то дело плохо... А пока сплошной оптимизьм... ............... Кстати... Представляет ли эта несмываемая сеть образов, картин и слов, если записать-нарисовать, легко воспринимаемый остов истории жизни, или шифром каким записано?..

С НОВЫМ ГОДОМ!

//////////////////// Гигантские планы, как правило, не выполняются, но вдохновляют на конкретные дела. Ухожу из нескольких журналов, сокращаю участие в Интернете. Это не касается ЖЖ, а также 2-3х журналов изо-искусства. Год будет тяжелым. Что касается реальности - читайте Андрея Илларионова, он ясней всех, мне кажется, представляет, что происходит в России. Он мастер крайних вариантов, конечно, но лучше их в голове держать, чем малообоснованную эйфорию. Что же касается ЖИЗНИ (а это не реальность, а такой диковинный сплав... не буду повторяться 🙂 - будем стараться, есть еще что делать с картинками, и, может быть, даже написать получится, кто знает... Как говорил философ Карлейль - "трудиться и не унывать" .................. Спасибо всем, кто ко мне заходит. Здоровья и удачи желаю. Все остальное больше от нас зависит, а эта парочка своенравна. Пока. Дан

Вспомнил «Перебежчика»

Еще в одном месте вижу его, в Рулинете, случайно наткнулся... ................... 52. Тридцатое декабря, завтра перевал... Люська обожает всех без исключения котов, но в особенности Клауса, это ее кумир. Утром кумир полакал разбавленного молока и пулей вылетел на балкон, оставив нам огромную кучу, настоящая мужская работенка! Мороз застрял на двадцати пяти и при этом ухитряется быть влажным, это для нас смертельно. Кошки прочно поселились в доме. Хрюшу едва вытянул из подвала, теперь он спит рядом с батареей, она еле теплится. Люська в отсутствие Клауса подобралась к Максу, приводит в порядок его лохмы, ему это нравится. Но Клаус все поставит на свои места, как только Люська на что-нибудь путное сгодится. Стив основательно исчез, наверное, объявился могущественный обладатель купеческой колбасы. Но исчезнут его покровители, он снова явится, пойдет по этажам выпрашивать подаяния, не теряя при этом гордого вида. Завтра первый перевал, за ним передышка, а потом даже круче. Коты это знают, у них чувство времени точней моего, им не нужно чисел. Впрочем, я тоже не помню чисел... и пейзаж для меня, как для кота, всегда нов, дорога сюда каждый день другая, снег имеет сотню имен - он колет, жжет или гладит... холоден, мокр, сух, блестящ... А цвет... как можно говорить о цвете - он охватывает все оттенки настроений и состояний... Так вот, у наших такой настрой - придется потерпеть еще, зима не все показала зубы. Никто не веселится, кроме Костика и Люськи, которым все трын-трава. Мечта Костика - попробовать жизнь на зуб - до сих пор жива, а кот с мечтою не взрослый кот, он так и не вырос. Каким -то чудом добрался до меня, доколыхался серой тенью, а потом схватился из последних силенок, и держался, отчаянно держался!.. Не все смогли, куда делась лохматая худышка с желтыми глазами? Почему не выскочила из темноты, если выскакивала сто раз, когда ей было гораздо страшней и хуже?.. Не знаю, мир для меня разделен - по ту сторону царство отвратительных теней, а по эту только подвалы и коты... Почему не искал ее? Раньше бы искал, а теперь я все чаще так поступаю: выбежит - спасу, не выбежит - отворачиваюсь, иду дальше. Иначе не выжить, не от голода или усталости, а от сердечной тяжести. Их слишком много, даже в поле моего зрения, я и семерых-то с трудом спасаю. Людей тоже бывает жаль, но они в этой жизни хозяева, сами ее делают, пусть сами за все и платят. А мне достаточно забот, я помогаю зверям. Я - перебежчик, всегда на их стороне. Они запоминают меня и пробиваются поближе - к лестнице, к балкону, к двери, потом оказываются на кухне... Они проявляют чудеса выдумки и выдержки, только бы остаться на ночь, забиться в дальний угол, за кровать... Я находил их в мусорном ведре, на верхней полке шкафа... Они лезут по кирпичной стенке, по деревьям на балкон, а до этого просиживают неделями под окнами, наблюдая за счастливцами, решая сложнейшую задачу - как проникнуть... Я слышу, как скрипят и ворочаются их мозги... Каждый из моих восьми... что скрывать, Серый уже проник... Каждый изобрел свой способ, свои трюки, чтобы обмануть меня, отвлечь внимание, а потом оказаться в опасной близости, когда я, взглянув им в глаза, не смогу отодвинуть. И я иду сюда, проклиная холод, скользкую дорогу, ветер, темноту, то, что мало еды, на один зуб этим прожорам... окруженный частоколом враждебных взглядов, связанный ожиданием чуда - еды, тепла, внимания... Я девятый среди них.

еще фрагментик, потерпите, и всё

Утром говорили Утром я сидел в общей комнате, бабка поставила передо мной кашу, не геркулесовую, а гречку, потому что суббота, чтобы праздничное настроение поддержать. В субботу евреи не работают, руками делать ничего нельзя, но есть можно, вот тебе повкусней, она говорит. Ну и жизнь, война кончается, а просвета не видно. Мам, говорит мама, выходя из комнаты, она почти неодета, пошла помыться… мам, скоро все кончится, и мы заживем, как когда-то жили. До войны. Только у меня в квартире, где и одному не повернуться, вот все, что нас ожидает, говорит бабка, она не верит, что получит назад свою квартиру, но надеется. Зина, ты бы оделась, Томас может выйти. Наплевать на этого дурака. А папа давно на работе, он снова главный врач, как до войны. Лучше бы он забыл про руководство, вздыхает мама, простым врачом спокойней в наше время. Он теперь партийный у тебя, говорит бабка, и с треском ставит на стол тарелку с кашей для себя. Иди мыться, каша остынет. Тем временем из своей комнаты выходит Альберта, она плывет, как яхта на парусах, вчера мы с папой видели одну, он говорит, смотри-ка, в живых осталась… Чуть не заплакал. Я удивился, подумаешь, кораблик с парусом. Но это живая история, папа говорит, до войны здесь было много яхт, мы катались, милое время, ни немцев, ни русских, только эстонцы, свои русские и капля евреев, так и жили. А советская власть была? Нет, тогда у нас была республика, по-современному - буржуи, народ страдал, нищий, голодный… Он посмотрел по сторонам и еще громче стал говорить, как плохо жили до войны. Все неправда, бабка говорит, до войны жили чудесно, кто хотел работать, тот не страдал. Потом пришли русские бандиты, местные им помогали. А потом явился Гитлер, выгнал большевиков, но устроил еще хуже, хорошо, мы успели убежать, но мои мальчики, мальчики… Она заплакала, слезы текут по морщинам. Мам, что ты, говорит мама, обняла ее и тоже заплакала. Я знал почему, у меня были дяди, мамины братья, Давид и Рувим, оба умерли, один недалеко, у немцев в лагере, второй на Урале. Почему на Урале, я спросил, на Урале немцев не было, я знаю. Ведь мы жили в Чувашии, это ближе к войне, чем Урал, а немцев не было у нас. Мы тихо жили, правда, мало ели, масла и сахара не было, и я болею теперь. Не совсем болен, папа говорит, но парень слабенький, Зина, надо что-то делать. И мне почти каждый день дают вареное мясо, сухое, противное, хотя дорогое, и черную икру, которой много в магазине в городе, в ней источник железа, папа говорит, Алику нужно, чтобы сознание не терял. У меня иногда бывает, когда перестараюсь, например, на прошлой неделе, крутил мясорубку, вдруг ничего не помню, потом сижу на стуле, бабка меня обмахивает полотенцем… И как получка, папа несет мне баночку икры, а мясо бабка берет на рынке, мы туда ходим по воскресным дням, когда большой привоз. Я икру сразу съедаю, предлагаю всем, но никто не соглашается, мама говорит, я от икры болею, у нее аллергия на икру. А у меня аллергия на шоколад, как съем кусочек, все тело чешется, красные волдыри. Так почему он на Урале был? Папа вздохнул, он листовку подобрал немецкую, он был наш солдат. Немецкий знал как русский, хотел почитать. Дурак. Почему дурак? Нельзя поднимать, вот и оказался в лагере, правда, хорошем, их даже выпускали в деревню поработать за еду. Умер от воспаления легких, бабка ездила на могилу, только не спрашивай у нее. Бабка перестала плакать, мама ушла мыться, а Альберта, она стояла у окна, пока бабка плакала, подошла к столу и говорит, надеюсь, вы скоро уедете… Глаза у нее большие голубые, сама в халате, красивая дамочка, мама говорит, только без сердца. Как это без сердца я спросил, если сердце на миг остановится, папа говорит, сознание теряешь. А вот так, нет сердца и нет, мама говорит, ни стыда, ни совести у нее. Но Бер ее любит, и терпит, думает, Томас пройдет как дождь. Альберта постояла, постучала пальцем по столу и тоже ушла мыться, в конце коридора еще одна ванная, буржуйская квартира, папа говорит, Бер умеет богато жить, он адвокат, знает, где деньги лежат, не то, что я, лопух. Вы и есть лопух, бабка ему говорит, к вам люди приходят, поставь диагноз, лучше всех в городе ставили, многие помнят. Поставь да поставь, только денег не платят, пользуются добротой. Папа вздыхает, откуда деньги у них… Но иногда попадается богатый пациент, тогда у нас пир горой. Целая курица, например. Или мясо не вареное, а тушеное с картошкой. Я боюсь, говорит мама, подпольные пациенты нас посадят. Подпольные как партизаны? Это мы партизаны, только вернулись, и снова в беду попасть? Партийные не должны частной практикой заниматься, но парня нужно подкормить. Это папа обо мне говорит. Партийны, партийны, говорит бабка, партийные моего сына убили. Никто не убивал, папа нервничает, стучит пальцами по столу, трагические обстоятельства сложились, не забывайте, война. Пусть многое вам не нравится, но русские нас спасли от немцев, разве нет? Лучше бы меня не спасли, только вас жалко, попались, раздавят и не заметят. Жить в маленькой стране надо, там спокойно. Мам, говорит мама, мы живем, где живем, а тихого на земле не осталось, только в Африку куда-нибудь. Не забывай про новую страну, бабка говорит. Что за такая новая, папа против, наша страна Эстония, а теперь Союз, осторожней с этими разговорами, сами знаете. Приехала, видите ли, фрау, уговаривала ехать, сво-о-лочь, она же всех под нож поставила, не понимает, что ли… Кто это приехал я спросил у мамы, она говорит, новое государство будет, только для евреев, уговаривают ехать, не понимают, куда мы после этих разговоров поедем - совсем в другую сторону. Зачем, ведь мы не хотим никуда? Затем. Мы евреи. Это что? Национальность, больше тебе знать не надо. Но я уже знал побольше, помалкивал, ел кашу и думал, что не хочу в школу. Не хочу, не хочу, мама говорит, вот заладил, еще год дома сидеть, ни друзей, никого, совсем одичаешь. Не одичаю, я с тобой буду ходить везде. Она смеется, ладно, годик походим, потом учиться, а то я тебе читаю, читаю, а ты никак читать не хочешь, а когда тебе надо, голова на месте. Зачем мне читать, она мне и так читает. Вот я перестану читать, тогда тебе придется, она говорит, но читает и читает. Я думаю, ей самой интересно, привыкла вслух читать, меня учили, говорит, в театральной студии. Давно, до войны. Это как будто до смерти жизнь была. Но мы же не умерли. Она говорит - Алик, случайно остались, нам больше, чем многим повезло. Вырастешь, цени, нас могло и не быть. Ну, да! Я не поверил, как бы мы сейчас были, если б нас не было бы.

Фрагмент повести «Следы у моря»

Море перед зимой Осенью мы почти каждое воскресенье ходили с папой к морю. Завтра пойдем, я спрашиваю, он говорит, конечно, как мы без моря… и мы идем. Постоим немного у воды, потом делаем большой круг в парке, и возвращаемся домой к обеду. Один раз вечером я спросил, завтра как всегда? Было холодно, на неделе два раза выпал снег, хотя тут же таял, бабка говорит, давно не было, чтобы в октябре такая холодина, что же дальше будет? Теперь даже зима у нас как в России. Климат на всей планете меняется, папа говорит. Бабка не согласна, планета теплеет, а у нас наоборот, что бы это значило… Оставьте, Фанни Львовна, случайные явления тоже нужны, папа не любит печальных тем. Я спрашиваю его про завтра, он помолчал, и говорит: Алик, холодно уже, давай, оставим наши прогулки до весны, море никуда не денется от нас. Я страшно удивился, он понял, подумал, и говорит, ладно, скажу, как есть. У меня другая теперь работа, и в воскресные дни тоже, я на скорой помощи работаю. Я вспомнил, недавно мама говорила ему, только не на скорую, там и молодые не выдерживают. А он ответил, там свои, они мне только дни оставили, а по ночам сами будут. Я не понял тогда, в чем дело, и забыл. По ночам я не работаю, как другие, он говорит, зато должен в воскресные работать, иначе неудобно перед людьми. И долго ты будешь по воскресным? Он говорит, точно не знаю, но думаю, скоро все изменится. А ты мог не согласиться? Другой работы для меня нет, он вздохнул. Я все-таки врач, не буду же телеграммы разносить. В будние мы могли бы прогуляться, но ты в школе, а по вечерам уже темно. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Не приставай к папе, мама говорит, ты уже большой, потерпи. У нас темная полоса, всем тяжело. А вчера он говорит, завтра свободный выходной, пошли. Только встанем пораньше, потом у меня дела. Он меня разбудил в восемь, холодно, темно, сыро, пол ледяной. Пошли. Мы быстро выпили чаю, съели по бутерброду с колбасой, оделись и вышли на улицу. Небо только светлеет, везде иней, ветер сырой, мы идем. Перешли трамвайные пути, дальше мокрая трава. Потом песок сырой, вязкий, идем, он молчит, я тоже. Подошли к воде, она черная, волнуется, шипит на песок. Зимой только полоска льда вдоль берега, море никогда не замерзнет у нас, папа говорит. И можно далеко плыть? Как тебе сказать… Он засмеялся, но печально. Когда вырастешь, думаю, можно будет. Ветер, холодно, давай, уйдем. Больше свободных выходных у него не было. А в будние у меня свои дела, учусь - утро, холод, вставай, желтый свет, заборы, рынок, школа… Потом домой, серый день, темнеет, вечер, уроки, спать… И снова - вставай, холод, школа…

Фрагмент повести «Следы у моря»

Пошли к морю Папу зовут Сёма, маму Зина, меня - Алик. Мы жили в Таллине до войны, но я не помню того времени, я был маленький. Вчера я объелся миндаля, меня тошнило. Нельзя было оставлять на столе, бабка говорит маме, ты с ума сошла. Папа заставил меня выпить воды, целый графин, потом пальцы в рот, и меня тошнило два раза. К вечеру я был здоров, только теперь горло болит, но не от этого. Бабка говорит, здесь климат гнилой, живем у моря. Зачем же приехали, я спросил. Здесь мы родились и жили раньше, папа говорит. Завтра пойдем к морю, посмотрим на воду. Там будут корабли? Конечно, будут. И вот я жду, пока он вернется пораньше на обед, его отпустят из больницы, он работает врачом. А на фронте ты был хирургом, я недавно спросил его. Он засмеялся, какой я хирург, я терапевт, лечу болезни. Но на фронте все пришлось делать. Как ты резал, если не умеешь? Немного умею, мне трудные операции не давали, только отрезать, если совсем не годится. Не годится что? Если рука или нога служить не может. Тогда операция простая, берешь и отрезаешь. Потом протез? Это в тылу, не знаю. Сколько рук и ног ты отрезал? Он вздохнул, - не знаю, со счету сбился, это война, Алик, давай забудем. А теперь он вернулся в клинику, где работал до войны. Он пришел веселый, - другое дело, нормальные люди болезнями болеют. Съел кашу? Пошли, надо до обеда успеть. Мама говорит, вы идете? Сёма, осторожней, вдруг мины еще ... Мы только по дорожке, как-нибудь до воды доберемся. Мы поехали на трамвае, его недавно пустили, а потом долго шли по узкой тенистой улице с маленькими деревянными домиками. Это улица Лейнери, я здесь когда-то жил, папа говорит, только дома этого уже нет. Некоторых домов, да, не было, только развалины. Наконец, мы вышли на плоское место, заросшее травой. Впереди пустое небо, запах неприятный, и шум, несильный, но постоянный, так в уши и лезет. Это море шумит. А где оно? Тебе не видно, давай подниму. Он взял меня на руки, посадил на плечо. И я увидел впереди серую широкую полосу, а над ней почти такое же серое небо только чуть посветлей, и на нем очень белые облака, таких белых у нас не было. Когда мы жили в Тюмерево, это деревня в Чувашии. Осень, вот и трава пожухла, говорит папа, впереди песок. И окопы, пойдем осторожно. Мы пошли сначала по траве, потом вышли на песок, и я увидел море со своей высоты. Оно серое, но с белыми пятнами, потому что ветрено, от ветра волны, на них пена из воды и воздуха, они сплелись. Начались канавки, они шли вдоль воды, видно, что засыпаны, но не до конца, а к воде идет узкая дорожка, по ней можно идти, и мы шли, пока не подошли к темной полосе песка, мокрого, на нем валялись обломки деревьев, тряпки, железные ржавые вещи, и тут же везде лежали и шевелились от воды и ветра длинные зеленые, темные... как трава... Это водоросли, они растут в море, а сейчас отлив. Потом вода их захватит, наступит на берег, будет прилив. И она подойдет к нам? Ну, мы ждать не будем, прилив не скоро. Откуда ты знаешь, когда? Каждые шесть часов. Луна своим притяжением воду за собой тянет, от земли не может оторвать, зато гонит волну, это прилив... Мы вернулись, Алик. Смотри, это наше море. Мы отсюда бежали, нас прогнали немцы, а теперь мы вернулись. Мы их победили, и снова будем здесь жить. Потом мы пришли домой, ели кашу, но без шелушек, желтую, бабка достала пшено, и к нему кусок мяса, вареного. Я не мог разжевать, мама говорит, я тебе нарежу. Все равно, я с трудом ел, сухое трудно проглотить. Зато ты ел мясной суп, говорит бабка. Суп не заметил, как съел, правда. Мясо нужно есть, мама говорит, ты дистрофик. Теперь мы приехали, все пойдет как было, правда, Семен? Как было, не получится, бабка говорит, и заплакала, вам придется все заново. А мне ничего не придется, только доживать. И ушла за свою ширмочку. А папа с мамой остались сидеть, ничего не ответили. Заново так заново, потом папа говорит, попробуем, мы не старые еще.

заява

......................... По целому ряду причин, которые мало кому интересны, я бы хотел продать или распределить примерно 10-20-ну 30 картинок, и множество фоторабот (фотонатюрмортов)не самых худших, и сделать это до лета следующего года. Если за деньги, то весьма скромные, если подарить, то на определенных условиях: 1.культурным людям или в культурные учреждения, где бывают культурные люди по своим культурным делам 2. Чтобы картинки не в кладовке валялись, а висели на стенах, где культурные люди живут или проходят мимо 3. Чтобы эту свою собственность они не продавали и не дарили черт знает кому, а если нужно будет, то приличным людям в приличные места 4. Если вдруг случится выставка, то чтобы не жмотились, а дали повисеть в хорошем месте. 5. А получить картинку (или несколько, если понравитесь) можно только самовывозом, то есть, приехать в Пущино и увезти, или хотя бы встретиться на дороге на Тулу, вот и все дела.

Подправил чуть-чуть…

........... И название придумалось - "Предчувствие зимы" Хотя... на моем веку достаточно было заморозков и оттепелей, перестаю их остро воспринимать. С наступающим Новым Годом.

Так оно и случилось — срубили!..

Что приходит в голову, когда заглядываешь в некоторые прекрасные и умные сайты в Живом Журнале? С чувством уважения и восхищения я бы сравнил их с жизнью красивейшего насекомого - пчелы, пчелки, которая перелетает с цветка на цветок, выбирая неслучайную цель, и употребляя нектар и пыльцу не ради удовольствия только, но и на пользу, одновременно наслаждаясь и развиваясь. К сожалению, и это в моем возрасте необратимый факт, я устроен по-иному: мой способ жизни куда печальней, никакой красивости в нем нет. Дождевой червяк, вот самое точное сравнение! Роя свою нору, он пропускает через себя всю дрянь, которая ему попадается на пути. Говорят, он полезен, и даже его надо охранять, но труд и жизнь его протекает в темноте, среди случайного хлама земли. Вот так и я, каждый день, поглощая бездарные сериалы, проходя по одной и той же дорожке, глядя в землю и замечая только то, что живет и растет у ног моих, попадая в лужи, в каких-то грязных углах ставя перед собой ничтожные небольшие предметы, которые отброшены с успешного пути, забыты на обочине... порой испытывая неловкость за то, что не собираю созревшие плоды и красивейшие вещи... - все же свой образ жизни всем другим предпочитаю. Рядом с моим балконом вытянулась молодая вишня, вторую, постарше, срубили, она мешала своей тенью верхним этажам, а эта только-только доросла до второго - моего. В этом году вишен много, и передо мной, на расстоянии протянутой руки - красивые созревшие ягоды. Но вместо того, чтобы радоваться сначала буйному цветению, а сейчас плодородной поре - я страдаю, и говорю дереву - не расти выше, в этом мире невозможно радостно жить и плодоносить!..
Я ушел из журнала "Зарубежные задворки". Мне тяжело и противно читать вот такие тексты на форуме: ................... "По плоти спасение всяким всякого есть дело угодное, по духу же спасение евреем и спасение еврея есть преимущественное, так как отвечает намеренью высшему, племя это избравшему и сделавшему тем самым, то есть духовно, евреев единственным нстоящим народом. С этой точки зрения всякие народности по ареалу и этносы по плоти – сколь бы ни были сильны образованные ими государства – есть ещё народы не вполне. У них ещё нет того, что уже есть у евреев – ИЗБРАНИЯ ВЫШНЕГО. " ............................ Комментировать не буду, Не хочу там оставаться, вот и всё.

Из 2010-го года, уже старенькое :-)

Про искусство… У солдата ноги давно нет, а болит, особенно по ночам. Искусство — та же фантомная боль. Оно неистребимо, не потому что культура и музей, а потому что механизм головной работы. Художник страдает гипертрофией этой функции, нужной для целостности личности. ....................................... Вася и Феликс… Была идея: на высоком берегу Оки поставить две фигуры — собаки и кота. Над их могилами или рядом. Силуэты из гнутых стальных трубок, воздушная конструкция. Если метров двадцать в высоту, то будут видны от моста через Оку, за семь-восемь километров. А недавно видел в альбоме — такие насыщенные воздухом рисунки на небе делают. Не удивился, новое придумать трудно. Печально, что знаю наперед — сломают, а трубки сдадут в металлолом. Живем где?.. Но рисуночки есть, а вдруг… кто знает… а если… да мало ли что… Авось да небось… Дурак.

Жизнь — болеро…

Мы шли в школу, рядом музыка, всегда с нами. Утром по радиоточке классика, играли оркестры. Это сейчас все поют, умеют — не умеют... а тогда даже на концертах чередовали голоса с играющими музыку людьми. Мы шли, и с нами была одна мелодия. Каждый день. Я спрашивал у мамы, что это, она говорит — “Болеро”, был такой композитор Равель. А почему она на месте топчется? Мама усмехалась, не совсем на месте, но я не знаю, зачем он это написал, одна мелодия сто лет. Не сто, конечно, но всю дорогу продолжалась. Зато я эти дома, заборы, камни на дороге, тротуары, садики, дворики, которые в сумерках еле видны, до сих пор помню. Хотя мы почти не смотрели — думали, редко говорили. Тогда дети были другими... послевоенные дети… А может, кажется?.. уже не знаешь, как на самом деле было. Только помню — “Болеро”, и мы идем, идем, идем в школу... “Болеро” — как жизнь. Одна и та же тема, а рост, развитие — усложнение оркестровки. И жизнь как “Болеро”, только в конце неясность ожидает. То ли обрыв на вершине усложнения, то ли снова все просто — кончается, как началось...

Русалка в рабстве

................. Поскольку все-таки затянулся в фейс этот бук (текущие события все-таки интересуют и беспокоят, и угнетает то, что повторяются те же ошибки и иллюзии, и уже видно, как беззастенчиво используется энтузиазм и стремление к справедливости... в борьбе за те же кормушки...) Но раз уж так, решил помещать туда картиночки, понемногу, хотя для тружеников фронта и тыла это наверняка странно и смешно, и раздражает. Наплевать, картинки все равно важней, {{если не очень плохие:-) }}, они переживут нас всех...

не шутю… почти

Когда попадаешь - иногда! - на форумы интеллигентных журналов, где много стихов, и проза тоже попадается, но реже, то поражаешься уму и эрудиции обсуждающих! Как может чувствовать себя поэт... и даже прозаик, да! который случайно туда заглянет? Тошно становится от духоты эрудиций - оказывается, всё имеет такое умственное значение, вернее - тьму значений, что дышать тяжело... И что хочется сказать, прежде чем дверь закрыть? Да идите вы... А что еще можно сказать... не знаю...

оч. старый и странный рассказик, пусть повисит…

Толстый и Тонкий Приходит время - я осторожно продвигаюсь к краю кровати и спускаю вниз ноги, прямо в старые войлочные туфли. Это деликатная работа. Кровать скрипит и угрожает развалиться. Я - Толстый. И не стесняюсь признаться в этом - я Толстый назло всем. И я копошусь, встаю не зря - у меня гость будет. Мне не нужно смотреть на часы - я чувствую его приближение. Слава Богу, столько лет... И не было дня, чтобы он не пробегал мимо. Он - мой лучший недруг, мой самый дорогой враг. Он - Тонкий. Синева за окнами еще немного сгустится, - и я услышу мерный топот. Это он бежит. Он возвращается с пробежки. Мой сосед, дома ему скучно - один, и после бега он выпивает у меня стаканчик чая. Он поужинал давно - бережет здоровье, а мой ужин впереди. Я ем, а он прихлебывает теплую несладкую водичку. Для начала у меня глазунья из шести глазков с колбаской и салом. Он брезгливо смотрит на глазки - называет их бляшками... готовые склеротические бляшки... А, по-моему, очень милые, сияющие, желтенькие, тепленькие глазочки. Нарезаю толстыми ломтями хлеб, черный и белый, мажу маслом - сантиметр-два... перчик, соль и прочие радости - под рукой... - Спешишь умереть?.. Я сосредоточенно жую - с аппетитом пережевываю оставшееся мне время. - А ты его... время... запиваешь пустым чайком... вот убожество... Он не обижается - насмешливо смотрит на мой живот. Что смотреть - живот спокоен - лежит на коленях, никого не трогает. - Понимаю, зачем ты бегаешь... Думаешь - долго буду жить - перебегу в другое время... Пустое дело... и никакого удовольствия... Не жрешь... без слабительного давно засорился бы... - Клизма на ночь... - он довольно кивает... - зато я чист и легок, и все вижу ясно. - А что тут видеть, что?.. расхлебываем, что наворотили... Он не спорит, сидит прямо, смотрит в угол светлыми усталыми глазами. "Что у тебя там..." Он каждый раз это спрашивает. - Что-что... икона. Забыл, что такое?.. - Грехи отмаливаешь?.. - И рад бы, да не у кого... И каждые раз он изрекает - "это не для интеллигентного человека..." Я не спорю - с грустью прощаюсь с яичницей и с надеждой берусь за котлеты. Я готовил их с утра и вложил в них всю душу. Если она существует. Если да, то переселилась в котлеты. Я снова поглощаю ее, и она, как блудная дочь, возвращается в родное чрево... Котлетки... они долго томились, бедняжки, в кастрюле, под периной, у меня в ногах. Я чувствовал их жар весь день, когда лежал на одеяле под пледом. Постепенно охлаждалось мое тело - и пришла бы смерть, если бы не котлетки под ногой... - Не отведаешь?.. Он с отвращением качает головой - "ты же знаешь..." - Может, одумался? Он дергает плечом - "с ума сошел?.." Еще бы, котлеты напоминают ему бляшки в стадии распада - побуревшие глазки, изрытые трещинами... Ну что скажешь - псих. Мы старики. Нам вместе сто сорок лет. Одному человеку столько не прожить, ни толстому, ни даже тонкому. - Что там на улице нового?.. - Я давно не читаю и не слушаю - довольно того, что он говорит. - Переливают из пустого в порожнее. - А как же - расхлебываем. Душу отменили - как в рай лететь... Вот и решили строить башню до небес - войти своими ногами. - Ты-то что волнуешься, при твоем весе... И не надейся!.. - Вот и хорошо, хорошо-о... Исчезну, вот только дожую свое время. Буду лежать и жрать... потому что презираю... - И себя?.. - И себя... а тело, подлец, люблю, как свинья - свое свинское тело, - жалею, холю и питаю... - Юродивый ты... - А что... Если видишь, что мир безумен - как по-другому? Надо стать свиньей - и жрать, жрать, жрать... - Надо бегать - силы сохранять... и спокойствие... - О-о, эта история надолго - не ври самому себе. После котлеток - компот, после него - чай с пряниками, мятными и шоколадными... И халва! - Откуда золото?.. Или деньги печатаешь?.. Он думает, что я ем каждый час. А я целый день жду его, сплю или дремлю. Мне жаль его - совсем высох, а не ест, носится по вечерам. - Может, соблазнишься?.. После долгих раздумий он нерешительно берет пряник, откусывает кусочек - "ну, разве что попробовать..." Я исподтишка торжествую... Нет, откусил - и выплюнул - "сладко". Сейчас пробьет девять и он уйдет. У него остались - клизма, душ и постель. Мне осталось доесть пряники и тоже постель. Утром поплетусь в магазин. Я иду по весенней улице в теплом пальто, в валенках с галошами. Пусть смотрят - толстый старый урод, не вписывается в преддверие рая... Но иногда среди дня выпадает несколько светлых часов. Сажусь за машинку - и живу, где хочу, как хочу... Потом взбираюсь на кровать. Она податлива, вздыхает под привычной тяжестью. Теперь буду лежать, пока не сгустятся тени, и не раздастся за окном знакомый топот... Тонкий бежит...

Фрагменты из романа «Вис виталис»

ДЕНЬ ПОЗАДИ Перед сном Аркадий с робостью подступил со своими вопросами к чужеземному прибору. Тот, скривив узкую щель рта, выплюнул желтоватый квадратик плотной бумаги. Ученый схватил его дрожащими руками, поднес к лампе... Ну, негодяй! Мало, видите ли, ему информации, ах, прохвост! Где я тебе возьму... И мстительно щелкнув тумблером, свел питание к минимуму, чтобы жизнь высокомерного отказника чуть теплилась, чтоб не задавался, не вредничал! Волнения по поводу картошки, будоражащие мысли, неудача в борьбе за истину доконали Аркадия, и он решил этой ночью отдохнуть. Сел в свое любимое кресло, взял книгу, которую читал всю жизнь - "Портрет Дориана Грея", раскрыл на случайном месте... Но попалась отвратительная история - химик растворял убитого художника в кислоте. Тошнотворная химия! Но без нее ни черта... Чем эта книга привлекала его, может, красотой и точностью языка? или остроумием афоризмов? Нет, художественная сторона его не задевала: он настолько остро впивался в смысл, что все остальное просто не могло быть замечено. Там же, где смысл казался ему туманным, он подозревал наркоманию - усыпление разума. С другими книгами было проще - он читал и откладывал, получив ясное представление о том, что в них хорошо, что плохо, и почему привлекательным кажется главный герой. Здесь же, как он ни старался, не мог понять, почему эта болтовня, пустая, поверхностная, завораживает его?.. Если же он не понимал, то бился до конца. Аркадий прочитал страничку и заснул - сидя, скривив шею, и спал так до трех, потом, проклиная все на свете, согнутый, с застывшим телом и ледяными ногами, перебрался на топчан, стянул с себя часть одежды и замер под пледом. .......................................... Марк этой ночью видит сон. Подходит к дому, его встречает мать, обнимает... он чувствует ее легкость, сухость, одни кости от нее остались... Они начинают оживленно, как всегда, о политике, о Сталине... "Если б отец знал!.." Перешли на жизнь, и тут же спор: не добиваешься, постоянно в себе... Он чувствует вялость, пытается шутить, она подступает - "взгляни на жизнь, тебя сомнут и не оглянутся, как нас в свое время!.." Он не хочет слышать, так много интересного впереди - идеи, книги, как-нибудь проживу... Она машет рукой - вылитый отец, тоже "как-нибудь"! Негодный вышел сын, мало напора, силы... Он молчит, думает - я еще докажу... Просыпается, кругом тихо, он в незнакомом доме - большая комната, паркетная пустыня, лунный свет. Почему-то кажется ему - за дверью стоят. Крадется в ледяную переднюю, ветер свищет в щелях, снег на полу. Наклоняется, и видит: в замочной скважине глаз! Так и есть - выследили. Он бесшумно к окну - и там стоят. Сквозит целеустремленность в лицах, утонувших в воротниках, неизбежность в острых колючих носах, бескровных узких губах... Пришли за евреями! Откуда узнали? Дурак, паспорт в кадрах показал? Натягивает брюки, хватает чемоданчик, с которым приехал... что еще? Лист забыл! Поднимает лист, прячет на груди, тот ломкий, колючий, но сразу понял, не сопротивляется. Теперь к балкону, и всеми силами - вверх! Характерное чувство под ложечкой показало ему, что полетит... И вдруг на самом краю ужаснулся - как же Аркадий? А разве он... Не знаю. Но ведь Львович! У Пушкина дядя Львович. Спуститься? Глаз не пропустит. К тому же напрасно - старик проснется, как всегда насмешлив, скажет - "зачем мне это, я другой. Сам беги, а я не такой, я им свой". Не скажет, быть не может... Он почувствовал, что совсем один. Сердце отчаянно прозвонило в колокол - и разбудило. .......................................... Аркадию под утро тоже кое-что приснилось. Едет он в особом вагоне, плацкартном, немецком, что появились недавно и удивляют удобствами - салфетки, у каждого свой свет... Но он знает, что кругом те самые... ну, осужденные, и едем по маршруту, только видимость соблюдаем. С удобствами, но туда же. На третьей, багажной полке шпана, веселится уголовный элемент. Рядом с Аркадием женщина, такая милая, он смотрит - похожа на ту, одну... Они о чем-то начинают разговор, как будто вспоминают друг друга по мелочам, жестам... Он боится, что за новым словом обнаружится ошибка, окажется не она, и внутренним движением подсказывает ей, что говорить. Нет, не подсказывает, а как бы заранее знает, что она должна сказать. Она улыбается, говорит все, что он хочет слышать... Он и доволен, и несчастлив - подозревает, что подстроено им самим - все ее слова!.. И все же радость пересиливает: каждый ответ так его волнует, что он забывает сомнения, и знать не хочет, откуда что берется, и кто в конце той нити... - Арик! Этого он не мог предвидеть - забыл, как она его называла, и только теперь вспомнил. У него больше нет сомнений - она! Он ее снова нашел, и теперь уж навсегда. Ее зовут с третьей полки обычным их языком. Он вскакивает, готов бороться, он крепок был и мог бы продержаться против нескольких. Ну, минуту, что дальше?.. Выхода нет, сейчас посыплются сверху... мат, сверкание заточек... Нет, сверху спустилась на веревочке колбаса, кусок московской, копченой, твердой, черт его знает, сколько лет не видел. И вот она... медленно отворачивается от него... замедленная съемка... рука протягивается к колбасе... Ее за руку хвать и моментально подняли, там оживление, возня, никакого протеста, негодующих воплей, даже возгласа... Он хватает пиджачок и вон из вагона. Ему никто ничего - пожалуйста! Выходит в тамбур, колеса гремят, земля несется, черная, уходит из-под ног, убегает, улетает... Он проснулся - сердцебиение, оттого так бежала, выскальзывала из-под ног земля. Привычным движением нашарил пузырек. покапал в остатки чая - по звуку, так было тихо, что все капли сосчитал, выпил залпом и теперь почувствовал, что мокрый весь. Вытянулся и лежал - не думал.

супервременное впечатление

Жаль Татьяну Толстую. Начало было обещающим, хотя и там уже было - "вот как надо писать!" Теперь не стало и капли искренности. Замена умными рассуждениями даром не проходит. То, что сначала кажется второй кожей, быстро становится своей, неотделимой... Но все равно кажется - "я еще покажу Вам, как надо писать..." Но уже "кысь" показал, что не покажет, вернее, покажет именно то, что получилось в рез-те подмены. Гены - только самое общее наше направление определяют, в его пределах все-таки большой размах возможен, и от нас зависит, что мы такое в конце концов. Можно тысячу раз смеяться над "гамбургским счетом", умные и циничные передачки в этом ящике вести... Но он есть, этот счет и в какой-то форме все равно даст о себе знать.