Хокусай, почти взрослый кот

................. Убегает надолго, возвращается, отсыпается... Хокусай, говорю ему, главное, будь быстрым и умным, с людьми шутки плохи. Он слушает, зевает...

о положительном герое

Телек многое говорит, особенно, если отключить звук. Тронем вопрос положительного героя. Судя по изображениям. Взгляд художника, и только. По лицам пройдемся. Подонки, полуподонки, жрущие и веселящиеся свиньи, идиоты, игруны, жаждущие подачек, убийцы-патриоты и убийцы в законе (убивающие с одинаковыми лицами), легко врущие, постоянно довольные, отрабатывающие, умно рассуждающие, угождая двум карликам... Что запоминается – странные лица маньяков, террористов, не умеющих жаловаться старух… И задние планы о многом говорят. Я не говорю о старых фильмах, некоторых хороших актерах, редких лицах, старом Капице… Это уходит, а то, что приходит… надо бы ящик выбросить, но нет – интересно, чем же кончится… Есть ли предел. Так где герой? Он беглец из рода человеческого, бомж, отпетая личность, раскаявшийся убийца?.. Недолеченный псих?.. В голову приходит только Мюнхаузен да вечный Дон Кихот.

ТОлько для ЖЖ

................ - На моем месте!!! Кто это? ...... Объяснение: "только для ЖЖ" - иногда помещаю здесь, например, если фотография мне интересна чем-то, но с неисправимыми недостатками, или ее надо сильно доводить, а смысла не вижу, или она сугубо "жанровая", "репортажная", и не представляет интереса как картинка. С техническими ляпами охотно мирюсь, если они не мешают выразительности образа (иногда даже способствуют) 🙂
НОВОСТИ ИЗДАТЕЛЬСТВА Э.РА *¤* *Московская книжная ярмарка на ВВЦ (3-7 сентября)* Наше издательство будет на Московской книжной ярмарке на ВВЦ ( с 3 по 7 сентября) вместе с книготорговой организацией "Летний сад", павильон 20, далее искать Торговый дом "Летний сад". У этой организации будет два стенда. Один - внутри павильона 20, второй - на улице рядом с павильоном 20. Книги издательства Э.РА будут продаваться вместе с другими книгами "Летнего сада", скорее всего, и там, и там. Сотрудник изд-ва Э.РА Николай Аферов будет торговать на стенде "Летнего сада" на улице.
Можно скачать слайд-шоу "УГЛЫ СТАРОГО ДОМА" "Любимые углы", и "oldhouse24.pps" http://danmarkovich.hoter.ru/file/index

Кроме Гоголя — все временное

""Табак был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец"" ...... Если б я носил шляпу на своей лысой голове, то снял бы ее. ...... И еще несколько замечаний, временных, ни к чему конкретно не относящихся. 1. Гениальный русский язык со своими глагольными приставками... 2. Была в России тонкая но ощутимая прослойка людей читающих и мыслящих, пусть только пленка, слойчик на поверхности болота, но непрерывный и крепкий. И не стало. В лагерях и тюрьмах люди говорили о высоких делах, мыслили, находили время и силы - а при нашем относительном затишьи, что? - стадо поросят, озабоченно жующих, не могущих поднять голову повыше своего корытца.
Напомню, потому что спрашивали. Вот здесь можно довольно легко скачать - повести, слайд-шоу фотонатюрмортов, котов и кошек, рисунков, живописи и т.д. http://danmarkovich.hoter.ru/file/index

Дверь

............ В старой квартире, которую я многие годы использовал как мастерскую, приходящие коты разодрали обивку двери на балкон. Для утепления использовались газеты 1970 года.

Из серии «Пробы»

.............................................. .................................................. ///////////////////// Это совсем для себя, потому временно отключил комменты.

Про затмение (из Вис виталиса)

Именно в тот самый день... Это потом мы говорим "именно", а тогда был обычный день - до пяти, а дальше затмение. На солнце, якобы, ляжет тень луны, такая плотная, что ни единого лучика не пропустит. "Вранье," - говорила женщина, продавшая Аркадию картошку. Она уже не верила в крокодила, который "солнце проглотил", но поверить в тень тоже не могла. Да и как тогда объяснишь ветерок смятения и ужаса, который проносится над затихшим пейзажем, и пойми попробуй, почему звери, знающие ночь, не находят себе места, деревья недовольно трясут лохматыми головами, вода в реке грозит выплеснуться на берег... я уж не говорю о морях и океанах, которые слишком далеко от нас. Утром этого дня Марк зашел к Шульцу. У того дверь и окна очерчены мелом, помечены киноварью и суриком, по углам перья, птичьи лапы, черепки, на столах старинные манометры и ареометры, сами что-то пишут, чертят... Маэстро, в глубоком кресле, обитом черной кожей, с пуговками, превратился в совершеннейший скелет. В комнате нет многих предметов, знакомых Марку - часов с мигающим котом, гравюры с чертями работы эстонского мастера, статуэтки Вольтера с вечной ухмылкой, большой чугунной чернильницы, которую, сплетничали, сам Лютер подарил Шульцу... - Самое дорогое - уже там... - Шульц показал усталым пальцем на небо, - и мне пора. - Как можно погрузиться в такой мрак, - подумал Марк. - Сплошной бред, - говорит он Аркадию, пережевывая пшенную кашу, - Шульцу наплевать, как на самом деле. - На самом деле?.. - Аркадий усмехается. - Что это значит? Представьте, человеку наврали, что у него рак, он взял да помер... - Аркадий... - Марку плохо спалось ночью, снова мать со своим неизменным: "Ты чем занимаешься?.." - Аркадий Львович, не мне вам объяснять: мы делим мир на то, что есть или может быть, поскольку не противоречит законам... и другое, что презирает закон и логику. Надо выбирать, на какой вы стороне. И тут же подумал: "Лицемер, не живешь ни там, ни здесь". Наступило пять часов. У Аркадия не просто стеклышко, а телескоп с дымчатым фильтром. Они устроились у окна, навели трубу на бешеное пламя, ограниченное сферой, тоже колдовство, шутил Аркадий, не понимающий квантовых основ. Мысли лезли в голову Марку дурные, беспорядочные, он был возбужден, чего-то ждал, с ним давно такого не было. Началось. Тень в точный час и миг оказалась на месте, пошла наползать, стало страшно: вроде бы маленькое пятнышко надвигается на небольшой кружок, но чувствуется - они велики, а мы, хотя можем пальцем прикрыть, чтобы не видеть - малы, малы... Как солнце ни лохматилось, ни упиралось - вставало на дыбы, извергало пламя - суровая тень побеждала. Сначала чуть потускнело в воздухе, поскучнело; первым потерпел поражение цвет, света еще хватало... Неестественно быстро сгустились сумерки... Но и это еще что... Подумаешь, невидаль... Когда же остался узкий серпик, подобие молодой луны, но бесконечно старый и усталый, то возникло недоумение: разве такое возможно? Что за, скажите на милость, игра? Мы не игрушки, чтобы с нами так шутить: включим - выключим... Такие события нас не устраивают, мы света хотим!.. Наконец, слабый лучик исчез, на месте огня засветился едва заметный обруч, вот и он погас, земля в замешательстве остановилась. - Смотрите, - Аркадий снова прильнул к трубе, предложив Марку боковую трубку. Тот ощупью нашел ее, глянул - на месте солнца что-то было, дыра или выпуклость на ровной тверди. - Сколько еще? - хрипло спросил Марк. - Минута. Вдруг не появится... Его охватил темный ужас, в начальный момент деланный, а дальше вышедший из повиновения, затопивший берега. Знание, что солнце появится, жило в нем само по себе, а страх - сам по себе - разрасталс, как вампир в темном подъезде. "Я знаю, - он думал, - это луна. Всего лишь тень, бесплотное подобие. Однако поражает театральность зрелища, как будто спектакль... или показательная казнь, для устрашения?.. Знание не помогает - я боюсь. Что-то вне меня оказалось огромно, ужасно, поражает решительностью действий, неуклонностью... как бы ни хотел, отменить не могу, как, к примеру, могу признать недействительным сон - и забыть его, оставшись в дневной жизни. Теперь меня вытесняют из этой, дневной, говорят, вы не главный здесь, хотим - и лишим вас света... Тут с неожиданной стороны вспыхнул лучик, первая надежда, что все только шутка или репетиция сил. Дальше было спокойно и не интересно. Аркадий доглядел, а Марк уже сидел в углу и молчал. Он думал. - Гениально придумано, - рассуждал Аркадий, дожевывая омлет, - как бы специально для нас событие, а на деле что?.. Сколько времени она, луна, бродила в пустоте, не попадая на нашу линию - туда- сюда?.. Получается, события-то никакого, вернее, всегда пожалуйста... если можешь выбрать место. А мы, из кресел, привинченных к полу, - глазеем... Сшибка нескольких случайностей, и случайные зрители, застигнутые явлением. - Это ужасно, - с горечью сказал Марк. - Как отличить случайность от выбора? Жизнь кажется хаосом, игрой посторонних для меня сил. В науке все-таки своя линия имеется. - За определенность плати ограниченностью. Марк не стал спорить, сомнения давно одолевали его. Их болтовня была прервана реальным событием - сгорел телевизор. Как раз выступал политик, про которого говорили: "Что он сегодня против себя выкинет?.." И он, действительно, преподнес пилюлю: лицо налилось кровью, стал косноязычен, как предыдущий паралитик, и вдруг затараторил дискантом. - Сейчас его удар хватит, - предположил Марк, плохо понимающий коварство техники. Аркадий же, почуяв недоброе, схватил отвертку и приступил к механическим потрохам, раскинутым на полочке рядом с обнаженной трубкой. "Ах, ты, падла..." - бормотал старик, лихорадочно подкручивая многочисленные винты... Изображение приобрело малиновый оттенок, налитые кровью уши не предвещали ничего хорошего, затем оратор побледнел и растаял в дымке. Экран наполнился белым пламенем, глухо загудело, треснуло, зазвенело - и наступила темнота. - Всему приходит конец, - изрек Аркадий очередную банальность. - Зато теперь я спокойно объясню вам, как опасно быть серьезным…

из нелюбимых — «житейских»

РАЗНЫЕ ЛЮДИ Все люди - разные. Очень глубокомысленный вывод, и чувства вызывает разные, от восторга до полного отчаяния. Насчет восторга не уверен, а вот про отчаяние могу рассказать. Вчера долго не мог успокоиться, а ведь ничего в сущности не произошло. Просто вышел из дома погулять с собакой. Правда, с настроением - никого не встречать. Опасно, уж слишком все разные... Ничего не произошло, просто сгустилось вот такое состояние. Не могу сказать, что отчаяние, но и не восторг, уж точно... Взял собаку и пошел. Собаки тоже разные, но это не раздражает. Иду, никого встречать не хочу, крадусь задворками. Только бы до кустов доползти, собаке для дела, мне для безопасности. И вдруг меня окликают громким басом, через улицу. Это мой начальник. Он хороший человек, но слишком мы разные с ним, разные... Удрать уже невозможно. С ним жена и какой-то тип в белом костюме. Я вырос в бедной семье, и знаю, что в такой одежде нормальный человек не пойдет. Жену начальника я тоже знаю и говорить о ней не хочу. Она человек неплохой, но совсем другой, что тут объяснять. Начальник объявляет, указывая на человека в белом: - Перед вами лауреат и автор многих книг по египетской культуре. Автор ничуть не смутился, кивнул и продолжает смотреть в пространство. Видно, привык, чтобы его называли как следует. - А как ваше творчество? - это жена начальника обращается ко мне. Добрым голосом - ну, что вы там еще натворили?.. И с тонким намеком лауреату - у нас не захолустье, тоже люди живут... Лауреат благосклонно двигает подбородком, то ли хочет что-то промолвить, то ли слюна в горле застряла. - А, это ваша собачка... еще жива? - спрашивает начальник у собаки. - Вот, жива... - отвечаю за собаку. - А что она умеет делать? - Это для него всегда важно, все должны что-то интересное уметь, и собака тоже. - Ничего особенного, - говорю, - вчера вот ребенка укусила. Тут просыпается из величественного молчания искусствовед и с глубоким выражением изрекает: - Собака не должна кусать детей. Он знает лучше собаки, что она должна. Шеф и его жена молча обдумывают собачий поступок. У шефа, наконец, появляется выражение на лице, он выпячивает нижнюю губу, как всегда, перед важным заявлением... - До свиданья, до свида... - бормочу я, и задом, задом в кусты, тащу через колючки собаку - и исчезаю. Мы идем по весенней травке, делаем дела и постепенно забываем, забываем... А они?.. Идут, наверное, и говорят: - Ну, и тип... и собака у него, пожалуй, бешеная. Все-таки удивительные существа, все разные.

фрагмент из повести «АНТ»

Мы иногда ходили с Генрихом в лес, к оврагу, и там на высокой кромке, перед шумящим лесом, долго сидели, грелись на солнце, говорили о жизни. Каждое такое путешествие было для меня большой радостью, и серьезным испытанием тоже, я тщательно готовился, продумывал все детали, чтобы он не распознал моего увечья. Я ждал этих походов, потому что встречу старых знакомых, я помнил каждое дерево по дороге и молча разговаривал с ними, пока мы шли и он занимал меня своей болтовней. Особенно я радовался за муравьев, которые пережили зиму. Не раз, согреваясь бутылками с горячей водой, топили у нас плоховато, я думал о тех, кто там в лесу замер от ужаса перед холодом и темнотой. Генрих обычно брал с собой немного еды, иногда вина. Я это не любил, привык есть один и при этом смотреть в свое окно, странности одинокого человека. Меня устраивало, что он не упрашивал выпить с ним. Мне иногда остро хотелось, но, если уступал желанию, кончалось плохо - боль, капризное существо, бесилась от попыток оглушить ее, и я избегал спиртного. Как-то очень теплым сентябрьским днем мы сидели перед светлым яркожелтым лесом и говорили, как всегда, о свободе и несвободе. Говорил он, а я слушал, спорить с ним да еще в паре с Бердяевым было слишком самонадеянно. К тому же мое мнение не интересовало его. Ведь я был дохлым писакой, из тех, кого не замечают. Если б он спросил, я бы ответил примерно так: Нет ни воли, ни покоя, ни свободы, это происки умных выдумщиков. Иногда маячит перед нами выбор, но чаще его нет. И чем мы искренней, честней поступаем, по своей совести и воле, тем меньше у нас выбора, путь один. Он бы на это наверняка возразил: - Так это и есть выбор, просто ты сходу отвергаешь все другие возможности поступать. А я ему: - - Ничего себе свобода! Такой выбор есть даже перед ножом - сдайся или навстречу, на лезвие, напролом... Или еще - "жизнь или смерть..." Или "сто лет воняй в своем кресле или - учись, работай, живи на всю катушку..." И это выбор, а не припирание к стенке? Другое дело, если разные, но все-таки сравнимые, не унижающие нас возможности. Это было бы справедливо. Он бы наверняка сказал, что я бьюсь головой о стенку, потому что так устроен мир. Да, устроен, сначала слепой перебор возможностей, потом такой же слепой и жестокий отбор, так устроена природа. И так называемый мыслящий человек унес с собою те же правила, и, обладая разумом, устроил такую мясорубку, какая всей остальной природе и не снилась.Те же законы джунглей, только не сдерживаемые, как среди животных, прочно впечатанными в матрицу запретами. А с другой стороны розовая утопия, идеалы райской жизни да заповеди, данные для того, чтобы их нарушать. Кто выживает, лучший? Смешно, выживает квадратный, чтобы затыкать им дыры в стене, которую мы воздвигли между собой и природой. Случай подарил мне вот такие ноги, а люди заткнули бы меня в вонючий угол и забыли, если б я поддался, запросил о помощи... Ненавижу. Еще бы я сказал... А он бы ответил... Тут я остановился. Смотрю, он прекрасно обходится без меня, со своим Бердяевым под мышкой. И к тому же занят странным делом. Между прочим, споря сам с собой, наморщив лоб, он задумчиво и рассеянно засыпает песком большого красного муравья, тот отчаянно барахтается, вылезает, бежит... и снова на него валится гора душного песка, и снова, снова... Он с рассеянным любопытством наблюдал за усилиями зверя спастись и скрыться. Когда-то в детстве я поступил подобным образом и запомнил это. Я не из тех, кто кается - не у кого просить прощенья, но запоминаю навсегда. Потом я не мог убить никого, боялся случайно задеть рукой. Ходил по тропинкам, стараясь не тронуть гусеницу, муравья, любого мелкого зверя. Я видел как умно рассуждающие, о жизни, о боге, люди топтали жизнь, я уж не говорю о мелких насекомых - не замечали страдающую собаку, кошку, шли напролом по телам упавших, со значительными лицами и пустыми глазами, рассуждая, рассуждая о высоком... Они вызывали во мне ярость. Почему так повернулось во мне с годами, не могу объяснить, только никаких глубоких рассуждений за этим не крылось, стало само по себе. Может, ноги научили меня ценить любую жизнь, благодаря им я знал, что всякому существу бывает так трудно, страшно, больно, что совершенно неважно, человек он или насекомое. Благодаря боли я понял, что правит жизнью - злодейство хаоса, мы все перед ним жертвы, сегодня или завтра, все равно. Муравью, подчиненному природы, не вырваться из хаоса, не прервать этот поток злодейства, тем более, стоит уважать его стремление стоять насмерть, и помочь ему, а не способствовать силе разрушения! Только мы способны выламываться из границ, не плыть по течению случайных обстоятельств. Я знаю одно такое действие - творчество, здесь охотник я - подстерегаю нужный мне случай, и будь он живым существом, сам бы удивился тому, что вышло. Здесь он полезен и безопасен, потому что область эта - игра, пусть серьезная и глубокая, но со своими правилами и условностями, из нее всегда можно выйти, как проснувшись улизнуть от жуткого сна. Жизнь отличается безысходностью - уйти можно только в смерть, значит, в никуда. Выдумки о будущей вечности меня смешат, наше будущее грязь и вонь разложения... и то, что остается в памяти живущих. Конечно, ничего подобного я никогда не говорил ему, он бы посмеялся над моими неуклюжими мыслями, время было такое - все помешались на боге и своей национальности. Я ничего об этом не хочу знать, я человек без кожи, вот моя вера и национальность. А теперь я и вовсе забыл обо всем, кроме муравья. В другое время я с неодобрением остановил бы его, но тут что-то прорвалось во мне. Я закричал, замахал руками, при этом ничего разумного сказать не сумел, меня трясло от бешенства. К счастью вскочить на ноги я не мог, мне требуется время, иначе я бы ударил его. Он испугался, обиделся, вскочил и ушел не оглядываясь, при этом даже забыл свой рюкзак, еду и вино. Я собрал его вещи, взял и бутылку, машинально хлебнул глоток-другой и потащился назад. Меня никто теперь не видел, и я позволил себе расслабиться. ............... Зря, совершенно зря я выпил этого дурацкого вина! Я всегда знал, что любая мелочь мне обходится боком, каждая моя ошибка или оплошность закончатся неприятностью, но в тот день, огорченный своим поступком, забыл об осторожности. Я прошел значительную часть пути, вышел на край леса, собирался перейти поле, а там уже рукой подать... И вдруг левую ногу скрутила судорога, такая, каких у меня не бывало с детства. Все, что было живого и деятельного в этой тонкой палке с ободранной кожей и рваными ранами - все собралось, закрутилось в момент, и камнем застыло. И я застыл, я не умею кричать. Согнулся, упал на бок и лежал, смотрел на травинки перед глазами, по ним неторопливо ползали букашки, муравей, мой друг, пробивался сквозь чащобу... "Что ты валяешься, что разлегся?.." Мать бы не простила мне. Подумаешь, ногу свело. Не подумаешь, а жаль его, единственный живой комочек размером с детский кулачок, ему жить и трудиться среди гнилых костей да кучи мясных отбросов!.. "Расжимайся, сука, - я сказал ему, - иначе отрежу ногу, выброшу тебя гнить вместе с отжившим вонючим мясом, предательской костью... " Он вроде испугался, стал понемногу ослабевать, размягчаться... "Вставай!... Вставай! Вставай! " Нет, он снова за свое, схватил так, что не дышится. Я понял. С ним по-другому нужно. Может в этом твердом кусочке вся моя жизненная суть. И с ней нужно по-хорошему договориться. - В чем дело, - я спросил. - Он хотел убить меня. - Не тебя, муравья... - Это одно и то же. - И не хотел, он не думал, не видел... он рассеянно, нечаянно, понимаешь?.. Никакого значения, так просто. Муравьев миллионы, и каждый в отдельности для него ничто... и все вместе тоже. - Как это возможно... - У него есть кожа, а у нас нет, так уж получилось. Ну, что нам делать... Потеснись немного, размягчись, иначе мне здесь помирать. И так понемногу, по-хорошему, потихоньку мы договорились, успокоились, собрались с силами и поплелись обратно.

Вот такая идиллия…

Таким крошечным текстиком кончалась первая часть книжки рассказов "Здравствуй, муха!" (1991 год) Две трети тиража утонули где-то в московском подвале, а может врали мне, и они еще живы, не знаю... ................... Я возьму билет и сяду в старый ночной автобус. Я уеду из жизни, к которой не привык. Оторвусь от нее, надоевшей мне до тошноты. Непрерывно передвигаясь, исчезну, стану невидим и недоступен никому. Как посторонний поеду мимо ваших домов. Старенький автобус переваливается через ухабы, темнота окружает меня - никто не знает, где я, меня забыли... Смотрю из окна на улицы спящих городков, пытаюсь проникнуть в сонные окна - «может здесь я живу... или здесь?... вот мой порог...» - и еду дальше. Луна освещает печальные поля, заборы одиноких жилищ, листва кажется черной, дорога белой... Автобус огибает холмы, пишет свои буквы. Я - в воздухе, невидим, затерян в просторе... Еду - и эти поля, и темные окна, и деревья, и дорога - мои, я ни с кем не делю их. Не хочу ваших привязанностей, не хочу внимания - это плохо кончается. Я еду - и сам по себе. Не ищите меня - автобус исчез в ночи. Совсем исчез. Совсем. ................ Все-таки, к старости люди становятся немного мягче... может быть... Или просто им уже все равно. 4.31, господа, я удаляюсь...

Не пишите, дети…

///////////// Не пишите, детки, на фанерке, особенно современной, слезами умоетесь, глядя как усыхается, трескается, или отсыревает, коробится, расщепляется, волнами идет... Жуткое зрелище... А я писал на чем угодно, что под руку попадалось, и неоднократно из-за этого страдал. Хотя химию рьяно соблюдал, а это важно. Но если фанерка... никакая химия не спасет!.. Картинка называлась Художник Дед Борсук (Афанасий Борсуков, персонаж такой) - "Ночной вид с кровати" А потом эти хохмес забылись, ну, хохмы, то есть... и Борсук исчез, похоронил я его с почестями. Но в журнале "Русский переплет" он до сих пор жив и почитаем. А я только нос туда сунул и тут же вынул, хотя трудно объяснить почему, наверное, высшие силы дали знак. Хотя, откуда, не верю в мифы и сказки эти. И не люблю игры с никами, прозвищами, кликухами... Но трехкратно - было, бес попутал... Хотя, откуда бес...

Яков слушает Баха

.................. Какие верные пусть неуклюжие слова про чукчу, который читатель или писатель, насколько это разное, с ума сойти... Читатель(критик) куда-а умней писателя, знает, что тому делать, и что зря делал... Со временем они додумались, организовали нечто вроде кооператива или посиделок общих, одни пишут, другие их хвалят, и это такое ЗАО, да, ЗАО... (текстик к картинке не относится)

Заповедник для людей

............... Идея не нова, но становится (временами) очень актуальной. Пусть они там (немногие, нагрузка на бюджет небольшая, по сравнению с воровством) - картинки пишут, читают прозу и стихи, рассказывают друг другу сказки... Идиллия. У меня в повести "ЛЧК" похожая была - заброшенный городок, место доживания для нескольких стариков. А потом все кончилось, конечно. Но кое-кто остался жив, люди и звери, намек читателю - дай срок, все повторится.