МНЕ ЖЕНА ГОВОРИТ…

....................................... Ты с ума сошел, говорит, при живой-то картинке вариант выставлять! Я подумал, и согласился, лучше оригинал повторить, чем это вариант, черт бы его задрал, глупость какая! Но убирать не буду, неудобно уже, так что пусть висит автору в назидание. Я не против Фотошопа, но надо голову иметь, что менять, что не трогать...

НОЧНОЙ ПУТЬ

....................................... Соблазн назвать "Дорога никуда" все-таки преодолел 🙂 Легкая компобработка большой пастели на прессованном картоне (70см, не меньше). Натуральный слайд имеется тоже, но я его уже показывал здесь. Вышеприведенное -узнаваемо, но с некоторой драматизацией, фотошопной 🙂 Иногда приятно покрутиться вокруг да около картинки, рассмотреть варианты. Через много лет. Картинку не тронь, конечно! Знаешь, что варианты так в сети и останутся, так отчего бы и нет?.. Сама работа была на выставке в Москве, какой-то коммерческой, год примерно 87-88-ой. Пристроили знакомые. Тогда я еще дергался немного, таскал свои работы туда-сюда... Я принес три больших пастели, на грубых основах - разобрал выброшенные ящики с оборудованием. Прессованный картон, плотный, аж звенит. Но закреплять на нем пастель -проблема. Тогда я и начал закреплять разбавленным ПВА, за много лет претензий к клею не имею. Принес, поставил, оглянулся... и понял, что попал НЕ ТУДА 🙂 Ужас. Кругом все лакированное, рамки - антик! картинки - красотища, так и прет со всех сторон! Причем, почти все довольно умелое, и очень гладкое, блестящее... А у меня и рамки-то были сбиты из деревяшек, углы я на глазок отмерял. Все-таки выставил, ушел, и не приходил. Приехал в конце, когда почти все сняли, и утащил работы. Никто на них не покушался, не приценивался, уж очень они из всего орнамента выпадали. Дома они хорошо смотрелись. А сейчас они у хороших людей висят, в Москве, и я рад. У меня в мастерской бедлам, и сильные перепады температур, так что в доме пастелям все-таки лучше.

ЕЩЕ НЕ ЗИМА

"Ты куда?.." "За сигаретами..." Он накинул пальто, схватил шапку и выскочил на улицу. Воспользовался передышкой - разговор затих, прежде чем пойти по новому кругу. "Упреки, подозренья..." Он пересек молчаливый двор-колодец и вышел на пустынную улицу. "Какие сигареты, какой ларек?.." - только тут он понял, что она кричала ему вслед. Закрыто все - люди спят еще, и вообще воскресенье. "Туманное утро, седое..." Октябрь борется с ноябрем, никак зима не установится. Асфальт голубой от изморози, одинокие деревья замерли, стоят не дыша. Вчера на повороте грузовик въехал на панель и уперся в дерево. Оно согнулось, но не упало. Выживет ли? Дерево стояло, нагнувшись и большой веткой касалось земли, как человек, который падает и выставил руку. Проехала машина-поливалка, со звериной мордой и двумя кривыми клыками, по ним струйками стекала вода. "Дан приказ... поливают..." Он медленно дошел до угла. Дворник задумчиво скреб асфальт у бордюра - выцарапывал последние листья. Закрыто все... Сейчас бы в узкую темную пещерку, где люди стоят спиной друг к другу, ждут своей очереди, а потом молча выпивают, глядя пустыми глазами на свои внутренние дела. Никто никому не помощник, не судья, не советчик. Просто бы постоять среди чужих людей... Может она ляжет досыпать? Нет, завелась надолго... Он увидел свою одинокую конуру в коммуналке, с коридором-проспектом, по которому в воскресное утро, свободные от ясель и садов, разъезжают на самокатах дети. Но зато дверь закрыта, дверь! - черт возьми! Он с нежностью вспомнил маленький кусочек металла, который отделял его от мира, от неодобрения и любопытства - как живет... не так живет... - и от настойчивой любви... Сам по себе... Проклятие обернулось радужным воспоминанием. А что если?.. И не возвращаться, иначе не получится... Связка ключей в кармане, бумажник - несколько рублей... документы... а как же... Жить не даст, телефон оборвет. А может надоел... слава Богу... Он стоял, нащупывая в связке ключей один, старенький, самый сейчас нужный. И все? И все. Но как же... пропал, милицию поднимет на ноги... Ну, и пусть, что я, обязан, что ли... Проехал с мелодичным шумом троллейбус, улица зашевелилась. А как неплохо все начиналось, как все было неплохо. Неплохо - не хорошо. Начинать после сорока - и не в первый раз... Дурак. Жить вместе... о-о-о... Он вспомнил продавленный диван, стол... свой стол! свое окно - за ним небольшой дворик с двумя тихими деревьями, скамейка... правда, ее сломали... Но это вам не каменные джунгли. Мыслимое ли дело... Он шел, все убыстряя шаг. Мыслимое ли дело... Надо жить у себя... у себя надо жить... Какое счастье, что не обменяли. Когда-то в этой коммуналке жили отец, мать и двое детей, он с братом. Как жили? Но одному там роскошно... одному - хорошо... Одному надо жить, одному... Невидимое солнце растопило замерзшую воду, асфальт стал влажным, на ветках повисли капли. Еще не зима... Если идти прямо, потом свернуть раза два-три - через час дойду, дойду... Рядом с домом кондитерская, там булочки продавали, мягкие, теплые - и кофе с молоком.

ТОЛСТЫЙ и ТОНКИЙ

Приходит время - я осторожно продвигаюсь к краю кровати и спускаю вниз ноги, прямо в старые войлочные туфли. Это деликатная работа. Кровать скрипит и угрожает развалиться. Я - Толстый. И не стесняюсь признаться в этом - я Толстый назло всем. И я копошусь, встаю не зря - у меня гость будет. Мне не нужно смотреть на часы - я чувствую его приближение. Слава Богу, столько лет... И не было дня, чтобы он пробегал мимо. Он - мой лучший недруг, мой самый дорогой враг. Он - Тонкий. Синева за окнами еще немного сгустится, - и я услышу мерный топот. Это он бежит. Он возвращается с пробежки. Мой сосед, дома ему скучно - один, и после бега он выпивает у меня стаканчик чая. Он поужинал давно - бережет здоровье, а мой ужин впереди. Я ем, а он прихлебывает теплую несладкую водичку. Для начала у меня глазунья из шести глазков с колбаской и салом. Он брезгливо смотрит на глазки - называет их бляшками... готовые склеротические бляшки... А, по-моему, очень милые, сияющие, желтенькие, тепленькие глазочки. Нарезаю толстыми ломтями хлеб, черный и белый, мажу маслом - сантиметр-два... перчик, соль и прочие радости под рукой... - Спешишь умереть? Я сосредоточенно жую - с аппетитом пережевываю оставшееся мне время. - А ты его... время... запиваешь пустым чайком... вот убожество... Он не обижается - насмешливо смотрит на мой живот. Что смотреть - живот спокоен - лежит на коленях и никого не трогает. - Понимаю, зачем ты бегаешь. Думаешь - долго буду жить - перебегу в другое время. Пустое дело... и никакого удовольствия. Не жрешь... без слабительного давно засорился бы... Клизма на ночь...- он довольно кивает...- зато я чист и легок, и все вижу ясно. - А что тут видеть, что?.. расхлебываем, что наворотили... Он не спорит, сидит прямо, смотрит в угол светлыми усталыми глазами. "Что у тебя там..." Он каждый раз это спрашивает. - Что-что... икона. Забыл, что такое? - Грехи отмаливаешь? - И рад бы, да не у кого. И каждые раз он изрекает - "это не для интеллигентного человека." Я не спорю - с грустью прощаюсь с яичницей и с надеждой берусь за котлеты. Я готовил их с утра и вложил в них всю душу. Если она существует. Если да, то сейчас она переселилась в котлеты. Я снова поглощаю ее, и она, как блудная дочь, возвращается в родное чрево. Котлетки... они долго томились, бедняжки, в кастрюле, под периной, у меня в ногах. Я чувствовал их жар весь день, когда лежал на одеяле под пледом. Постепенно охлаждалось мое тело - и пришла бы смерть, если бы не котлетки под ногой. - Не отведаешь? Он с отвращением качает головой - "ты же знаешь..." - Может, одумался? Он дергает плечом - "с ума сошел?" Еще бы, котлеты напоминают ему бляшки в стадии распада - побуревшие глазки, изрытые трещинами. Ну что скажешь - псих. Мы старики. Нам вместе сто сорок лет. Одному человеку столько не прожить, ни толстому, ни даже тонкому. - Что там на улице нового? - Я давно не читаю и не слушаю - мне довольно того, что он говорит. - Переливают из пустого в порожнее. - А как же - расхлебываем. Душу отменили - и в рай лететь нечем. Вот и решили строить башню до небес -войти своими ногами. - Ты-то что волнуешься, при твоем весе вообще надеяться не на что. - Вот и хорошо, хорошо-о... Исчезну, вот только дожую свое время. Буду лежать и жрать... потому что презираю... - И себя? - И себя... а тело, подлец, люблю, как свинья - свое свинское тело, - жалею, холю и питаю... - Юродивый ты. - А что... Если видишь, что мир безумен - как по-другому? Надо стать свиньей - и жрать, жрать, жрать... - Надо бегать - силы сохранять... и спокойствие. - О-о, эта история надолго - не ври самому себе. После котлеток - компот, после него - чай с пряниками мятными и шоколадными. И халва! - Откуда золото? Или деньги печатаешь? Он думает, что я ем каждый час. А я целый день жду его, сплю или дремлю. Мне жаль его - совсем высох, а не ест, носится по вечерам. "Может, соблазнишься?" После долгих раздумий он нерешительно берет пряник, откусывает кусочек - "ну, разве что попробовать..." Я исподтишка торжествую. Нет, откусил - и выплюнул - "сладко". Сейчас пробьет девять, и он уйдет. У него остались - клизма, душ и постель. Мне осталось доесть пряники и тоже постель. Утром поплетусь в магазин. Я иду по весенней улице в теплом пальто, в валенках с галошами. Пусть смотрят - толстый старый урод, не вписывается в преддверие рая. Но иногда среди дня выпадает несколько светлых часов. Сажусь за машинку - и живу, где хочу, как хочу... Потом взбираюсь на кровать. Она податлива, вздыхает под привычной тяжестью. Теперь я буду лежать, пока не сгустятся тени и. не раздастся за окном знакомый топот. Тонкий бежит.

ИЗ РАННИХ РАССКАЗОВ

{{Повествовательные эти рассказики не очень характерны для меня. Но они были, и я не отказываюсь от них 🙂 }} ВСЯК СВЕРЧОК... Они познакомились на конференции в райцентре и, вернувшись домой, уже несколько раз встречались, но ничего между ними не было - гуляли по улицам, а сегодня обедали в вокзальном ресторане. Она сильно отличалась от его жены - лет на пятнадцать моложе, крупная блондинка с тонкими чертами лица. - Совсем молодая, - думал он, глядя на ее руки, на гладкую кожу на шее, - и что она нашла во мне... Неужели что-то будет... Он уже лет десять не изменял жене, а раньше - два раза, и происходило это торопливо и неловко, и удовольствие быстро сменялось страхом, что встречи станут известны... После ресторана они шли по темным улицам, стояли в каком-то подъезде и целовались, она вздыхала и прижималась к нему, и уже не говорила "нет-нет" и не отталкивала его руки. Он шептал - "пойдем к тебе..." - и с замиранием сердца чувствовал, что сейчас она согласится. Они придут - она разденется... сама?.. или надо раздеть ее?.. и самому как-то успеть раздеться... Нельзя же раздеть - и остаться в пиджаке и при галстуке... Никогда он не знал, как поступать в этих случаях. И как давно это было... Он вдруг отчетливо представил себе, как окажется в постели рядом с молодым сильным телом... пятидесятилетний, лысый, стареющий, с мягким животиком и тонкими ногами... Надо было выпить, - мелькнуло у него в голове, - и обязательно крепкого, пусть даже водки... Он целовал и гладил ее, а она часто дышала ему в шею и пальцами мяла рыхлое плечо. Желание и растерянность боролись в нем, но остановиться он уже не мог - "пойдем к тебе, пойдем..." Он стал тянуть ее к выходу, но она мягко освободилась и, поправляя шапочку, сказала шепотом - "нам на трамвай, здесь, за углом..." Они долго ждали трамвай, наконец, красный вагон нехотя выполз из-за поворота. Он уже знал - "две остановки", она крепко держала его под руку, по-новому, прижавшись к нему, и смотрела в лицо большими черными зрачками. Трамвай приближался целую вечность. Она что-то говорила, а он, почти не понимая, кивал головой, весь напряжен, и особенно остро видел и слышал в этот момент, как будто его жизнь кончалась. Он видел желтый и розовый свет на снегу, и как маслянисто блестят рельсы, и слышал крики мальчишек на катке за деревьями. Трамвай подошел, двери с шипением раскрылись. На ступеньке она замешкалась, - зацепился за что-то ремешок сумочки. Он уже поставил ногу на ступеньку - и тут трамвай тронулся, дверь плотно замкнула створки - и он остался, едва успев выдернуть ногу. Он видел при слабом свете, как ее лицо замерло, брови поднялись... Мимо проплывал второй вагон, на ходу закрывались двери... Если пробежать пару шагов, постучать в стенку - откроют... но он стоял и смотрел, как ее лицо удаляется и расплывается в темноте... Он шел домой пешком, останавливался, страдальчески морщился, шептал - "какой же я дурак..." Теперь он представлял себе, как все могло быть великолепно. И как хорошо он мог бы скрывать от жены - далеко от дома, другой район... И ничуть он бы не растерялся, что за чепуха, взрослый мужик, скоро пятьдесят... и что, не было у него баб?.. Он вспомнил, как его рука скользила по бедру, большому и плотному... "Дурак, дурак..." И вдруг волна жалости к себе и обиды нахлынула на него так, что дышать стало тяжело. Что за жизнь! Никогда с ним не случалось ничего яркого и увлекательного, а теперь уж никогда, никогда не случится - он будет стареть все быстрей, теряя интерес ко всему на свете, пока его, совершенно равнодушного и покорного, не опустят в яму, не закопают... А кто виноват? Сегодняшняя мелкая, по сути, история отошла на задний план, и за ней он увидел всю свою жизнь, которая представилась ему копанием в чем-то сером, вязком, противном. Ни разу он не возмутился, не протестовал, не сказал ни одного живого слова - молчал как пень. Сидел, как идиот в чулане. Он заплакал, прислонившись к фонарю, не дававшему света. Он был один в глухом переулке, дома равнодушно смотрели на него полуспящими окнами, за которыми томились сонные, у телевизоров, люди... Он стоял долго, не замечая времени. Окна одно за другим погружались в темноту. Стало холодно. Постепенно его охватывало спокойствие и равнодушие. Он вспомнил, как говорил его приятель - "жизнь так коротка, что можно и потерпеть..." Острая боль прошла и спасительная оболочка восстанавливалась. Хорошо, что так само собой получилось, она никогда не простит ему это - и хорошо, хорошо... И можно никогда больше не встречать ее. Что это ты взбесился? А она-то, она хороша, как на шею бросается... Да и трудно было бы Люське смотреть в глаза, хоть бы пару дней прошло. За пару дней, конечно, бы рассосалось... Надо было в командировке, сразу, с налету... Но этого он не умел никогда - и что теперь жалеть... Он приближался к дому, чувствуя, как устал за день, и как хорошо будет привычным движением впихнуть ноги в теплые домашние туфли, потом прилечь на диван... Он вдруг поймал себя на том, что шепотом повторяет - "всяк сверчок... всяк сверчок..." Посмотрел наверх - в этот момент зажгли свет в кухне. Он представил себе как там уютно и тепло, вздохнул - и вошел в подъезд.