Рубрика: Uncategorized

///////////////

Повесть «НЕМО» можно скачать
http://www.periscope.ru/mzng.exe
Больше пока нечем Вас порадовать.
((Год прошел, и все равно — нечем.))
Собачку одну прооперировали. Умение обращаться с зажимом Кохера не забывается.
Лето жаркое, дел много.
Худеть просто.

КОНСПЕКТЫ В ПЕРЕКУРАХ

Два гиганта-жука сцепились в смертельной схватке, соревнуются за право оставить потомство. Тем временем, к самке подползает небольшой, но быстрый жучок, и совершает свое черное дело. Известный пример. Но я не о том. Какими бы суперполезными и правильными ни были политические и экономические решения, они провалятся, если исходят из системы переходящей из одного равновесного состояния в другое(учебник). Система открыта, и кинетический фактор играет первостепенную роль. Не столь важно, насколько верно решение (общее напрвление, конечно, важно), сколько учет относительных скоростей процессов. Я имею в виду общество, и то, что происходит сейчас. Не беру в счет разбой, а только самый положительный вариант — поняли и хотят как лучше. Для того, чтобы понять КИНЕТИКУ нужны не просто знания, а гибкий ум, позволяющий находить нетрадиционные решения. Этого нет, народ наверху сер, увы. Учет кинетики требует интуитивного тонкого подхода, поскольку всё не вычислишь, слишком сложны и перепутаны коэффициенты скоростей…
Если б природа шла по классике, то жучиха бы терпеливо ждала, отвергая мелких проныр, пока не победит наилучший. Этого нет, и нигде нет.
Если из другой области… Против человека творческого не только термодинамика, но и кинетика. (без смайлов, правда, правда…)

…..
В этот день в прошлом году перешел на броузер Firefox Пока не жалею.

УФ — это Устойчивые Фразы, их много тысяч, не меньше, чем обшеупотребительных слов. Без УФ — языка нет, с ними — тоже.
Мне говорят, а, штампы…
Нет, штампы это ОУФ — «очень устойчивые фразы». Журналисты любят. Читается как по маслу… «ребятишки веселой стайкой…»
А УФ — это житейские будни языка. Без них вроде бы никуда, а с ними… уж больно тоскливо…

НАМ С МУЗЫКОЙ — ГОЛУБОЮ…

Я завидовал младшему брату – у него был слух. Родители объявили. А у меня не было. У обоих уши в порядке, я про музыкальный слух говорю. И не всю жизнь завидовал, а в детстве. Оно у меня рано кончилось, как отец умер. Мама говорила, ему еще в детстве медведь на ухо наступил. На оба уха, и я в него. Но это меня не утешало, завидовал все равно. До шестнадцати, пока из дома не уехал. Уехать легкий выход, помогает неприятности забыть. Но не навсегда, потом прошлое возвращается. Никуда не девается оно, внутри сидит, ждет момента. Как ослабеешь, поражение какое, с делами заминка… оно тихой сапой… с черного хода прокрадывается, и без предисловий, всерьез – за горло! Слишком громко сказано… Сотру! А то посчитают меня «пафосным писателем»… Молодежь. Пустая она, раньше таких называли – потерянное поколение. Но раньше они от этого грустили, пили с тоски… дружба до гроба, Ремарк и компания… А у нас от радости скачут, игры да лотереи, и каждый самого лучшего достоин, без сомнения! А почему достоин-то?.. Ни во что не верят! И старые козлы им в этом помогают. Вот недавно, один… — «искусство больше красотой не занима-а-ется, а только критикой красивого. Чтобы показать, какая хрупкая и временная штука красота…» А мы не знали… Графоманы чертовы! Конечно, красотой не занимается, ею невозможно заниматься. Ищем глубину, сложность… или такую простоту, чтобы почище сложности все выражала. И если получается — точно, убедительно, то говорим – «красиво!» В лоб красоту изображать мало кто осмеливается — не умеют… как малые голландцы, например, умели. Хоть и называются малыми, красивей их натюрморт не напишешь. Так что мы все огородами… Но в сущности о том же. И они ведь не просто жратву изображали, а радость жизни через свет и цвет. У нас заметно радости поубавилось, но все-таки есть немного, и даже больше стало глубины. Это уж точно, копаемся по колено… Опять! Что поделаешь, укусить молодых радость для старика. Хотя зубы уже не те… И вообще, критика не дело для искусства. Нет, не обвиняю, не обличаю, только хочу сказать, есть вещи… чем реже встречаются, тем ценней, и ничего им от старости не делается. А делается нам, кто глупости за новости выдает, из-за дурости своей или пижонства. Хотят за временем успеть, вот и БЕГУТ ЗА ВОЛНОЙ…
Вспомнил фразу, и тут же человек при ней, хотя гораздо глубже он. Многие воспоминания начинаются с глупой мелочи, никуда не денешься, так память устроена, ей образ подавай. Иногда раздавленный таракан тянет цепочку воспоминаний, и так далеко заведет… к обеду не выпутаешься. Начнешь с глупости, а вспомнишь хорошее. Из жизни. А в разговорах об искусстве ничего хорошего — можешь, так делай, не можешь — отойди, не трогай руками… И не беги за волной!
И тут же вспомнил…
Был у меня такой знакомый, ученый химик Брухман. Какой знакомый, он вдвое старше был, профессор, доктор, а я первого года аспирант. Он рядом оказался, верней сказать. Так иногда случается, встречаешь человека в один день или момент, и, вроде, у вас есть общее, интересно вам, друг другу помочь желаете… А вот, оказывается, один в свою сторону идет, только начинает, лезет в самую гущу, полон надежд и сил, а другой… наоборот, к концу приближается. И рядом они стоят, рядом. Про направления сразу не видно, потом потрясение происходит. Хотя какое потрясение… теперь люди не вглядываются друг другу в глаза, не слушают – смотрят на руки, как звери, которым поесть приносишь. Впрочем, и звери так не всегда поступают, только если голодные. Но мы далеко отошли, вернемся к нашим пирогам…
Брухман со мной по-человечески говорил. Был добр ко мне, это запоминается. Сколько бы ни было, не привыкаешь. К плохому привыкнуть можно, а к хорошему – не-ет… До сих пор не привык.
Тогда я приехал из Эстонии, там каждая шишка на ровном месте себя черт знает кем считает, губы надует, глаза в небо, и сама, как лягушка, надувается до небес. Ква-ква… У них даже к учителю нормального обращения нет, в России по имени-отчеству, а там не принято. По имени нельзя, отчества нет, по фамилии своего учителя как-то неудобно, если много лет тебя учит… Что делать? Говорят – «ыпетая», то есть – учитель, и всех одинаково – ыпетая, ыпетая… Черт знает что. А этот Брухман меня сразу поразил. Огромный мужик, голова еще больше, чем должна быть при таком росте, но если приглядеться, болезненный лоб, и вся башка кажется мягкой, надутой… Потом я узнал, он сильно болен был, рано умер. Очень способный человек. Но самолюбивый, тщеславный, и это ему несколько раз отомстило, ложных два открытия сделал. Замахнулся на большие темы – структуру и синтез белка. И сходу, не проверив, выдает сенсацию! А ему вежливо, но ясно… Дали понять. По шее, по шее… Он каялся – дурак, поспешил, поверил лаборантке… всегда лаборантка оказывается виновата, хотя и так бывает… А потом второй раз! Вот так не повезло ему, и чутье было, и направление верное, но спешил. И снова, снова… Когда мы встретились, он между первым и вторым ударом был, но все равно знаменит. В сущности много сделал человек, книги хорошие писал, полезные работы сделал в генетике, хотя не очень крупные… Но сильно ошибаться не нужно. Особенно, если тебя умные люди окружают, которые сами сделать открытие не прочь. Этим не хватает одного – доброты. Уж простили бы…
И вот я к нему подхожу и прошу какой-то реактив. Я тогда побирался, аспирантик первого года в хорошем ленинградском институте. Хорошем, но не по моей специальности и теме. Там почти все были физики, несколько химиков, а биологией занимались только две величины — Брухман и мой шеф, Штейн. Мой был знаменитей, потому что до увлечения биологией успел поработать физиком, к тому же теоретиком, много сделал в оптике и прочей теории, и даже сталинскую премию получил. Потом занимался полимерами, и тоже преуспел. Полимеры были нужны, особенно лаки, которыми покрывать самолеты научились, от этих покрытий зависели летательные качества. На лаки большие деньги давали, так что и на биологию немного оставалось. Но в биологии мой шеф был искренне любящим свое увлечение профаном, вообще не понимал, что делается она не только мозгами и голыми руками, но и кое-какая химия нужна. А Брухман был грамотный химик, это знал, и у него водились разные реактивы. Вот я и подлавливал его на каждом углу, где только мог, и выпрашивал. И он мне давал, если было. Он добрый деликатный был человек, с виду суровый, громкий, грубоватый, но за этим нежность и робость. Он свои ошибки понимал… и делал их снова, снова… В этом он похож на моего брата, и внешностью, и повадками, и даже ошибками… Но это уже другая тема, вернемся, вот я стою на лестнице, на широкой каменной, в старом Институте на Стрелке Васильевского острова, в здании, которое называлась Биржа, потому что раньше так и было, а теперь здесь располагались Институты Академии наук. Страны, которой больше нет… Стою и прошу, в первый раз его остановил. Он терпеливо слушает, сопит, молчит, громадный мужик… Потом говорит: «Тебе что – это? Дам, конечно, это навоз!» Грубым басом, отрывисто, даже резко, но стоит, смотрит, видно, ему интересно, что новая личность появилась, научная букашка… Реактив этот не навоз, конечно, но много у него, и он рад поделиться. А если б мало?.. Покряхтел бы, скорчил рожу, повздыхал – нарочно – и тоже дал бы, потому что мы общее дело делали. Хотя, как тут же выяснилось, я человек его постоянного соперника и спорщика Михаила, ни за что известного, ну, просто ни за что!.. Брухман все равно поможет. Вот такие были в России люди, и наверное всегда были, только я не знал, только-только приехал. Увидел, и обомлел. Большие и добрые, и ничуть не выпендривались перед аспирантом первого года, ничуть!
Сейчас крупных людей меньше стало, частично вымерли, немногие оставшиеся продолжают вымирать. Мы вступаем в эпоху бури и натиска, только не культурного, а базарного, ничего с этим не поделаешь…
Так вот Брухман мне тогда помог. Он о себе многое понимал, но ничего поделать не мог. «Я всю жизнь бежал за волной» — говорит. Не мне, не мне. Это вообще странное дело, и удивительное, как до нас важные слова доходят. Я слышал, мой шеф о нем так говорил, а ему жена рассказала, она была знакома с дочкой Брухмана, тоже химиком, и вот как-то разговорились. А жена рассказала моему шефу, а тот в лаборатории нам, мимоходом, между прочим… Тогда уже Брухмана не было в живых, он рано умер.
Прошло много лет, книги его забыты, но я его помню, потому что ничто сильней и глубже не запоминается, чем внезапная доброта проходящего мимо человека. С добротой своих мы проще свыкаемся, да… Это странное дело, но так. Своим не очень верим, многое о них знаем, и сильное, и недостатки… А если чужой человек сказал доброе, и помог, то это в нас тяжелым грузом ложится. Потому что иногда даже имени не знаешь, ничего, а только слово, мимолетно сказанное… И что это за человек, кто он был, в чем его драма, мы уже не узнаем никогда. Как тот неизвестный никому цветок, который вдруг вырос за окном, стоял, терпел холод… а потом также внезапно исчезает. И никто!.. кроме меня, о нем не знал, и не узнает. В этом что-то ужасное есть. И это не помнящий себя цветок, а если человек… Был, был – и нет… То, что жизнь каждого существа драма, в этом и сомнения никакого. И я Брухмана чужим именем называю, хотя неудобно, но боюсь что-нибудь не так вспомнить, сказать, и память о нем испортить. Еще что-то помню… Легко забывал, но не спасся, не убежал, невозможно оказалось. Так что пусть молодые говорят себе. Большинство молодых всегда пропащие, а теперь особенно, но некоторые… и сейчас только притворяются, а на деле не совсем пропащие. Врут, потому что искренность не в моде. Недавно прочитал, «искренне пишут только эстеты… или идиоты». Сразу понял, кто я, потому что не эстет, уж точно. Хотя музыку любил. Но вот слуха… Не было! И я завидовал. Младшему брату своему. Правда зависть доброкачественной была — только напоминание самому себе. Его таланты меня не трогали. Ну, поколачивал его, как обычно делается, все-таки, старший брат… Но само напоминание… вещь тяжелая, постоянно помнишь, что ты к чему-то не способен. Как отделался? Говорю же, уехал из дома, и забыл, отвлекся на свои дела и увлечения, это спасает.
Но когда было восемь, а ему четыре, мне было туго. У него вдруг абсолютный слух прорезался, можете себе представить?.. А я двух нот собрать не мог, два слова спеть… Потом мне говорили, внутренний голос у каждого есть, надо только учить правильно, вытягивать его. Но кто тогда этим занимался, после войны…
Брата всё собирались отдать учиться, но так и не отдали. Сначала сказали – рано ему, а потом дела, заботы, умер отец, и брат остался без учителя. Всю жизнь жалел, и своего сына отдал учиться на скрипочке играть, у того тоже абсолютный слух прорезался. Ну, отдал, и что? Сын оказался способным, но отчаянным лентяем, проучился несколько лет, и бросил. Хотя его учила сестра самого Спивакова. Не знаю, правда, была ли сестра похожа на брата, но все равно по тем масштабам величина, сестра таланта.
Уехал я, и забыл про зависть. Сейчас думаю, ее и не было. Придумал. Никому не завидовал, слишком собой занят был. В себе столько всякого обнаруживаешь, что некогда другими заниматься. Учился, женился, работал, наука меня захватила… Иногда жена водила на концерты, добросовестно слушал, что-то нравилось. Популярные мелодии из классики, не более того. А вообще – скучал.
Однажды увидел чуть впереди нас в кресле известного искусствоведа. В местном масштабе. Жена шепнула – вот Бирштейн. Мне тогда было лет тридцать, а ему наверное шестьдесят, он был для меня старик. Теперь я думаю, что не очень стар. Он спал, сидел к креслице, и голову повесил, разве что не храпел. Он все это уже миллион раз слышал, пришел, потому что упросил знакомый пианист, отказать не сумел. Но я другое увидел – я его узнал!
Представляете, мы жили на даче, я, мама и брат. Это было… после смерти отца через несколько лет. Дачи тогда были недороги, и мы жили там целое лето. Я дрался с ребятами, эстонцы нас не любили. Но близко не подходили, кидали камни через забор. И я кидал в них, я кидать умел далеко и метко, и они боялись. Некрупные были ребята, соседи, ничего страшного, в конце лета мы даже подружились. Мне попали по пальцу в тот день. Тот, кто кидал камни, понимает, что это редкость и случайность, в палец попасть. Но больно не было, просто удар и ноготь посинел. Они убежали, я пришел в дом, а мама говорит, у нас новый сосед, из Ленинграда, как у меня фамилия, Бирштейн. Обычная фамилия, но он оказался красивым, веселым, играл на рояле и пел – «у сороконожки народились крошки…» Очень здорово пел. Борис. Жена его Фрида. Мы и в Таллинне жили рядом, иногда заходили к ним. Они весело жили. Мы не так, папа умер, мама боролась за нас с жизнью… А у них не было детей, оба работали, молодые, здоровые, музыканты, она пианистка, красивая… И я смотрел, и видел, что можно и так жить…
Это важно, особенно в детстве, увидеть, что можно жить не так, как ты живешь, и что жизнь не всех бьет по голове, хотя многих бьет. И если тебе плохо, ты болен, и нечего есть, то не значит, что все сволочи, и это дает надежду, что дальше будет не так. Особенно в молодости – дает.
И этот Борис посмотрел на брата, послушал, как тот свои песенки поет и сочиняет, и говорит, «да у него же абсолютный слух…» И началось…
Ничего не получилось, я уже сказал.
А я не пробовал даже, и потому, наверное, сохранилась во мне болезненная струна. Если что-то не можешь, то или забывай, или плохо тебе будет. Но я не забыл, хотя никому не завидовал, и не горевал, другие были дела. Просто помнил. Оставил музыку в покое. Другие были интересные дела.
Но она меня не оставила. Видно жила во мне струна, только звук издавала не музыкальный. Когда я начал рисовать, то вспомнил про нее. Но это уже другой рассказ.

………………….
Как говаривал Фаворский, когда после долгой работы заказ на иллюстрации срывался, книжка не выходила:
— Зато покомпоновали…

……………..
На рыхлой хорошо впитывающей бумаге. Парафином, воском. Свечой. Если подогреть с обратной стороны, краска вплавляется в бумагу. Придумал себе значок, подписывал картинки в правом нижнем углу, нагревал…
Воск насквозь, не вытравить знак.
Игрушки.
Потом Саша Снопков, знаток книг, говорит — «Так расписывался Добужинский, он ведь Михаил…»
Получилось смешно, я не знал.

…………………
Можно год просидеть, ясно видеть картинки, сценки, о чем писать…
И ничего!
Все знаешь? Зачем стараться?
Содержание ясно? Так это – ноль.
А если не ясно?..
Если ничего? Тоже некуда стремиться.
Тогда старые рассказики берешь. Перечитываешь… Может, самому себе намек?.. Закинул в будущее. Не понимая. Не содержание. Не смысл. Что-то еще… А что, что?..
Найди то, не знаю, что…
Сидел, сидел, устал. Пошел к соседу, а у него аквариум стоит. Видно скучно стало без живых существ.
— Зачем они… Корми тараканов, раз скучаешь…
— Нет, — говорит,- тараканы неорганизованные твари, приходят, когда хотят, невозможно пообщаться.
— А рыбы?..
— Красивы. И не бегают, нервно и неодолимо, по моим припасам. Неторопливо ждут корма. И я их кормлю сам, получаю удовольствие от доброты.
— Не спорю, приятно. И все?..
— Успокаивают. Смотрю, умиляюсь — можно ведь, можно! хоть кому-то живому неторопливо скользить и переливаться, блаженствовать на глубине…
— Поэт… А ты отключи, отключи лампочку… увидишь, как забегают.
— Тьфу! — он плюнул с досады, — до чего ты циник и нигилист.
Но я шучу, пусть забавляется. Меня только волнует — как они спокойствия добиваются?.. Вот рыбка, в ней почти ничего, тельце прозрачно, позвоночник светится, желудочек темнеет, красноватый сгусток в груди пульсирует… и глаз — смотрит, большой, черный, мохнатый… Прозрачность — вот секрет! Все лучшее прозрачно, не скрывается. Видно как будто насквозь… А тайна остается. Бывают такие люди. Делают то же, что и мы, а получается… Другое получается. Видно, как пишет, рисует… и что говорил до этого известно, куда ходил, что видел… Даже что ел… А делать начинает — и первая же линия его выдает. Откуда взял?..
А ведь наше время суровое, умные мысли все сказаны, и даль веков просматривается на тысячи лет. Умри — нового не скажешь. Интеллектуалы перекладывают кирпичи — с места на место… Э-э-э, пустое занятие. Только иногда, просто и спокойно вырастает — новое слово. Как лист на дереве. Будто приплыла прозрачная рыбка — махнула хвостом… И все. Спокойно-спокойно, не огорчаясь, не злобствуя, не копаясь в себе до полного отчаяния… Вот так — приплыла и махнула, не отдавая себе отчета, что делает, как делает…
-Слушай, а чем ты их кормишь?
— Мотыля покупаю.
Ушел, вернулся к себе, сижу… Писать хочется, а не пишется. Полна коробочка, а не хвата… Знаю, не отнимай время у людей, коли нечего сказать. Ну, потерпите немного – послушайте! Нечего сказать… Хорошо сказано. Но не совсем справедливо. Надо многое рассказать. Доверить! Нужно вам кое-что доверить. Это не стихи. И не песня. «Вы хочете песен — их нет у меня…» Дальше? «На сердце тоска…» Или по-другому?.. Не помню… Вообразите, вчера была осень. Сегодня просыпаюсь — за окном зима. Градусы те же — около нуля, а пахнет по-новому, воздух резок, свеж. На фиолетовых листьях барбариса тонкие голубые кружева. Накинешь куртку, выйдешь в тапочках на снег… на новую планету… Обратно скорей!.. Может, растает? Зима как болезнь — начинается в глубине тела, растекается болью… а все-таки думаешь — рассосется, сама собой исчезнет… Не рассосется. Признание неотвратимости — признак старения. Градусы те же — около нуля, а вот не тает и не тает. Барбарис не успели собрать, а плов без барбариса… Зато капусту заквасили. Крошили, перетирали с солью, и корочку хлеба сверху положили — помогает. Знаете, что такое зимой, в кромешной тьме — горячая картошка, своя, да с квашеной капусткой… Другая жизнь, каждый, кто ел, вам скажет.
Не интересно? Уходите… А я хотел еще рассказать. Послушайте! Содержание – тьфу! Год все ясно… И ничего! Выражение лица. Вот что важно – лица! Единый взгляд. Колокольня, с которой… Не слишком стараться. Как будто мимо. Посматриваешь. Махнул хвостом… Рыбка… плыла, плыла… махнула – исчезла… Взмах — и тает, тает… Улыбка. Таяла, таяла… Взмах… он о чем? О хвосте?.. Или возмущении воды?..
Что-то случилось?..
Случилось — возник цветок. Из ничего возник. Не выращивали ничего в деревянных ящиках за окном, и земли почти не осталось — выдуло, смыло дождями… Только седая трава, случайно занесенная… Буйно росла, умирала, оставались сухие стебли, их заметало снегом, а весной снова… Много лет. Но однажды, в самом углу ящика, где и земли-то почти нет… Возник, стал вытягиваться тонкий желтоватый побег. Из него вырос бутон, и распустился цветок, оранжевый, нежный, большой. Смотрю с недоумением, а он — стоит… Среди разбойной травы, не ухоженный никем, непонятно откуда взявшийся… Начались холода, а он все здесь. И трава полегла, по утрам иней, а цветок все живой.
Страшно за него… И ничем не помочь, стоит себе и стоит. На голом бесплодном месте вырос. Скорой нестрашной смерти ему желал, что таить… А он, ничего не объясняя, каждый год возникал, рос… Много лет.
А однажды, весной… Не возник.
Где искать, как вернуть?..
В памяти он. И мы ждем…
А его – все нет.
Просто как смерть.
Или неудачи знак?..
Все видеть — и… Ничего.
Все знаешь? Зачем стараться…
Содержание? Ноль!
А-а-а, старые рассказики… Вдруг намекнул? Самому себе. Не понимая, не зная, — что, зачем…
Нет. Просто плыл… махнул хвостом…

………………….

Привет, продолжим сегодня 2006 год
Не относите к сегодняшнему дню. И вообще — к автору с большой серьезностью относить сказанное не стоит. Конечно, — пространство автора, но часто незаселенное, иногда временами заселенное, и только. Проза частично лицедейство. Это не сцена, конечно, (я писал об этом в прошлом году) — «автор уползает в тишине», когда зрители разошлись… Он проживает свои несуществующие жизни. Когда у него не получается, ЭТО тут же видно. Когда получается, он сам не видит.
………………..
Прообразом(идеалом) прозы (для меня) является Болеро Равеля. В основе ритмическая фраза, вся тяжесть на ударнике, от которого требуется редкостное постоянство. Простенький мотивчик — и далее (в этом) ничего нового. Зато долгое, долгое тщательное углубление, расширение темы за счет все более подробной оркестровки…
Наибольший интерес поэтому к прозе со стоящей (ПОЧТИ) на месте волной (сюжета), все внимание «оркестровке», то есть, обогащению текста разнообразной (по природе) ассоциативной тканью…

………………..

…………………..
Бокс наводит на мысли. Наверное, не только бокс, но лучше конкретно. Многое нас наводит на мысли, обо всем не напишешь. А Бокс я смотрю регулярно. Можно сказать, «мировой бокс» одна из любимых программ. После нее плохой бокс смотреть противно. Еще я любил программу «Гордон». Этот Гордон талантлив, он умел слушать, и даже вопросы задавать очень умным людям. Я одно время думал, он профессионал во многих областях. Недаром его программу загнали в ночь… А потом и вовсе закрыли. Он не исчез, но теперь ведет что-то другое. Я только глянул в лицо ему, и больше не хочу смотреть… Впрочем, ночные программы не все хорошие. Татьяну Толстую я когда-то уважал, она рецензировала мои рассказы в Новом мире. Советовала, куда пойти, кого просить в разных журналах. Телефонное знакомство. Сейчас ее не узнаЮ, ведет по телеку склочную программу, и тоже ночью. Включаю, там Татьяна… и тут же ухожу с канала.
Желания, возможности и способности редко совпадают. Лебедь, рак да щука… Есть на телеке программа, которая оправдывает ящик в доме. «Жди меня». Нужная и добрая. И ведет ее человек подходящий, такое редко бывает. Он и артист хороший, и соответствует теме. Несколько раз видел там другого, наверное, заменял. Популярный следователь в очках, новая звезда. Откровенно скучал. А потом слинял, или его убрали. Иногда случается справедливость, случайность никто не отменил еще… И вернулся тот, кто нужен. Я фамилии не называю, память подводит. В старости с ней разные штуки приключаются. Но бокс не забываю никогда. Старые уходят, а молодые им в подметки не годятся. Особенно сейчас. Говорят, старикам так всегда кажется. Но сравните Роя Джонса младшего в расцвете – и Тарвера, который его победил. Хотя и Тарвер не молод, плохой пример… Но я о другом хотел сказать, вечный вопрос, как уходить. Совсем не спортивная тема. Просто в боксе решается нараспашку, открыто. И как пример, годится. Мало кто уходит по своему решению, в силе и славе, непобежденным. Редко бывает.
Но что ты хочешь? Да ничего, просто вижу, как великих нещадно бьют в конце пути, как они падают… Как упал Чавес, Рой Джонс, как проиграл Костя Дзю… Не хочется на это смотреть. Но знаете, иногда думаю, они правы, — те, кто не боится упасть в конце. Боится, конечно, но не убегает. Люди делятся на тех, кто любит дело, и кто любит себя в деле. Я не говорю о выгоде, значит, девять из десяти тут же отпадают. И пусть, об этих девяти сказать нечего, я об одном. Если любит дело, то идет до конца, пока чувствует силы, интерес… Побьют так побьют… Обгонят, забудут – неважно, как исчезнешь. Зато для себя остаешься интересным, и потому – непобедимым…
Вообще-то жизнь не соревнование, каждый по своей дорожке… Но с самим собой всегда сравниваешь. Сам себя бьешь и побеждаешь. Проигрываешь и падаешь. Главное все-таки — интерес. Без интереса к делу быстро вырождаются. И тогда начинают рассчитывать, считать – шансы, места… денежки…
А вообще… все зависит от человека. Недаром Моэм говорил, что после сорока человек сам отвечает за свое лицо. Раньше много наносного, заимствования да подражания… попытки быть не собой. А некоторые не знают еще, кто они, в самом деле не знают. А некоторые так и не узнаЮт, хотя им кажется, что – вот!.. а на самом деле…
А где это «самое дело» не знают и не узнАют. Возможно, его и на свете нет. Возможно, было такое дело, но не в нашем веке…
К жизни этот вопрос – как уходить, тоже применим, ко всей жизни в целом. Я не из тех, кто думает, раз дано, тяни, хоть противно стало. Бывает, начал — и неудачно, а потом не вылезти из неудач. Еще хуже, если необратимое сделано – подлость большая или убийство… Некоторые верят, покаяться можно. Кому каяться? Убил, и побежал прощения просить? Мне это не нравится.
И вообще… каждый право имеет распорядиться, как ему с жизнью быть.
Но вообще… мне нравятся те, кто надеется, и не сдается до конца. Что хуже смерти может произойти? Тебя бьют в челюсть, и ты падаешь? Обидно, но можно пережить. Если свое дело любишь. И сам себе интересен – два условия. И то и другое свыше не дается, а если есть, то не навек. Ежедневные усилия. Интерес к делу — и к себе!.. требует постоянной пищи и заботы. Некоторые начинают отвлекаться, например, смотреть телек и жрать. Некоторые – пить. Уходы и уловки разнообразны до бесконечности. Но в сущности… одно и то же — бежим от страстей и заблуждений, трудностей преодоления. Тренироваться надо, вот Рой Джонс – разве не мог еще? Мог! Ему не интересно стало. По лицу видно, было веселое, озорное, а стало… А Льюис каким был, таким остался, зато о нем не интересно говорить. Написать бы книжку о боксе… Нет, о еде, о еде! Зачем об еде, лучше об упражнениях, у меня система…
Но вообще… лучше помолчать. Самое лучшее. Что демонстрирует этот текст? Безумие болтовни. Шипящее зрелище бессилия.

Сегодня утром (год тому назад) видел по телеку. В передаче «Принцип Домино» — детского писателя, кажется, фамилия Плотников (младший). С ясным челом и восторгом в глазах повествовал о том, как он обкрадывает популярных писателей. Например, назвал свою книгу почти «Гарри Поттер» (с незаметной модификацией). Этого Гарри (заглянул в оригинал) читать невозможно, бред какой-то. И весь мир словно с ума сошел… А этот П. берет название, ему главное, продать и денежки получить…
Мне куда больше нравится писатель Бубеннов, написавший роман «Белая береза» и получивший Сталинскую премию. Потом он спился. В его пользу говорит. Прежняя продажность была опасней для окружающих. Зато новая тошнотворней. Если женщина продается одному — она содержанка, а если многим, — проститутка. Впрочем, публика умиляется. Идея, что главное — свое (и чужое!) урвать, а там трава не расти — становится материальной силой…

………………
Настороженно отношусь к «глубокой» фотошопской обработке картинок. Но иногда пробую. Из любопытства. Имитация естественного в творческом процессе «подстерегания случая». Только здесь чуть дальше пропускаем случай. Получаем — ряд вариантов. Очень редко — попадание. Но бывает.

…………….
Один знакомый. Я лепил его из пластилина. Не долепил, он уехал. Голова уже лет двадцать стоит на полке. Ну, пыль, а больше ничего с ней не делается. Также, как с оригиналом. Тоже пыль, много пыли, песок на зубах… Иногда пишет:
— Ну, как ты там, в Богом забытой России?..
А я ему:
— А как ты — на окраине Димоны?.. Спокойней стало, легче, лучше?..
Или все также — читаем Бердяева — о свободе?..

///
Ветреным днем прогулка.

……………

ГЛАЗА Рембрандта в начале жизни и в конце (по автопортретам) А он прожил всего 64 года.

Любителям живописи, друзьям и гостям журнала.
Теперь у меня есть возможность показать Вам многие работы в приличном для Сети размере, в режиме слайдшоу, на полном экране. И не скачивая картинки себе на диск. Шоу в Сети. (Но кто хочет скачать — конечно, пожалуйста!)
Открываете
http://markovich.photophilia.net/main.php
Находите в левом столбце
View slideshow (fullscreen)
Возможно, Вам предложат небольшой applet – не отказывайтесь, безопасность гарантирую.
А потом — ENJOY!

Очень давно, оччень.
…………………..
Однажды мне предложили — «хочешь пойти к одному человеку?.. у него собираются интересные люди…»
Еще бы не пойти. Я знал его песни, и любил их. Голос у него мягкий, иногда язвительный, но чаще грустный.
— Конечно, хочу.
— Только учти — бывает, переписывают у него. Милиция в подъезде — паспорт давай.
-И что?..
— Чаще ничего, говорят — расходитесь, поздно, соседи жалуются на шум.
— А реже?..
— Могут быть неприятности — вызовут, будут уговаривать не ходить к нему, ваша жизнь молодая, мол, и многообещающая.
Я, конечно, не отказался, но настроение упало. Зачем меня переписывать, я песни иду слушать, и ничего больше. Петь, кажется, не запрещено?.. Поет он хорошо, а что в лагере был… так ведь его реабилитировали.
— Ну, идем?..
— Идем.
И пошли.
Но неспокойно мне.
Разве есть закон, запрещающий слушать?.. Вроде нет такого закона… А зачем паспорт проверять, будто я делаю что-то нехорошее… Из каждого окна его песни несутся, милиция ходит, делает вид, что не слышит… сама слушает. А ходить к нему нельзя…
Едем на трамвае, вокруг смеются, все спокойно, а я силы собираю. Зачем только согласился, слушал бы записи, мало их, что ли…
Но невозможно повернуть — идем.
Вот переулок, здесь он живет.
Входим в подъезд — никого!
Идем по лестнице… первая площадка… вторая — и здесь никого.
И у двери никого.
Зря боялся!

……….
Крымский берег в тумане.

Возврат к старым увлечениям с новым опытом ни к чему не приводит, разве что некоторая сглаженность возникает, «отталкивание крайностей»… В результате, то, что было резче, свежей — становится покультурней, скучноватей. Моментальное ощущение. Мои «общие мысли» имеют подоплеку — издевку над «общими мыслями».

…………….
Нет никакой связи между тем, что я здесь вывешиваю из старенького — и сегодняшней погодой, настроением или последними известиями.
Просматриваю прошлогоднее, нахожу «моментики», которые интересны, или полезны, или на что-то могут со временем натолкнуть. Как мне кажется…
Ну, разумеется, какие-то связи есть… Нет следствий без причин. Но все настолько замотано-запутано, сложно… что не вникаю, лишился копательства в себе — давным-давно… Оказывается, если можно сказать что-то дельное, то мимолетно, между прочим и незаметно для самого себя…
(шутка-с…)

……
Иногда кажешься самому себе — лучше, красивше.
Но чем дальше живешь, тем реже бывает.
Фу, банальность какая…
(нарисовано — давно. Давно)

………
Иногда думаешь, эх, черт, куда бы деться…

ПРИЯТНЫЕ МОМЕНТЫ:
…….

В ожидании меня…
………….
…………..

Мечта родителей

……….
Инопланетянин и Россиянка. ( увези меня!!!)

ФРАГМЕНТ РОМАНА «ВИС ВИТАЛИС» (Жизненная Сила)
………..
Он давно был в одиночестве, потому что людей, как самостоятельных существ, не воспринимал. Нет, легко привязывался, увлекался, но… другой казался ему продолжением собственного пространства: его несостоявшимся прошлым, его будущим в разнообразных ракурсах, в другом времени… Он нашел в себе и жадность Фаины, и мелочную гадость Ипполита, и патологическую обстоятельность, и страсть к безоглядному обжорству и пьянству, и тщеславие, и многое другое, что видел в окружающих его персонажах. Потому и видел, что узнавал свое. И таким образом мог понять другого. То, что он не мог приписать себе, обнаружить в своих закромах хотя бы под увеличительным стеклом, вызывало в нем глухое непонимание и недоумение. Мать, отец, Мартин всегда были его частями, частицами, а после смерти перешли в полное распоряжение — он принял их окончательно, боролся и спорил с самим собой. Какими они были — живыми, он не знал, и это иногда ужасало его, как может ужасать жизнь в мире теней.
А вот с Аркадием все пошло не так. Почти сразу разочарование: лагерные истории надоели, собственное пространство не расширяется, новых ракурсов не предвидится. Старик оставался со своими глупостями, смешными страхами, дикими увлечениями, невежеством с точки зрения современной науки… Потом что-то начало смещаться — непостоянство Аркадия, его смешные и неуклюжие выходки, искренние слова, готовность всегда выслушать, накормить, помочь, утешить, их долгие беседы ни о чем, раздражавшие Марка, и в то же время такие необходимые… и главное, неизвестно отчего вдруг вспыхивающая жалость, недостойная сильного человека — то к согнутой спине, то к случайному слову или жесту, то к улыбке — все это вытащило Марка из его постоянной скорлупы; перед ним был человек в чем-то очень похожий на него, близкий, но другой, другой!.. Не вписывался в чужое пространство: выпадал — и оставался. Марк даже принимал от него слова утешения и поддержки, потому что чувствовал себя сильней старика. «Не так уж мне плохо, — говорил он, карабкаясь по темной лестнице, — вот Аркадию плохо, а он все равно жив, и даже веселится…» Он возвращался от Аркадия, будто выплакавшись, обретя мир под ложечкой, где жила-была его душа.
Он, конечно, не верил в нее, отдельную от тела субстанцию — смешно даже подумать! Не верил, но все равно представлял ее после своей смерти — трупиком с ободранной кожей и замученными глазками…
«Это навязчивое желание представлять себе несуществующее, плодить иллюзии и заблуждения, и погубили во мне ученого, который обязан разводить далеко в стороны то, что есть на самом деле, и что копошится, колышется во мне самом…»
Он вспомнил, как говорила ему Фаина — «у тебя раздвоение души, ты не живешь мыслью, врешь себе… а вот я — живу…» — и тут же страстно грешила, объясняя это долгим воздержанием, тяжелой жизнью в молодости, постоянным умственным напряжением, от которого следовало отвлечься, любовью к сладкому, своей подлостью, наконец, интересом к нему — «ты забавный, молодой, страстный, как с цепи сорвался, дурачок…» И всю эту кашу считала разумным объяснением.
Теперь он видел, что ничуть не лучше ее! Где же, в каком мире живут люди?

Картинки у меня ТЕМНЫЕ, в большинстве своем. И пытаться их сильно освещать на экране не стоит, легко возникает белесость, и не похожи будут.
Это на случай, если любите яркие экраны. Проверено, нужно яркость убирать, тогда изображения ближе к истине.
…………………..

Сделал выставок двадцать за двадцать пять лет. Правда, все больше в своем городе. Москву окончательно разлюбил, и ездить больше не хочу никуда.
Трудов много с выставками, поскольку все сам, кому можно еще доверить развеску картин? Постепенно научился рассматривать весь зал — стенки, картинки на них — как одну большую картину.
Там же комп будет стоять, показывать слайды для редких посетителей.
…………….
Официальные открытия не люблю, особенно этих тупых чиновниц из мерии. Бывшие двоечницы, с детства мечтали быть начальницами. Сбылась мечта…
Книг «жалоб и предложений» давно не завожу. Почти никого не приглашаю, зачем давить на знакомых, им ведь неудобно отказать. Я их понимаю, трудно поверить, как это — человек занимался одним, потом другим, потом чем-то третьим… Несерьезно как-то. Люди старшего поколения не понимают.
………………..
Самое приятное — первый момент после развески. Сядем с Ириной, смотрим. Довольно тяжелая работа, усталость налицо. Но приятно. В зале никого, тихо, это хороший момент. Видеть свои картины на большом расстоянии и в хорошем месте — интересно, дома к ним привыкаешь.

………………………………

Без огнеметов и железных псов постепенно входит к нам «451 градус по Фаренгейту».
Происходит вытеснение сложного простым, глубокого — поверхностным, нервного и драматичного — туповатым оптимизмом. Но вообще-то прогресс: в 1984-ом мне виделись подвалы, а теперь — лужайки, свои люди собрались у костра, каждый что-то помнит еще…
Разве не прогресс?..

МАРК и ШУЛЬЦ

Марк к нему первому пошел — интересно, да и недалеко.
Всего-то два с половиной коридора, три лестницы, минут двадцать нормальной ходьбы. И сразу попадаешь на место, не то, что к другим идти — закоулки, тупики, коммунальные вонючие квартиры, огромные общие кухни с десятками замусоленных газовых плит с табличками над ними, посредине сдвинуты столы, на них грудами пальто, шубы, плащи, пиджаки, к ножкам жмутся ботинки и ботики, сапоги и туфли, по углам разбросаны шарфы и варежки… Двери, двери, везде гомон, рев, звяканье металла о дешевый фаянс — везде жрут, панически жрут и веселятся. Выбежит порой из ревущей смрадной дыры мужичок, видно, провинциал, прибыл на защиту или поучиться, ошалело покрутит головой, схватит пальтишко и бежать. Но не тут-то было, за ним вылетает девка в чем-то блестящем с большими пробелами, поймает, обхватит, обмусолит всего, уведет обратно… Или попадаешь на площадь, пересечение трех коридоров, и вдруг навстречу множество детей на самокатах и трехколесных велосипедах, мчатся по скользкому линолеуму, визжат, падают… Или инвалиды навстречу, сплошными колясочными рядами, не протолкнешься, пенсионеры афганского призыва — пальба, мат… Завязнешь с головой, забудешь, куда шел, очумеешь от непонимания, и, завидев креслице в углу, уютный свет-торшер, столик с журналами, приползешь, сядешь, положив голову на грудь… Очнешься глухой ночью, коридор пуст, где ты, что с тобой было, куда теперь? Даст Бог, к утру найдешь.
А к Шульцу идти было просто, он вокруг себя пошлости не терпел — и Марк пошел. Многие, правда, говорили — не ходи, заговорит, обманет, заворожит… Другие, напротив, советовали — не враг, а свой, понимаешь?.. — и противно так, многозначительно поднимали брови. Третьи только о пользе дела: Шульц любит искренность, увлеченность, слабых ободряет, обязательно что-то подскажет, и поможет.
……………………………………………
Вблизи он был еще выше, и не такой молодой, каким смотрелся на расстоянии, сухощавость оказалась не гибкой, чувствовалась окостенелость хрящей, выпирали пропитанные солями сочленения, с большим сопротивлением гнулась поясница. Пригласил сесть, отошел от стола, глянул через плечо, во взгляде вдруг обожгла заинтересованность. Марк привык к недосягаемости и чопорности прибалтийских величин, над которыми посмеивался Мартин, а здесь чувствовалось — уязвим, как любой теплый человек, и в то же время попробуй, одолей! Неуловимым движением достанет кольт, пальнет из-под руки, не целясь… «Ошибка резидента», «В эту ночь решили самураи…» и прочая чепуха тут же полезла юноше в голову — карате, у-шу… Вот что значит не настоящий интеллигент! Ценишь высокое, вот и питайся себе чистым нектаром, так нет!..
……………….
— И о чем же вы с ним толковали? — с наигранной наивностью спросил Аркадий.
— О Жизненной Силе, конечно, о чем же еще, — мрачно ответил Марк.

……………..
ФРАГМЕНТ ПОВЕСТИ «ПАОЛО И РЕМ»
Про эту повесть я мало говорю здесь, почему? Она про двух художников. Читатели-художники всё написанное знают, согласны или совсем не согласны, а читатели — нехудожники… боюсь, им не очень интересно…
Но вообще-то, ПОВЕСТЬ НЕ СТОЛЬКО про этих двоих, она про другое.
Когда прерывается преемственность — скачки, разрывы, революции, или просто люди устали думать и страдать… и вдруг понимают, жизнь коротка, лучше сладко есть, крепко спать, чем напоминать себе о временности, смерти, совести, долге и обязанностях…
Тогда особенно становятся важны тонкие ниточки, связывающие людей культуры, помогающие сохранить мир людей, не катиться легко и весело вниз, как нас зовут и призывают. И эти ниточки и связи… вдруг оказываются прочны, долговечны, и общность судеб, понимание преодолевают несогласие и взаимное отталкивание, присущее самостоятельным Мастерам…
…………………………..
………………………….
…………….

странная вещь произошла — Паоло стал сомневаться в своих основах, что было не присуще его жизни на протяжении десятилетий. Началось с мелочей. Как-то на ярмарке он увидел картинку, небольшую…

***
Там в рядах стояли отверженные, бедняки, которым не удалось пробиться, маляры и штукатуры, как он их пренебрежительно называл — без выучки, даже без особого старания они малевали крошечные аляповатые видики и продавали, чтобы тут же эти копейки пропить. Молодая жена, он недавно женился, потянула его в ряды – «смотри, очень мило…» и прочая болтовня, которая его обычно забавляла. Она снова населила дом, который погибал, он был благодарен ей — милое существо, и только, только… Сюда он обычно ни ногой, не любил наблюдать возможные варианты своей жизни. В отличие от многих, раздувшихся от высокомерия, он слишком хорошо понимал значение случая, и что ему не только по заслугам воздалось, но и повезло. Повезло…
А тут потерял бдительность, размяк от погоды и настроения безмятежности, под действием тепла зуд в костях умолк, и он, не говоря ни слова, поплелся за ней.
Они прошли мимо десятков этих погибших, она дергала его за рукав – «смотри, смотри, чудный вид!», и он даже вынужден был купить ей одну ничтожную акварельку, а дома она настоящих работ не замечала. Ничего особенного, он сохранял спокойствие, привык покоряться нужным для поддержания жизни обстоятельствам, умел отделять их от истинных своих увлечений, хотя с годами, незаметно для себя, все больше сползал туда, где нужные, и уходил от истинных. Так уж устроено в жизни, все самое хорошее, ценное, глубокое, требует постоянного внимания, напряжения, и переживания, может, даже страдания, а он не хотел. Огромный талант держал его на поверхности, много лет держал, глубина под ним незаметно мелела, мелела, а он и не заглядывал, увлеченный тем, что гениально творил.
И взгляд его скользил, пока не наткнулся на небольшой портрет.

***
Он остановился.
Мальчик или юноша в красном берете на очень темном фоне… Смотрит из темноты, смотрит мимо, затаившись в себе, заполняя собой пространство и вытесняя его, зрителя, из своего мира.
Так не должно быть, он не привык, его картины доброжелательно были распахнуты перед каждым, кто к ним подходил.
А эта — не смотрит.
Чувствовалось мастерство, вещь крепкая, но без восторгов и крика, она сказала все, и замолчала. Останавливала каждого, кто смотрел, на своем пороге — дальше хода не было. Отдельный мир, в нем сдержанно намечены, угадывались глубины, печальная история одиночества и сопротивления, но все чуть-чуть, сухо и негромко.
История его, Паоло, детства и юношества, изложенная с потрясающей полнотой при крайней сдержанности средств.
Жена дергала его, а он стоял и смотрел… в своем богатом наряде, тяжелых дорогих башмаках…
Он казался себе зубом, который один торчит из голой десны, вот-вот выдернут и забудут…
— Сколько стоит эта вещь? — он постарался придать голосу безмятежность и спокойствие. Удалось, он умел скрыть себя, всю жизнь этому учился.

***
— Она не продается.
Он поднял глаза и увидел худого невысокого малого лет сорока, с заросшими смоляной щетиной щеками, насмешливым ртом и крепким длинным подбородком. Белый кривой шрам поднимался от уголка рта к глазу, и оттого казалось, что парень ухмыляется, но глаза смотрели дерзко и серьезно.
— Не продаю, принес показать.
И отвернулся.
— Слушай, я тоже художник. Ты где учился?
— Какая разница. В Испании, у Диего.
-А сам откуда?
— Издалека, с другой стороны моря.
Так и не продал. Потом, говорили, малый этот исчез, наверное, вернулся к себе.
Жить в чужой стране невозможно, если сердце живое, а в своей, по этой же причине, трудно.

………………………………..

ФРАГМЕНТ ПОВЕСТИ «ПАОЛО И РЕМ»
***
Рем все-таки решил посмотреть, что делает учитель. Зиттов был в городе, он ходил туда раз в неделю, возвращался поздно, основательно надравшись, тут же ложился, утром был несколько мрачней обычного и хватался за какое-нибудь простое дело.
В углу стояли кое-как набитые на подрамники холсты, лицом к стене. Рем повернул первый из них — и увидел портрет юноши в красном берете, на почти черном непрозрачном фоне. Простая, простая вещь, только лицо, ворот рубахи, шея и часть груди … красное, коричневое, желтоватое… Ничто не кричало, все было крепко, надежно, просто и тихо… Никакого лака, Зиттов терпеть не мог эти радости, писал он, нарушая правила, краски смешивал, смеялся — «полгода играют с белилами, полгода сушат, потом втирают цвет… гонятся за глубиной, а это обман зрения, глубина-то не здесь…»
В чем глубина у Зиттова Рем не понял, но портрет странным образом все стоял у него перед глазами, стоял и стоял…
Прошло время, и Зиттов сказал:
— Теперь смотри сколько хочешь. Я тебя понял – подражать не станешь. Ты ни на кого не похож.

***
Я не похож… — сказал он, глядя на портрет в малиновом берете. Зиттов усмехнулся.
— Похожесть как землеустройство, знаешь, ходят с горбатым циркулем, все измеряют. У меня глаз к этому не способен. Но если смирюсь с геометрией, то могу соорудить что-то похожее. Но зачем? Общие черты — надо, кто спорит… форма головы, например, овал лица, и это на месте, согласись. Но потом мне надоедает. Ну, просто тошнит, и я спрашиваю себя — зачем? Ты лентяй, — отвечаю себе, — отвратительный лентяй! Но чувствую, это не ответ. Представь себе, нас уже нет на земле, кто скажет, похоже или не похоже?.. Как написать такое, что остановило бы чужого, далекого, скажем, лет через сто, что это? Вот я ищу такое…
-Что во мне такое?..
-Не знаю… словами не опишешь. Что смотришь, я не философ, не учился. В тебе есть… отстраненность, что ли… Как будто смотришь и не видишь жизни, только в себя, в себя… И еще… Не обижайся. Ты молодой, но в тебе постоянно — во взгляде, в шее… в глазах, конечно… готовность к тому, что все… или не все… но кончится плохо, печально, понимаешь? Но это не детский разговор.

***
— Дело в том… тема для взрослых, не слушай!.. жизнь кончается мерзко, печально, грязно, а если даже с виду пышно, важно, красиво, с лафетом и пушками, то все равно мерзко. Многие хотят забыть, прячут голову, притворяются… Скользят по льду, не думая, что растает. А некоторые убеждают себя и других, что смысл в самой жизни, неважно, мол, что впереди. Есть и такие, как я — ни сожаления ни страха, временность для нас, как рыбе вода. А у тебя… не понимаю, откуда у тебя…
И это я, наверное, хотел передать, но как, не понимал. Писал и не думал, что тут думать, если не знаешь, куда плыть!.. только «да? — да, нет? — нет, да? — да!..» как всегда, с каждым мазком, не мысли — мгновенные решеньица, за которыми ты сам… вершина айсберга..
Но я смотрел на вид, на весь твой вид, и все было не то, понимаешь, не то!.. Я ждал…
И вдруг что-то проявилось, не знаю как, от подбородка шел к щеке, небольшими мазочками, то слишком грубо, то ярко, потом тронул чуть-чуть бровь… и вдруг вижу — приемлемо стало, приемлемо… вот, то самое выражение!.. — и я замер, стал осторожно усиливать, усиливать то странное, особенное, что проявилось…
Да? — ДА! Нет? — НЕТ!
И вдруг — Стой! СТОЙ!
Как будто карабкался и оказался там, откуда во все стороны только ниже. Чувствую, лучше не будет. И я закончил вещь.

Умер Борис Ельцин, последний герой российской современной истории. Как ни относись к нему, дальше мелочь пузатая пошла. Можно или не можно было по-другому, без топора, десятилетиями — кропотливо, честно, терпеливо, тонко, умело, постепенно, вникая… — не знаю, НЕ ЗНАЮ. Как случилось, так и получилось.
А в моей жизни он остался, и останется… несмотря ни на что. Лучшие годы прошли «в застое», да, так. Но не думал, не мечтал даже, что эти хари, которые ухмылялись мне в лицо… следователь в Бутырской тюрьме, наш нач.первого отдела старина Лудильщиков (разве такой перл забудешь — «сумасшедшие тоже бывают разные, кто за нас, а кто и против…») — что их все-таки задвинут в угол, откуда они не раз еще будут выплывать, но уже не так, уже не так торжествуя… И то, что Зюганов выглядит сейчас приличней почти всех дорвавшихся — и с этой правдой я могу жить, потому что по сеньке шапка.
Может, ты и не прав, Борис, но все-таки — остался.

В живописи давно скончался (пусть временно) классицизм, красота в кубе, очищенная до стерильности, прекрасная до тошноты. В ней… плюнуть, прости Господи, некуда…
А в фотографии живет-процветает, красивейша-а-я… И мертвенькая… Остервеневаешь от этих красот…
Но надо признать — заразительно, тоже хочется ваять что-то такое, такое… (мат спасает)
Так и хочется сказать, господа, жизнь возникла из грязи, из ила, и не стоит об этом забывать.
http://www.fotostil.de/categories.php?cat_id=44
А техника!!! Да-а-а…

/////////////////////////
ПЯТЬ ЛЕТ как нет с нами Алисы. Постоянно ощущаем. Она бы навела порядок в нашем общежитии, сообществе людей и зверей в двухкомнатной квартире.

…………..
VIS VITALIS

— Я был у Марата, — сказал Аркадий, вытирая клеенку.
Марк знал, старик передал какие-то образцы корифею по части точности.
— И что?
— Я обычный маленький пачкун, к тому же старый и неисправимый.
Аркадий сказал это спокойно, даже без горечи в голосе.
— Так и сказал? — изумился Марк.
— Он мне все объяснил. Никаких чудес. Наука защитила свои устои от маленького грязнули. А так убедительно было, черт! Оказывается, проволочка устала… Ладно, давайте пить чай.
Аркадий заварил не жалея, чай вязал рот.
— Я понял, — с непонятным воодушевлением говорил он, — всю жизнь пролежал в окопе, как солдат, а оказалось — канава, рядом тракт, голоса, мир, кто-то катит по асфальту, весело там, смешно… Убил полвека, десятилетия жил бесполезно… К тому же от меня не останется ни строчки! Что же это все было, зачем? Я не оправдываюсь, не нуждаюсь в утешении, нет… но как объяснить назначение устройства, износившегося от бесплодных усилий?!.. Возможно, если есть Он, то Им движет стремление придать всей системе дополнительную устойчивость путем многократного дублирования частей? То есть, я — своего рода запасная часть. К примеру, я и Глеб. Не Глеб, так я, не я, так он… Какова кровожадность, вот сво-о-лочь! Какая такая великая цель! По образу и подобию, видите ли… Сплошное лицемерие! А ведь говорил… или ученики наврали?.. — что смысл в любви ко всем нам… Мой смысл был в любви к ИСТИНЕ. Вам, конечно, знакомо это неуемное тянущее под ложечкой чувство — недостаточности, незаполненности, недотянутости какой-то, когда ворочается червь познания, он ненасытен, этот червяк… А истина ко мне даже не прикоснулась! Она объективная, говорите, она общая, незыблемая, несомненная для всех? Пусть растакая, а мне не нужна! Жизнь-то моя не общая! Не объективная! Кому она понятна, кроме меня, и то… Из тюремной пыли соткана, из подозрений, страстей, заблуждений… еще несколько мгновений… И все?.. Нет, это удивительно! Я ничего не понял, вот сижу и вижу — ну, ничегошеньки! — Аркадий всплеснул руками, чувство юмора вернулось к нему. — Зачем Богу такие неудачники! Я давно-о-о догадывался — он или бессердечный злодей, или не всесилен, его действия ошибками пестрят.
……………..
— Как выпал в первый раз этот чертов осадок, я с ума сошел, потерял бдительность, — с жаром продолжал старик. — Представляете — прозрачный раствор, и я добавляю… ну, чуть-чуть, и тут, понимаешь, из ничего… Будто щель в пространстве прорезалась, невидимая — и посыпался снег, снежок, и это все чистейшие кристаллы, они плывут, поворачиваются, переливаются… С ума сойти… Что это, что? Откуда взялось, что там было насыщено-пересыщено, и вдруг разразилось?.. Оказывается, совсем другое вещество, а то, что искал, притеснял вопросами, припирал к стенке, допрашивал с пристрастием — оно-то усмехнулось, махнуло хвостиком, уплыло в глубину, снова неуловимо, снова не знаю, что, где… Кого оно подставило вместо себя неряшливому глазу? Ошибка, видите ли, в кислотности, проволочка устала… Тут не ошибка — явление произошло, ну, пусть не то, не то, сам знаю — не то!
Я тут же, конечно, решил выбросить все, но к вечеру оклемался, встряхнулся, как пес после пинка, одумался. Ведь я образованный физик, какой черт погнал меня в несвойственную мне химию, какие-то вещества искать в чужой стороне? Взяться без промедления за квантовую сущность живого!.. Или особую термодинамику, там и конь не валялся, особенно в вопросах ритмов жизни. Очистить от шульцевских инсинуаций, по-настоящему вцепиться, а что…
Ничего ты не понял, ужаснулся Марк. Но тут же закивал, поддерживая, пусть старик потешится планами.
Они оделись, вышли, заперли дверь. Сияла луна, синел снег, чернели на нем деревья. Аркадий в своем длинном маскхалате шел впереди, оглянулся — с прозрачным щитком на лице он выглядел потешным пришельцем-марсиянином:
— А-а-а, что говорить, всю жизнь бежал за волной…
Таким он и запомнился Марку, этот веселый безумный старик:
— … я всю жизнь бежал за волной…
……………………………….

………
Отличная актриса Ю.Рутберг рассказывала о себе и театре. Смотрел на нее, слушал с симпатией, интересом, она хороша. Другое дело — отношение к театру. С детства не приучен к театральной условности, не видел очень хороших артистов, и плохо воспринимаю, не люблю театр. И есть еще причины, кроме воспитания, более сложные, оказывается. Ю.Р. говорит, что вот она умирает на сцене, а потом выходит и раскланивается, и это, ВИДИМО, то равновесие условности и «неусловности» (сложно, не раскрываю), которое ей нравится. А мне — нет.
В сущности, одно и то же, на сцене герой умирает, и у меня в повести — тоже, одинаково серьезно, переживания и все такое… Да. Пока не опустится занавес. В театре он потом раскрывается, выходит актер, жив-здоров, и раскланивается. Игра закончена.
Я против.
Что такое повесть? Занавес опущен, герой лежит на полу. Все ушли, тишина, темнота. Тогда он кое-как поднимается, ковыляет за кулисы, по дороге соскабливая с себя грим и превращаясь в автора, а что с ним происходит дальше, и вообще… какое он имеет отношение… дело десятое! Внутреннее дело, не на людях происходит — для читателя герой умер, история закончена. Для читателя так и должно быть, если вещь получилась, она ДОСТАТОЧНА. И это меня устраивает. Почему? Не только потому, что тихонько в темноте отползаю, так мне лучше, хотя и это… Но И то, что герой уже не только во мне, но и отдельная от меня личность, я могу с ним разговаривать, ругаться, спорить… Тот круг независимых уже от меня лиц, который мне нужен. Одна из серьезных причин, по которой не люблю театр, примеряя его к себе, а по-другому не умею — не примеряя…

ЛАЗАРЬ БЕРМАН — пианист.
………………
Я слушал его в почти пустом зале лет… двадцать пять тому назад. Ему было чуть больше пятидесяти, но выглядел он старше. Он меня поразил тогда ясным пониманием того, что играл. И мне показалось, ему все равно, сколько человек в зале. Если б никого не было, он играл бы также.
………….
Я подумал тогда — вот как надо писать, рисовать…

…………….
(Христос и Магдалина, я думаю. Подозреваю. Мне кажется, смешно, а верующие обижаются…)
…………………..
Из серии черных разделочных досок, проданных на Гоголевском бульваре, в Фотоцентре, черт знает в каком году, уже не вспомнить. За копейки продал, зато 40 штук, лакированных, да по 40см высотой, разошлись мгновенно, на выставке кооп.»Контакт-Культуры», а эту доску, одну, сохранил (смешная) И еще было гигантское черное яйцо, наверное в полметра, и на нем три толстые бабы, взявшись за руки, танцевали, и самое трудное было — сцепить за руки на сложной форме, на ней головы и ноги должны быть куда меньше туловища. Сделал без эскиза, чем долго гордился. Потом хозяин яйца умер, и я потерял яйцо из виду…