Рубрика: Uncategorized

…………….

…………..

///////////////

………..
Философию убираем :-))

………………………………

НЕВЕСЕЛОЕ РОЖДЕСТВО

Аугуст говорил, что Рождество — это единственный праздник, не назначенный людьми. Что такое, к примеру, Новый год?.. У одних он зимой, у других осенью, празднуй, когда хочешь. А Рождество — это Рождество… Настроения подходящего не было, и все-таки решили собраться, уважить настоящий праздник. Договорились у Бляса в подвале — удобнее и места много. Обещали быть все — и Крылов, и даже Коля, последнее время он околачивался в ЖЭКе. Бляс имел серьезный разговор с ним. Коля клялся, что он «ничего — никогда…» и только выбивает постоянный документ на Люську, в котором черным по белому будет написано, что черного ничего в ней нет, а есть только белое… Действительно, собрались все, ели, пили, а вот веселья не было. Я сидел рядом с Крыловым. Он быстро и много говорил, необычно жадно ел, а в глазах полная растерянность — историю запретили надолго. Бляс с Аугустом уединились, пили пустырник и пытались петь, но без поддержки ничего не получалось. Они вспомнили какую-то песенку про черного кота, которому «не везет», но тут ополчилась против них Лариса — ей-то очень нужно было, чтобы коту повезло, она не теряла надежды, что Вася вернется. Время от времени какого-то кота видели то у реки, то в старой усадьбе, то на дороге к райцентру, и каждый раз Лариса была уверена, что это неверный Вася — и когда-нибудь ему надоест бегать, он явится, снова усядется на перила и будет смотреть на всех загадочным высокомерным взглядом.
— А что следующий год, каков он? — спросил я Ларису.
— Год начинается и кончается весной,— она отвечает.— До этой весны — мираж, а дальше… дальше — безобразие.
Оказывается, кто-то из знакомых котов… — а может, даже покойный Вася?..— не очень аккуратно сделав свои дела, пришел и уселся на раскрытую книгу. Страсть котов к белой бумаге известна — мимо не пройдут. Этим они напоминают мне многих писателей, которым чистая бумага не дает покоя… но в отличие от них кот не думал о корысти — и так извозил лист, что в самых ответственных местах ничего разобрать не удавалось. И посему весь следующий год, от весны начиная, повис в воздухе: если предсказаний нет, то и года вообще-то нет. Ведь прошлое и будущее населены нашими представлениями, убери их — и ничего не останется. Будущее — это исполнение или неисполнение наших желаний, и небольшая неожиданность на десерт… а полная неожиданность нам ни к чему-у… Ясно, значит, мы остались без прогноза.
— Зато после него, через год…— Лариса оживилась.
— А! — встрепенулся наш историк.— Вы дайте мне, дайте то, что через год,— я построю вам предыдущий по теории.
До чего довел человека запрет на прошлое — берется за головоломную задачу: предсказать ближайшее будущее из будущего более далекого. Лариса обещала выдать информацию, хотя видно было, что в успехе сомневается… и я сомневался тоже.
А Коля все поглядывал на черных, старался держаться подальше и Люську с колен не спускал, чтобы не мешалась с этими, «неблагонадежными». Скоро у Люськи будет постоянное свидетельство, это вам не жук плюнул.
Мария выглядела бледной и усталой. Бляс посмотрел на нее и сказал:
— Может, ему денег дать — пусть скажет, когда облава…
Аугуст махнул рукой:
— Зачем ему деньги, Бляс? Все, что ему надо, он без денег имеет, а чего не имеет — все равно не купить.
— Это ты у нас — собиратель,— Мария улыбнулась, она была благодарна Роману за участие.
— Я, может, дорогу буду строить, вот деньги и будут нужны. Эти слова услышал Крылов:
— Дорогу — сюда?.. И откуда, позвольте спросить? — он рассмеялся.
— Ниоткуда — и никуда… а вдоль реки. Захочет кто жить здесь — а дорога уже проложена, разве плохо?..
— Милый вы мой, дорога здесь уже была, и не одна.
— Хороших не было,— переубедить Бляса было невозможно.
— Говорят, снова видели Пушка,— прервала их разговор Лариса. Она теперь собирала все сведения о бродячих котах.
— И что — опять без головы? — спросила Мария.
— Сказали, что как-то нес ее, а как — не разглядели.
— Уж бросил бы, зачем ему голова, если и так ходит.
— Мария… — укоризненно сказала Анна,— ведь быть этого не может, чтобы без головы, как-то подвернулась, наверное, вот всем и мерещится.
— Ну, не знаю, не знаю…— пожала плечами Мария,— так голову не подвернешь, даже кот этого не сможет.
— Говорят, благородных кровей,— вступил в разговор Коля, он искал подходящего жениха своей Люське.
— Так он же, вы говорите, без головы! — засмеялась Анна.
— Голова для этого дела роли не имеет,— уверенно заявил «дядя».
Анна пожала плечами. Она выше оценивала роль головы для этого дела и, может быть, поэтому так замуж и не вышла.
— Антоний, прочтите перевертыши,— попросила Лариса.
— Вот: и жарим миражи…
— Как раз этим мы и занимаемся,— засмеялась она.— Ну, а еще?..
— Помните, людей называли перевертышами? — спросил я. Антон кивнул.
— Говорят, этот Моцарт мог писать музыку, которая звучала с обеих сторон? — спросил Аугуст. Этого никто не знал.
Антон не хотел читать. Вялый разговор совсем прервался. Огонь в очаге улегся как усталая собака, факелы чадили… Посидели еще немного и стали расходиться — вот и Рождество.

………………..
Кусочек старого холста. Обман, конечно, откуда у меня старый холст?.. Изображение.
………………….

Человек умирает как его палец, — утомляется и затихает. Я это видел на практике по физиологии полсотни лет тому назад, а потом не один раз убеждался, когда уходили люди.
К пальцу привязывали грузик, и мы поднимали его, сгибая палец, пока могли. Одни медленно затухали, другие мгновенно, среди полной активности, третьи со вспышками, четвертые яростно сопротивляясь, все усиливая сокращения, до самого конца…
Какая в сущности мелочь… вроде бы, но в том как ведет себя даже наш палец, и в том, как прощаемся с жизнью, много сходства, уверен. Хотя, доказать…

……….
Он медленно открыл дверь в комнату — и замер. Посредине пола лежал огненно-красный кленовый лист. Занесло на такую высоту! Он смотрел на лист со смешанным чувством — восхищения, испуга, непонимания…
С чего такое мелкое событие всколыхнуло его суровую душу? Скажем, будь он мистиком, естественно, усмотрел бы в появлении багряного вестника немой знак. Будь поэтом… — невозможно даже представить себе… Ну, будь он художником, то, без сомнения, обратил бы внимание на огненный цвет, яркость пятна, будто заключен в нем источник свечения… так бывает с предметами на закате… Зубчатый, лапчатый, на темно-коричневом, занесенном пылью линолеуме… А как ученому, не следовало ли ему насторожиться — каким чудом занесло?.. Ну, уж нет, он чудеса принципиально отвергает, верит в скромность природы, стыдливость, в сдержанные проявления сущности, а не такое вызывающее шоу, почти стриптиз! Только дилетанту и фантазеру может показаться открытием этот наглый залет, на самом же деле — обычный компромисс силы поднимающей, случайной — ветер, и другой, известной туповатым постоянством — силы тяжести. Значит, не мог он ни встревожиться, ни насторожиться, ни восхититься, какие основания?!
Тогда почему он замер — с восхищением, с испугом, что он снова придумал вопреки своим догмам и правилам, что промелькнуло в нем, застало врасплох, возникло — и не открылось, не нашло выражения, пусть гибкого, но определенного, как пружинящая тропинка в чаще?.. Он не знал. Но не было в нем и склеротического, звенящего от жесткости постоянства символов и шаблонов, он был открыт для нового, стоял и смотрел в предчувствии подвохов и неожиданностей, которыми его может встретить выскочившая из-за угла жизнь.
Одни люди, натолкнувшись на такое небольшое событие, просто мимо пройдут, не заметят, ничто в них не всколыхнется. Это большинство, и, слава Богу, иначе жизнь на земле давно бы остановилась. Но есть и другие. Некоторые, к примеру, вспомнят тут же, что был уже в их жизни случай, похожий… а дальше их мысль, притянутая событиями прошлого, потечет по своему руслу — все о том, что было. Воспоминание, также как пробуждение, подобно второму рождению, и третьему, и десятому… поднимая тучи пыли, мы оживляем то, что случилось, повторяем круги, циклы и спирали.
Но для некоторых и сравнения с прошлым не интересны, воспоминания скучны… Они, глядя на лист, оживят его, припишут не присущие ему свойства, многое присочинят… Вот и Марк, глядя на лист, представил его себе живым существом, приписал свои чувства — занесло одинокого Бог знает куда. Безумец, решивший умереть на высоте…
И тут же с неодобрением покачал головой. Оказывается, он мог сколько угодно говорить о восторге точного знания — и верил в это! и с презрением, тоже искренним, заявлять о наркотическом действии литературы… но, оказавшись перед первым же листом, который преподнес ему язвительный случай, вел себя не лучше героя, декламирующего с черепом в руках…
Чем привлекает — и страшен нам одиночный предмет? Взгляни внимательней — и станет личностью, под стать нам, это вам не кучи, толпы и стада! Какой-нибудь червячок, переползающий дорогу, возьмет и глянет на тебя печальным глазом — и мир изменится…
Что делать — оставить, видеть постепенное разложение?.. или опустить вниз, пусть плывет к своим, потеряется, умрет в серой безымянной массе?.. «Так ведь и до имени может дело дойти, если оставить, — с ужасом подумал он, — представляешь, лист с именем, каково? Знакомство или дружба с листом, прилетевшим умереть…»
«К чему, к чему тебе эти преувеличения, ты с ума сошел!» Выдуманная история, промелькнувшая за пять минут, страшно утомила его, заныло в висках, в горле застрял тугой комок. Он чувствовал, что погружается в трясину, которую сам создал. Недаром он боялся своих крайностей!
Оставив лист, он осторожно прикрыл дверь и сбежал. Теперь он уже в столовой, сосредоточенно жует, думает о понедельнике. Аркадий дома обхаживает черный ящик, как тот голландец свой микроскоп. «Добрый старик, — думает Марк, хрустя куриным крылышком, — но безнадежно отстал».

……..
Оптимистический вариант завершения истории жизни, в духе старых басен о доброй старушке — и повздыхает с тобой, и поговорит… а потом выключит, быстро, безболезненно… как свет в комнате выключают.
…………………..

………………….

…………
И на этом душевном, но не очень хорошем в техн. отношении кадре заканчиваю (на время) сагу о коте и кошке.

От автора.
Писатель пишет, не думая о том, что и насколько правда или неправда, проза другой мир, среди слов свои законы. Во всяком случае, я так считаю. Тем более удивительно, когда угадываешь будущее. Впрочем, оно очень смахивает на прошлое, так что НЕВЕЛИКА УГАДАЙКА.

………..
С шести утра играли победные марши. Гертруда праздновал — один черный кот попался. Отчет пополнился реальными подробностями, фотографиями, отпечатками лап. Дело пахло орденом и повышением в должности… Наконец нам разрешили выйти из дома. Официально объявили, что кота ликвидировали и повесили на мачте на бывшей детской площадке. Я оделся и пошел туда. Да, там висел черный кот, но он был высоко, и я не мог разглядеть, кто это. Я постоял и пошел домой.
К вечеру кота спустили вниз и бросили тут же. Это был Крис. Как же так, дружок? Зачем ты вылез из подвала… Видно, понадеялся на быстроту своих ног — и столкнулся с Гертрудой. Кровь казалась бурой грязью на его бархатной шубке. Я вытер кровь, взял кота на руки, кое-как добрался до оврага, нашел глубокую трещину и опустил туда этого отчаянного малого. Выпрямился, посмотрел вокруг. Опять закат, опять бурое солнце уходит за оврагом под землю, может быть, в такой же бездонный овраг, в пещеры… и снова появится завтра? Иногда я чувствую, что устал от этих повторений, и спокойно думаю о том, что скоро не будет ничего. Еще бы немного тепла и света… и ясности — зачем все было. Оглянулся на дом — в окнах уже светились огоньки, в подвале метался, набирал силу вольный огонь. Надо идти туда, должен вернуться Феликс.
………………..
А Феликс все не шел. Я сидел в кресле и смотрел в окно. Мерцающий свет из подвала освещал снег перед домом… Нет, это фонарь смотрит мне в лицо. Снег повалил, неуклонный, косой, мохнатый, все перечеркивая и границы вещей обращая в тени. Красные кирпичи стали бурыми, свет померк. В окне ничего, кроме чахлых кустов и кирпичной стены. Такая стена была в Бутырках, спрятанная между домами огромного города… Желтоватый снег вокруг фонаря растоплял мрак… Я вспомнил — в детстве — кусок масла, сливочного, в геркулесовой каше… Каша с шелушками, ешь — и отплевываешься, ешь — и надоедают они, острые, дерзкие и безвкусные… Масло также таяло… Дальше вокруг фонаря серебристые нити — тянутся в глаз… Паук… он жил в углу и каждую ночь спускался в ванну — напиться, и каждое утро не мог выбраться из нее. Подсовываешь бумажку — он вылезает… небось думал, что сам… Сколько раз я потом вспоминал о нем, когда барахтался и терял надежду… Ночь не кончается, а ведь время?.. Часов нет… Ах, да, я же разбил их, когда выбегал из дома — взмахнул рукой — и об стену… а за домами — «держи, сеть, сеть давай…». Надо срочно проснуться!.. Нет, пришли-таки, лица вежливые, бритые: «Ну, зачем вы так, мы вас знаем, любим… просто вы устали, немного больны… надо подлечиться, надо…» И уже с железом в голосе — НАДО!.. А из-под кровати — лицо белое, одни глаза — «нет, нет, нет, не вылезу-у-у…».
— «Вы пожалеете, вы поймете…».
— «Да, да, да… нет, нет, нет…» А двери заперты, и ручек дверных нет, и окна зарешечены — и неба нет, все черно, черно… И утра все нет. Острый гребень среди облаков, я карабкаюсь туда… Наконец, голова выше гребня — смотрю — огромное поле катится в пропасть, белые вихри то здесь, то там, и ползет вверх собачья упряжка с одним человеком… а над всем простором ночи, ростом до верхушки неба — фигура из стали и льда…
Кто-то говорит: «Раздвинь занавеску, там окно». Я дергаю — фигура сморщивается, уходит в складки. По-прежнему мигает фонарь, все еще темно. Где же часы, наконец?.. А-а, часы разбиты. Где будильник? Будильника нет, и стола нет, на месте стола барьерчик, за ним два поросенка, один бегает, прыгает — живой, другой лежит на боку — струйка крови изо рта… Где Бляс? Роман где?.. А за окном нарастает рев и свист, мечутся зловещие тени, от них ускользает, уходит черный упрямый зверь, спешит в темноту… но и там уже они, окружают его, оттесняют от спасительных зарослей…
— Феликс, Феликс, беги!!!
— Я проснулся — спал, сидя в кресле. Чахлый свет пробивался сквозь старое пыльное полотно. Утро пришло.
И тут появился Феликс — заглянул в окно. Я впустил его, взял на колени. Он очень устал — не стал есть, не мылся, не тряс ушами. Я покрыл его одеялом, так, что виднелась только голова и черная когтистая лапа. Он уткнулся носом в мою руку и заснул. И я заснул с ним, спокойно и тихо. К вечеру он поел и захотел уйти. Я выпустил его и смотрел, как он уходит в сторону зарослей — не спеша, чуть сгорбившись и опустив хвост… Прошла облава, еще кусочек времени подарен нам.

Повесть написана в 1985-ом году.
Напечатана в 1991 в сборнике «Цех фантастов-91» (ред К.Булычева, изд-во «Московский рабочий»)
…………….
В пятницу собираться начали рано — идти в гору нелегко, да еще против ветра. Одевались долго и тщательно, вышли за час до назначенного времени и пошли не спеша. Впереди, как всегда, Бляс и Аугуст, за ними Лариса с Антоном и я, в третьем ряду Мария с Анной. На всякий случай выпустили котов, закрыли двери — кто знает, не устроят ли кошкисты налет в наше отсутствие… Пришли в большую комнату — красный уголок, сели и стали ждать. Вбежал Крылов и сел в первом ряду. Откуда-то взялся Коля, без пальто, похоже, что он пришел еще раньше нас. Наконец часы пробили десять, открылась сразу же дверь и вошел Гертруда. За ним двое вкатили на колесиках кресло Анемподиста. Историк наш, всему придающий значение и умеющий даже газеты читать между строк, оглянулся на меня и удивленно поднял брови — такой порядок появления начальников что-то значил… Может, и значил, но я за свою жизнь устал от их немого языка и решил не обращать внимания на мелкие признаки, пока не будет крупных.
Нет, Анемподист начал говорить первым, значит, все на своих местах. Может, с колесами что-то случилось, вот и замешкался в дверях. «У них ничего не бывает случайно»,— утверждал Крылов. Я думаю, что это преувеличение — и они ведь люди… О чем управдом говорил — рассказать так же трудно, как описать натюрморт Пикассо своими словами. Пока все остается по-старому… Он говорил, конечно, наоборот, но ясно было, что остается.
А потом вышел Гертруда. Он был в голубой рубашке под цвет искусственного глаза, в золотых запонках — под цвет волос, он даже усмирил свою проволочную шевелюру, говорил не по бумажке — свободно, как недавно стало модным. Сначала, как полагается, он рассказал о новой жизни, сравнил ее со старой. Без всяких теорий и моделей он обходился — он все знал точно. Крылов сидел повесив нос и нервно крутил карандаш в руке. Мне стало жаль его. Гертруда вещал торжественно и благоговейно. Потом он перешел к планам на будущее сияющим и грандиозным. Затем подвел базу под ЛЧК, отметив, правда, что это не единственное, но важное мероприятие на пути к процветанию. Анемподист довольно кивнул, кажется, ему давно надоела возня с котами.
— Облава — не бездумное уничтожение, это чистка в рядах очень даже полезного вида… чтобы избавить вас от вредоносного поля, которое товарищи ученые расшифровали и разоблачили до последнего атома и молекулы.
Гертруда кончил, вытер малиновое лицо зеленым платком:
— Вопросы будут?
Крылов уже очнулся от встречи с истинным прошлым, вылез:
— Почему бы не поступать с ними гуманно — если уж поле такое, то выслать в безлюдные районы.
— Отвечаю пробовали, но они все без исключения возвращаются и вредят по-прежнему.
Поднялся «дядя»:
— Пусть благонадежным документ дают…
— Отвечаем, — Гертруда чувствовал себя на коне,— отвечаем: бланки заказаны, будут в следующем году, пока выдаем временные удостоверения. Еще вопросы?..
Больше вопросов не было.
— Теперь отнесемся к мероприятию со всей серьезностью, что сбережет вам здоровье и многие годы жизни. В противном случае эти блага не гарантирую…
Бляс взорвался:
— Ну и гад же ты, Гарик!
Гертруда из малинового стал фиолетовым:
— Молчать!.. Вот вы как!.. — Он схватил свою тетрадку и выскочил из комнаты.
За ним покатил Анемподист. Мне показалось, что управдом еле сдерживает смех. Начальство выкатилось. Крылов подошел к Блясу:
—- Это вы зря…
— А ты что стараешься,— вдруг заорал Бляс и стал наступать на него,— думаешь, они тебя по головке погладят… держи карман шире…
Обратно шли не спеша, Бляс с Аугустом ушли далеко вперед. Мария сказала: «Ну, теперь он устроит нам…» Антон молчал и только у самого дома признался мне:
— Всю жизнь мечтал вот так сказать кому-нибудь — и не смог.
Лариса тут же услышала: «Что, что ты мечтал?»
— А, я всегда мечтал…— махнул рукой Антон.
— Что такое котометр? — спросила у него Анна.
— Котометр — это смерть котам.
Пришли домой, я к своему другу:
— Филя, ты слышишь, котометр везут…— а он и ухом не ведет, как будто не для него куплен импортный прибор. Уйти бы с ним — пересидеть, да некуда, мороз взял дом в осаду… да и как оставишь остальных…
А время шло, шло, карабкалось в гору, и с ним карабкались мы. Приближалось Рождество.

………….

…………………………

УМНОМУ ТРУДНЕЙ…

Почему умному образованному человеку трудней писать «художественное», чем не очень образованному, и, может, даже не очень умному?

Потому что умный обязательно хочет изложить свою – правильную! – точку зрения на любую проблему. И при этом охватить все стороны, не упустить из виду все противоречия да исключения. Ему тяжело говорить чушь, ошибаться… А если говорит, то от лица героя, который дрянь, и автору обязательно нужно доказать, что дрянь и есть. И наставить читателя на путь истинный, чтобы у того никаких сомнений. Показаться дураком умному образованному человеку смерти подобно. А художественное почти всегда выдумки, чушь и ерунда, ошибки-заблуждения и бред сивой кобылы. Никакого тебе истинного понимания…

И потому умные так часто пишут занудно, скучно, длинно…

У МАСТЕРА

Как-то я приехал со своими работами к учителю, а он был дома один, писал акварель, пейзаж. Обычно он работал в мастерской.

Когда я приезжал к нему с десятками работ, он смотрел и обсуждал только мои картинки и рисунки, и никогда не показывал свои. Он не на своем примере меня учил, а из общих представлений о живописи. Это позволило мне находиться рядом, слушать его точную немногословность много лет. Я был уже не молодой, и, хотя начинающий, но упрям. А он – мастер, тонкий, камерный, не выносил громкости, напора… Но был удивительно терпелив со мной.

А тут я увидел – он только начал, и сразу попал. Точно взятый цвет, от него тянущее, тоскливое в груди чувство, будто зацепило нерв.

А потом как обычно. Моё обсуждали…

………………

Наш новый класс уже обнюхал интеллигенцию, и понял: поживиться почти нечем, кроме как проглотить тех, кто, дрожа от страха или счастья, сам лезет в глотку.
………………….
http://topos.ru/article/6240

////////////////////
В результате бессмысленной и жестокой обрезки сотен кленов в г Пущино, (причем в течение нескольких лет удалялась крона «под пень») по крайней мере половина этих деревьев потеряна. «Работа» оплачена, средства освоены.

////////////////
А этот гость не совсем дружелюбный взрослый кот, наблюдает за Гюльчатай, а она выпендривается перед ним, аж противно смотреть! Хокусаю, конечно, обидно.
(но мы этого гостя терпели недолго, потом расскажу)

ююююююююююююююююю
К нашим, Гюльчатай и Хокусаю, пришел, вскарабкался на второй этаж дружественный котик из соседнего дома, я его знаю.

………………………….

Моя первая книга рассказов, на две трети утопленная в одном московском подвале в 1991 году (но оставшаяся тысяча все-таки разошлась за 15 лет) называлась «Здравствуй, муха!» (В Интернете этих рассказиков полно, да и на бумаге они были не раз, ссылки есть в www.periscope.ru)
А в прошлом году книжка была переиздана, со включением некоторых рассказиков из двух других книжек и из Интернетских журналов — правда тираж не три тыщи, а сто экз, но это как раз соответствует времени, так что я вполне доволен. И называлась уже — «Махнуть хвостом!» Тоже с восклицательным знаком. Вот, значит, было «здравствуй!» — а теперь «хвостом махнул», эволюция почти двадцатилетняя. В сущности, здравствуй — и прощай. Я рассказал об этом, мне говорят — «слишком печально…» Да бросьте, если есть начало и конец — свои, то разве печально!
Жизнь, она… черт возьми, неохота о ней…
……..
Но вот что для меня интересно и прекрасно — обложка этого «махнутия хвостом»: она — мозаика из ста моих картинок, пусть не «метрополитан», но зато все мои, значит — все-таки махнул, и будьте здоровы!

…………………….

Иногда в декабре погода волнуется — прилетают неразумные западные ветры, кружатся, сами не знают, чего хотят… Наконец, стихают — отогнали зиму, снег стаял, земля подсыхает и приходит новая осень — коричневая и черная, с особым желтым цветом. В нем ни капли слащавости, он прост и сух, сгущается — впадает в молчаливый серый, в глубокий коричневый, но не тот красновато-коричневый, который царит живой дымкой над кустами и деревьями весной — а окончательный, суровый, бесповоротно уходящий в густоту и черноту — цвет стволов и земли. Лес тяжел, черен, чернота расходится дымом и клубами восходит к небу — с такими же черными тучами, а между лесом и небом — узкая блестящая щель — воздух и свет где-то далеко. Все сухо, тяжело и неподвижно, только тонкие стебельки мертвой травы будто светятся, шевелятся…
Осень коричневая и черная. Бывает иногда, в декабре.

……..
С некоторой ностальгией по «минимализму» интернета конца прошлого века 🙂

……….
Отдыхает от проблем. И у него есть проблемы с этим проклятым «я»!! 🙂

……………..
Мать Хокусая Зося умерла через несколько месяцев после его рождения. Она болела и рано перестала его узнавать, а он ее еще помнил. Бросается к ней, а она шипит, отмахивается от него.
У Гюльчатай ее мать Алиса жива-здорова, но тоже свою дочь давно не признает. А Гюльчатай что-то помнит, я вижу, Алису выделяет среди других кошек…
Вообще, держать дома одного зверя дело печальное, им обязательно нужно общаться со своими. Это короткое, по нашему разумению, время общения с родителями многое потом определяет для них. Может быть, потому Гюльчатай куда более активная и решительная росла, а Хокусай часто с печальными глазами. Правда, последнее время он понял, что мужик, и нечего всяким кошкам верховодить 🙂

……………..

………………………

………..
Осенью исполнится десять лет с тех пор, как я начал вывешивать свои картинки в Интернете. Тогда скорости были другие, и мне строго не советовали вывешивать что-либо «тяжелей», чем 30 Кб
Интересно, что эти «облегченные» картинки выглядели по-своему неплохо — в них появлялась особая драматичность, присущая лаконичному исполнению. Так мне кажется сегодня утром 🙂

………
Вариант для интернета.

…………

ююююююююююююю
Почти натюрморт.

…………….
Коту трудно понять человека.

……………….
Когда-то сказали, я не поверил, потому что был полностью вовлечен. А думать стал потом, и увидел, что тень правды есть: я бы не сказал — «потребительское», поскольку никакой выгоды, только будишь сложность и тени разных противоречий… но явно что-то хищное порой проглядывает в том, как художник и писатель вглядывается в свое окружение, да и в себя тоже!.. — не живет, а использует все, что «добывает» таким образом, для чего-то другого, чем жизнь. Оттого в творчестве, наряду с сильными сторонами — способностью потрясти или уязвить глубоко другого человека, сдвинуть его с привычного места… есть ущербность, которая незнакома тем, кто в полную силу — просто живет и переживает свою жизнь, глотает ее, как в России умеют стакан водки выпить. Но каждый живет как умеет, и делает, что может. Жизнь и так слишком сложна и несчастна для чувствующего и мыслящего…