Рубрика: Uncategorized

—


///////////////////////
Флобер говорил — «Мадам Бовари — это я»

из архива ненапечатанных текстов


……………………………….

Что приходит в голову, когда заглядываешь в некоторые прекрасные и умные сайты в ЖЖ? С чувством уважения и восхищения я бы сравнил их с жизнью красивейшего насекомого — пчелы, пчелки, которая перелетает с цветка на цветок, выбирая неслучайную цель, и употребляя нектар и пыльцу не ради удовольствия только, но и на пользу, одновременно наслаждаясь и развиваясь.
К сожалению, и это в моем возрасте печальный необратимый факт, я устроен по-иному, мой способ жизни куда печальней, никакой красивости в нем нет. Дождевой червяк, вот самое яркое сравнение! Роя свою нору, он пропускает через себя всю дрянь, которая ему попадается на пути… Говорят, что он полезен, и даже его надо охранять, но труд и жизнь его протекает в темноте, среди случайного хлама земли. Вот так и я, каждый день поглощая — бездарные сериалы, проходя по одной и той же дорожке, глядя в землю и замечая только то, что живет и растет у ног моих, попадая в лужи, в каких-то грязных углах ставя перед собой ничтожные небольшие вещи, которые отброшены с успешного пути, забыты на обочине… — порой испытывая неловкость за то, что не собираю созревшие плоды и красивейшие вещи… — все же второй образ жизни всем своим существом предпочитаю.
Рядом с моим балконом вытянулась молодая вишня, вторую, постарше, срубили, она мешала своей тенью верхним этажам, а эта только-только доросла до второго — моего. В этом году вишен много, и передо мной, на расстоянии протянутой руки — красивые созревшие ягоды. Но вместо того, чтобы радоваться сначала буйному цветению, а сейчас плодородной поре — я страдаю, и говорю ей — не расти выше, в этом мире невозможно вот так жить и плодоносить!..

Среди картинок и обрывков текстов, которые я сюда всаживаю, в процессе, который трудно обозначить точно, иногда, чисто спонтанно, прорываются личные мотивы, я это не люблю, и быстро убираю, просто привычка записывать, а что-то другое открывать лень. Недавно записал, почему не стал диссидентом, хотя и друзья были, и уважал, и некоторыми восхищался… Глубокое неверие в важность этой борьбы, и что где-то есть свобода вообще. Ну, не пускали куда-то всю жизнь, и что? Еще многое было, да как-то мелковато было бы бороться за это вот «попранное достоинство». Когда на все это наплюешь, сидишь в углу со своими трудностями, постепенно начинаешь чувствовать совсем другие — барьеры, преграды, ограничения, они в самом себе. И тогда начинается самая борьба за то, чтобы хотя бы на мм или см отодвинуть эти вот несвободы… которые истинные. И настоящее ПРАВО в том, чтобы каждый мог понять, куда и до чего может дойти САМ, и почему не Ньютон, не Платонов, не Рембрандт. Кто-то помешал? Не смешите… Ну, да, важно, чтобы не было тотального террора кругом, но мне повезло, начал в относительном покое. И что? И ничего. Когда начинаешь что-то понимать… смотришь — время кончается (смайл?)

Паоло и Рем (фрагментик)


……………………………..

Он другим совершенно взглядом, будто только что прозрел, разглядел на столе несколько старых, грязных, небрежно брошенных предметов — тарелку, бутылку, полотенце, несколько картофелин на кучке шелухи, кусок бурого мяса… со срезом, неожиданно свежим и ярким… и бутылку, возвышавшуюся… она уравновешивала тяжесть и весомость горизонтали блюда… Бутылка поглощала свет, а блюдо его излучало, но и само было подвержено влияниям – в первую очередь, тени от бутылки… Темно-фиолетовая, с расплывчатыми краями, эта тень лежала на краю блюда, переливалась на полотенце, на сероватую почти бесформенную массу, в которой Рем ощутил и цвет, и форму, и складки, давно затертые и забытые самой тканью…

Вообще-то он каждый день это видел, но не так, не так!.. Теперь он обнаружил рядом с собой, на расстоянии протянутой руки, живое сообщество вещей.

И тут же понял, что сообщество только намеком дано, пунктиром, едва проглядывает… В нем не было присущего изображению на холсте порядка. Бутылка назойливо торчит, полотенце только о себе да о себе… картофелины делают вид, что никогда не слышали о блюде…

Он смотрел и смотрел, потом осторожно придвинулся к столу, подумал, взял одну из картофелин и положил на край блюда, объединяя массы… Слегка подвинул само блюдо, переставил бутылку, поправил полотенце, так, чтобы стала видна полоска на ткани… Снова отошел и посмотрел.

Что-то было не так, он не слышал отчетливого и ясного разговора вещей.

Тогда он подошел в старому темному буфету у стены, с зеркальными дверцами, и из хлама, который валялся здесь давно, наверное, с тех пор, как умерла Серафима, вытащил небольшой потемневший плод, это был полувысохший лимон. Он взял нож с короткой деревянной ручкой и длинным узким лезвием, охотничий нож, и с трудом подрезав кожуру обнажил под ней небольшой участок желтой мякоти, светлую змейку на сером фоне… И осторожно положил лимон на край блюда, рядом с картофелиной… нет, чуть поодаль…

И отошел, наблюдая, он весь был насторожен, само внимание, прикрыл веками глаза и постоял в темноте. Сквозь веки слегка пробивалось красноватое и розовое, кровь в мельчайших сосудах пропускала свет, он всегда восхищался этой способностью кожи… И внезапно распахнув глаза, уперся взглядом именно туда, где расчитывал увидеть главное, чтобы сразу решить — да или нет!

Нет! Все равно не сложилось.

Он покачал головой — пора, с натюрмортом еще много возни, подождет, а до Паоло нужно, наконец, дойти, ведь обещал!