Рубрика: Uncategorized

………….
Зачем, зачем писать картины, он задавал себе вопрос… Что за болезнь такая?..

…Каким свободным и счастливым он стал бы, если б вдруг очнулся от этого постоянного смутного сна или видения, от напряжения во всем теле, скованности, заставляющей его двигаться медленно и осторожно, ощупывая вещи взглядом, пробуя пол на прочность, словно опасаясь внезапного падения куда-то далеко вниз… вышел бы во двор, пошел в соседний городок, час ведь ходьбы! выпил, девки… и ничего бы не знал о живописи.

Его и писать-то не тянуло, то есть, изображать что-то определенное, понятное, передаваемое ясными словами — его засасывало воспоминание о том особом чувстве, когда начинаешь, холст готов, краски ждут, и кисть, и рука… и внутри не то, чтобы ясность и замысел, история какая-то, известные фигуры и прочее, нет – особая полнота и сила в груди, уверенность… Как во сне, у него было, он никогда не играл на скрипке, а тут взял в руки, прижал к себе, и смычком… – зная, без сомнений, уверен, что умеет… — и сразу звуки… Странно, странно… Также и здесь, только не сон — кисть в руке, и полная уверенность, что будет, получится… и чувствуешь воздух, который вдыхаешь свободно, свободно… и первые же мазки напоминают, какое счастье цвет, неторопливый разговор пятен, потом спор, и наконец музыка, а ты во главе ее, исполнитель и дирижер.

И уплываешь отсюда, уплываешь… Тогда уж нет разницы, ветчина на блюде или кусок засохший хлеба, стерлядь или селедка, снятие с креста или прибивание к нему…

Почему же, почему так тягостно и неповоротливо время, что мне мешает начать, что, что?

Он не понимал, потому что, когда, наконец, какой-то тайный вопрос решался в нем, может и с его участием, но без понимания, что, как, зачем… то и сомнений больше никаких, все настолько ясно… ни споров с самим собой, ни пауз –

неуклонно, быстро, с яростным напором, не сомневаясь ни на миг, он крупными мазками строил вещь, не прибегая к наброскам, рисунку, сразу лепил густым маслом, и безошибочно, черт!..

Черт! – как-то вырвалось у Зиттова, когда он увидел Рема в один из таких моментов. – Черт возьми, я тебя этому не учил, парень!

И, конечно, был прав.

…………..
Рисунок на ней сохранился чудом, я-то знаю…
Пусть отдохнет, повисит…

//////////////////////////////
Уехал бы — далеко, туда, где тепло.
Здесь — через сто лет… не найдут, а найдут, не прочтут, а прочтут — не поймут.
И пользы от меня… Ну, разве что, десяток зверей — каждый день ждут.
Нет, уехал бы, да видно — никак.

………………….
(четвертая жена Султана)

…………………….
Меня поразил и чему-то научил один умирающий от лейкемии философ. Он всю жизнь занимался серьезной теорией — познания, а в конце, уже умирающий, увлекся… философией музыки. Мало что успел, но не в этом дело, сделать поворот бывает важней результата.
Я тогда очень серьезно относился к своему делу, и шуток вокруг него не понимал. И вдруг увидел, что человек, который на самом деле ЖИВЕТ одним делом — умеет включать сюда и шутку, и явное озорство, и многое еще, что в стороне от серьезной темы на обочине стоит. Представление о жизни, подчиненной главному делу, у меня изменилось, — я увидел, что пусть второстепенное главным поглощено, но при этом живым остается. Это странно звучит для тех, кому само собой разумеется, а для меня, фанатика от рождения, было открытием…
Через два года он умер. Книга по философии музыки осталась незаконченной. Но этот человек запомнился мне.

…………….
Холстик с предисторией

////////////
Оно не такое цельное, но живей. Умственные «соображения» так часто дурацкими бывают!.. :-))))

Когда смотришь десятки и сотни миниатюр разных художников и фотографов, то своего человека сразу видишь. Если человек работает много, и не просто лупит все, что видит перед собой, а имеет свой взгляд на вещи, и поэтому его изображения пусть интуитивно (и лучше, если так) определенным образом ВЫРАВНЕНЫ по цвету и свету. Это не значит, что они одинаковы, напротив, но есть пределы у каждого, или состояние меры, и видно, что человек считает сильным, выразительным, а что для него пустой ненаполненный чувством крик, демонстративная истерия цвета и света, с оглядкой на зрителя, и все такое…

/////////////
Ведь он только что несколько насмешливо нам улыбался — во взгляде ожидание, пишите, мол, пишите, буду ждать! А потом, чуть наклонив морду лица — «о времена, о нравы…» А здесь? — застыла улыбка — и «неужели все?» в глазах. Сейчас лязгнет крышка… Ломаный-переломаный почтовый ящик? — не-е-т, это серьезно. Как говорил мне полвека тому назад старик Кононов (так его звали) в столовой на углу тартуской улицы, рядом с вокзалом — — «дело серьезное…» И стучал когтями по столу, перед ним стопками монетки, которые не выпросил — вытребовал у прохожих… А они должны ему были, если по большому счету, многие, да так свои долги после войны и не отдали, когда он вернулся из сибирских лагерей…
Но вернемся.
Гениальность изображения — оно разное под любым углом, и всегда интересное, и всегда глубокое… И в общем плане — гениальность образа.

………………

Если что-то человека выделяет из прочего животного мира, то вовсе не способность к мысли, к умозаключениям, не особой глубины и мощи память — все это есть у зверей в довольно развитом виде, во всяком случае, пути развития намечены. Искусство — отличает. Особая форма деятельности мозга — индуцирование далеких ассоциаций и способность оперировать большими неопределенностями. Наука на своих высотах развивается методами искусства.

……..

…………………………

…………………
В старой ржавой трубе, которая торчит из стены — лист. Заночевал.
Однажды уже было.
……………….
«Он медленно открыл дверь в комнату — и замер. Посредине пола лежал огненно-красный кленовый лист. Занесло на такую высоту! Он смотрел на лист со смешанным чувством — восхищения, испуга, непонимания…
С чего такое мелкое событие всколыхнуло его суровую душу? Скажем, будь он мистиком, естественно, усмотрел бы в появлении багряного вестника немой знак. Будь поэтом… — невозможно даже представить себе… Ну, будь он художником, то, без сомнения, обратил бы внимание на огненный цвет, яркость пятна, будто заключен в нем источник свечения… так бывает с предметами на закате… Зубчатый, лапчатый, на темно-коричневом, занесенном пылью линолеуме… А как ученому, не следовало ли ему насторожиться — каким чудом занесло?.. Ну, уж нет, он чудеса принципиально отвергает, верит в скромность природы, стыдливость, в сдержанные проявления сущности, а не такое вызывающее шоу, почти стриптиз! Только дилетанту и фантазеру может показаться открытием этот наглый залет, на самом же деле — обычный компромисс силы поднимающей, случайной — ветер, и другой, известной туповатым постоянством — силы тяжести. Значит, не мог он ни встревожиться, ни насторожиться, ни восхититься, какие основания?!
Тогда почему он замер — с восхищением, с испугом, что он снова придумал вопреки своим догмам и правилам, что промелькнуло в нем, застало врасплох, возникло — и не открылось, не нашло выражения, пусть гибкого, но определенного, как пружинящая тропинка в чаще?.. Он не знал. Но не было в нем и склеротического, звенящего от жесткости постоянства символов и шаблонов, он был открыт для нового, стоял и смотрел в предчувствии подвохов и неожиданностей, которыми его может встретить выскочившая из-за угла жизнь. («Вис виталис», лет 15 тому назад)
……………..
Лист на полу, на грязном линолеуме, в комнате без потолка и крыши.
Лист осенний, тот же, в старой ржавой трубе…
«Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана…»

…………….
И несколько временных слов, не относящихся к изображению…
К сожалению, журнал Ю.А.Кувалдина «Наша улица» теперь выходит только в электронном виде. Этот человек мне был интересен. Его преданность искусству удивительна и трогательна. Наши взгляды различались. Он артистичней, не чужд сцены, саморекламы, окружен поклонниками и почитателями, мне это чуждо. Я сомневаюсь в тезисе «ни дня без строчки», и так бывает, и не так… и хорошо, и плохо, и гениально, и болото болтовни без руля и ветрил… Первая стадия творчества, конечно, должна содержать свободу и спонтанность, если этого нет, то автор ремесленник, пусть умелый. Но если дальше нет жесткого отбора, то все тонет, нам даются за всю жизнь в лучшем случае несколько удач, полторы истины, все остальное — банальность. Если ты, конечно, не Платонов и не Рембрандт. «Безумству храбрых…» — но надеяться плодотворно вечером и ночью, а по утрам неплохо и в зеркало посмотреть…
Но вот то, что «писатель пишет для писателя» — в этом много правды. Хотя… мне кажется, тоже не совсем так — писатель не читает писателя, они друг на друга иногда поглядывают — ты здесь, и хорошо. Творческие люди вредны друг другу своим творчеством, но помогают духом творчества и самим присутствием в жизни, оно поддерживает — — мы живы еще…
Парадокс жизни, я писал об этом, заключается в том, что все лучшее на земле создано творчеством, и ничто не находится в таком загоне, пренебрежении, под давлением, угрозой и даже преследованием. И это по-своему понятно — для жизненной рутины творчество слишком сильное лекарство, оно необходимо в микродозах, чтобы превращаться в рутину технологии и практики.
А пока что России не нужны творческие люди, несмотря на все заверения: мы видим практику текущей жизни и политику власти. Ситуация катастрофическая гораздо на более низком уровне — трагическая нехватка просто компетентных и честных людей, не в такой вот степени озабоченных собственной, простите, шкурой. Творчество сильней, оно интернационально, оно не погибнет, пока живы люди. А страны и цивилизации погибают, и это стоит помнить, мне кажется.

«НАША УЛИЦА» №107 (10) октябрь 2008
http://nashaulitsa.narod.ru/Dan.html
http://nashaulitsa.narod.ru/dan-nemo.htm

………………….
Мне, наверное, следует подчеркнуть: хотя в вещи многое взято из биографии автора, это не мемуары, повесть не претендует на точность. Настроение и мой сегодняшний взгляд на события почти 50-летней давности, наверное передает.

………………….
Каждое утро, подхожу с другой стороны к дому — и вижу — сидит, ждет. Услышит меня, увидит — радуется, бежит… Но не меня ждал, знаю.

…………………
заночевавшая на оконной решетке.

………………

///////////
и мир скомкается, как на бумажке нарисованный…

……………………………………..
У меня что-то заныло в животе — долго и тупо. Где-то в глубине, и в спину отдает. Никогда не думал, что живот такой глубокий, до позвоночника доходит. Раньше у меня не было живота — это было место, которым я сгибался, если надо грудь приблизить к ногам. Я мог бы поспорить, что там ничего нет, кроме мышцы, стягивающей тело в клубок. И, конечно, позвоночника, но это уже не живот, а спина — он сзади, как упругий стержень, тело на него нанизано, как шашлык на шампур. Сравнение не очень хорошее, но думаю, что людоед обрадовался бы ему. А мне нечего радоваться — теперь у меня есть живот. Когда много имущества — глаза разбегаются. Я думал — пройдет, не было и не будет. А он еще сильней… Не обращай внимания — обидится и замолчит. Или засни — проснешься другим человеком и все забудешь… Засыпаю — просыпаюсь, а он все тут. Отстегнуть бы его, как краб отстегивает больную ногу — и бежать. Или вывернуть наружу — выкинуть, как может морская звезда… Я хожу и смотрю в себя, жду новых неприятностей. И мысль больше не летает передо мной, а переехала в живот, как у нас любят говорить, получила новую прописку. А что?… вот и живет там…
Прихожу к приятелю, он говорит: «У меня давно живот. Ты вот что попробуй — есть не давай ему, авось сдохнет. Только воду пей.»
Я перестал есть — и живот затих, что-то выжидает. Заснул я, проснулся — нет живота. Поел — болит, но уже потише, послабей… Потом еще тише стал, и еще… и все-таки остался…
Теперь я знаю — в нем много всего, кипит сложная жизнь, и всегда может что-то испортиться. Все каким-то чудом работает, просто чудом. Кипит, крутится, варится, движется, все само за себя решает, а я тут при чем?… Никто меня ни о чем не спрашивает, делают, что хотят. Это спятить можно, никаких у меня прав нет, ни остановить, ни исправить не могу, не вижу, не понимаю… Я сам у себя в гостях. Заняты все — вот-вот попросят. А идти-то куда…