Рубрика: Uncategorized

////////////////////
Кроме левой красавицы (20-ые годы, наше время). Она — моя бабушка, вернее, сводная младшая сестра моей бабки, матери моей матери. Женя Выгодская. Блокадница. Голодала, тушила зажигалки на крыше… После блокады у нее внезапно вытек глаз, говорили, от лебеды. Ее внучка Карина Дардык живет в США, пишет рассказы.
А эти две старушки — 19 век, только догадываюсь, кто это…

………………….
(из старого рассказика)
… душа времени не знает, но она — отягощена. Живем еще, живем, стараемся казаться бесстрашными, трогаем безбоязненно, шумим, рассуждаем… уходим с мертвым сердцем… ничего, ничего, потерпи, пройдет… Тоска нарастает, недоумение усиливается — и это все?.. Где пробежал, проскакал, не заметил?.. Ветер в лицо, скорость, размах, сила — все могу, вынесу, все стерплю…
Утром очнешься, подойдешь к зеркалу:
— А, это ты… Ну, что нам осталось…

……………
На сегодня всё, и так уж перегрузил Вас, разбираю записи для книжки «Кукисы-2» и сюда понемногу…
УДАЧИ! До завтра!

//////////////////
Нет, я вовсе не пытался так «вживить» фигурку в рисунок, чтобы зрителя обмануть. Пиксели-то все позволяют, но незачем было. Попытка найти меру в совмещении разных способов изображения? И все-таки показать, что все изображения едины в главном и с реальностью слиты, мы эту реальность теми же глазами воспринимаем, через формы, цвет и свет?
Мудрости «задним числом». Просто — хотелось, хотелось… а потом и кончилось хотение… (смайл!)

////////////////////////////

Для художника, или в общем смысле артиста, завидовать самому себе куда страшней, чем другому. Миша Рогинский говорил «Художнику не должно быть дела до другого художника». Конечно, о картинах речь, о живописи чужой.
Наверное, до самого себя тоже не должно быть дела. Того, каким раньше был.
Мудро было бы признать непрерывность жизни личности… Справедливость присвоения прошлого себя. Но не всегда легко, иногда страшновато…
Тут я не знаю, стоит ли смеяться.

//////////////////////
Писатель-экстраверт, когда про маму-папу пишет, он всё про них — описывает, разные случаи из жизни… Врет-не врет — другое дело, писатель должен врать, хотя бы чуть-чуть, иначе не получится. Ну, преувеличивать, заострять, если культурно…
А писатель-интроверт, если про маму-папу… он все про себя да про себя… Как они в нем отложились, борются, мирятся и все такое. И тут уж так врет, так врет, как только о себе можно врать, и ничего с этим не поделаешь…

«старик и коты» — невозможно написать, просто сил никаких, противно! Икота. Никаким содержанием не оправдаться.
А «старик и его коты» — можно, но тоже невозможно — чертовски длинно!
Вот и крутись…
………
Наверное, важно на чем-то остановиться все-таки…
Язык не музыка, иногда с огорчением понимаешь. Хотя были огромные мастера, приближающиеся, Гоголь, например. А вообще… писатель больше связан конкретным смыслом, повязан землей… а музыка парит, может о главном говорить, земли не касаясь.
Многим писателям наплевать, они все о смысле, на звук не реагируют. Я ДЛЯ СЕБЯ понял одно(широко известное, наверное) правило: то, что легко вслух произносится, легко и читается. Многие писатели или выпендриваются, пишут «модно», «современно», или у них в голове спотыкливо, мутно, или им кто-то внушил, что надо умнО… Как «наукообразие» в диссертациях — скрывает беспомощность.

………………
Когда картинки в разных странах… Я насчитал 19 стран, несколько сот живых лиц… Никогда я там не буду, уже ясно. Они мои глаза, и часть меня. Я их всех люблю, пусть одни лучше, другие хуже. Они далеко, им всю жизнь теперь самим жить. Название, фамилия — ничего не говорят. Им с клеймом «н.х.» жить. Мне лично наплевать, а перед ними — тяжело, им трудно будет. Это как котенка отдаешь в чужой дом, делать нечего, приходится, и ему там — может быть! лучше будет!
Поглажу на прощанье, и говорю про себя, чтоб новые хозяева не слышали — «прости меня…»
Потому что решать чужую судьбу — страшно.

…………
Что делает человек, когда забывает названия предметов, имена, события?.. Пытается описать их, не так ли? Также поступает художник, лишенный слов. Живописными методами говорит о вещи, и часто глубже, интересней, чем можно сделать словами. Вот если б так всегда поступал писатель… — не называл вещи, чувства, желания, а показывал их нам! Нужны слова? — да, но по-другому, не через названия, а свойства! Но тогда он не сможет умно рассуждать, философствовать… Ну, и хорошо! Больше одной хорошей мысли в год не рождается, и то достижение, остальное — банальность. И зато придется так описывать, ТАК — чтобы читатель увидел, услышал… Ведь такие писатели были, хотя их исчезающее меньшинство… Но все равно уже никто не может сказать — невозможно! Вот как в науке — был Ньютон, и никуда ученому не деться, приходится признать свой истинный размер.

……………

…………
Вывешивал и вспомнил. Кстати, картинка уже была, заново сфотографировал.
Так вот, вспомнил… К моей картинке, не относится!
Видел как-то репродукцию картинки Руссо. Не очень его люблю, но с уважением отношусь. Он жестковат на мой вкус, а я Пиросмани люблю. Значит, Руссо, да… Там была красная крыша, помню, и очень очень красная она! Такая, что просто — не может быть! режет картинку! И вот была радость, когда увидел подлинник на выставке, кажется, Москва-Париж, там крыша — КАК НАДО! Ну, не мог Руссо, просто не мог промахнуться. Я был рад, что так и оказалось.

……………………
Нет, нельзя сказать, что пропал его интерес к делу, но рядом с интересом поселилось равнодушие, и даже отчаяние: никчемная жизнь грозила ему из темного угла, а он больше всего боялся пустой жизни. Оттого ему часто становилось тошно, душно, в тридцать пять он не мог смириться с тем, что оказался обычным человеком. Он раскрывал журнал и видел: модные пиджаки удаляются, шикарный английский рокот уже за углом… «сделано, сделано» звенели ему колокольчики по утрам, но и это его все меньше волновало — «пусть… надоело бежать по общей дорожке…» Но позволить себе остаться на обочине, ни с чем… как Аркадий, которого выкинули за борт жизни? Самому?.. Ему не простила бы мать, и Мартин, конечно, тоже.
Как-то они основательно надрались с Аркадием… Ну, можно ли было представить в начале! Старик, захмелев, завел свою любимую песню:
— Мы вольные птицы, пора, брат, пора
— Туда где, туда где, туда где, туда
— Когда где, когда где, когда где, когда
— Всегда где, всегда где, всегда где, всегда
…………………………………
— А не надоела ли тебе моя рожа? — Марк сам себе надоел.
— Не-е, ты мне кое-кого напоминаешь… Я тоже был идиот.
— Я сам себе надоел, понимаешь?.. Устал от себя.
— Ты еще молодой, нельзя так говорить, дело-то интересное у тебя.
— Дело-то, конечно, ничего… Я сам себе не интересен стал.
— Главное — живи, тогда все еще можно починить.
В тот вечер у них была «шрапнель» — солдатская каша, банка отличного майонеза и много хлеба. Старик всегда беспокоился — «хватит ли хлеба?» Его хватило, и до глубокой ночи они, спотыкаясь, вели сердечный разговор. Вышли на балкончик, что повис над оврагом. Звезды лупили с высоты бешеным светом. «Бывает осенью, — сказал старик, — а луны, этой плутовки, не надо». Он свет луны считал зловещим, в лунные ночи стонал, кряхтел, вставал раз двадцать, жадно сосал носик чайника, сплевывая заваренную траву.
Марк, как пришел к себе, лег, так все перед ним поплыло; он устроил голову повыше и в такой позе исчез. Очнулся поздно, идти некуда, на душе пусто. Лежал и думал, что же происходит с ним, почему его стройные планы рассыпаются, жизнь сворачивает на обочину, а из него самого прет что-то непредвиденное, непредсказуемое — он начинает ненавидеть день, ясность — и самого себя.

……………………………….

………………
Время от времени приходит в дом, живет месяц, два, иногда всю зиму… потом уходит. Устраивается всегда на одном и том же месте, на картонке на батарее. Она еле теплая, но для Мистрали лучшее место. Меня старается не замечать. Я не настаиваю, наверное, так ей легче приходить и уходить. Когда-то я притащил двух котят, они замерзали. Брат и сестра, Мистраль и Максимка.
Максимки давно нет, погиб под машиной, а Мистраль жива, ей восемь лет. После смерти брата она всегда одна.
…………..
Выжили вдвоем без матери, жили в подвале. Мистраль спасала Максимку, таскала за собой. Он был веселый дурачок, а она сильная и умная, от рождения такая. Умела находить места, где потеплей, и они спасались. Я не мог их взять, некуда было! Однажды зимой подвал, где они жили, залило водой на метр, и они жили на подоконнике. Я пристроил их под лестницей, но как вода спала, они исчезли, ушли обратно. Зима была страшной, ненавижу всю жизнь, саван, из холода с темнотой соткан… Всегда хотел в теплых краях жить, так и не получилось…
Я искал их каждый день, находил, кормил… Однажды не было и не было. Долго искал, наконец, нашел под балконом первого этажа, в узкой щели. Сидели, прижавшись друг к другу, замерзали. У Мистрали уже не было сил спасать брата и себя. Я схватил их, утащил в свое временное пристанище, кое-как устроил. Я тогда разводился, жил, где придется, должен был оставить это место. Но удалось протянуть до весны. А как стало потеплей, они исчезли, Мистраль не доверяла никому… Летом я видел их около оврага, им было хорошо вдвоем. А осенью Максимка погиб на дороге, которую хотел взорвать Гена, бомж, да так и не сумел, взорвал себя. (Об этом написано в повести «Последний дом»)
Псоле смерти брата Мистраль исчезла. Через год я встретил ее, взрослую кошку, узнал, конечно, и она меня узнала. Тогда у меня уже было постоянное жилье, и я притащил ее домой. Она поела, отдохнула, но остаться не захотела, ушла. Но с тех пор стала приходить, раза два в неделю приходила, поест и уйдет. Ни с кем из кошек и котов не общалась, а людей обходила далеко.
Годы прошли, она так и живет. Придет, поест, отдохнет — и обратно на волю.
А в эту зиму, видимо, устала — пришла и пока живет у меня.

///////////////////////

А после огорода, вечерами, мы с Феликсом смотрели на закат. Солнце садилось слева, и, чтобы увидеть его, мы выходили на балкон. Феликс сидел у меня на плече, и мы смотрели на медный шар, который по мере приближения к земле менял свою форму. Наконец они касались друг друга, и постепенно огромная тревожная темная земля поглощала маленькое бездумное светило… золотые и красные лучи кидались во вес стороны, то высвечивали какое-то мертвое окно, и оно вспыхивало на миг, то дерево вспыхивало, горело и сгорало съеживалось и темнело… то какое-то ничтожное стеклышко или обломок нужного прежде, а сейчас забытого и заброшенного предмета загорался с поразительной силой — жил и горел мгновение и умирал… Момент, в сущности, трагический. с которым ни одна трагедия не сравнится, если б мы не были так защищены верой — оно, это же солнце, скоро всплывет из-под земли, появится — и будет завтра…

Но чаще мы не выходили на балкон, а сидели в кухне и видели закат по отражению в стекле распахнутого окна — и окно освещало наши задумчивые лица: мое — бледное и морщинистое, и черное треугольное лицо кота, сидящего на столе… Исчезало солнце, и наступал краткий миг тишины и сосредоточенности, сумрак бесшумно мчался к нам огромными скачками, завоевывая притихшее пространство… еще тлели кое-где красные огоньки, еще светились верхушки деревьев и крыши домов… но то, что должно произойти, уже произошло — день сменился ночью… Скоро станет прохладно, мы прикроем окно, перейдем в комнату, я сяду в кресло, зажгу свет, возьму книгу, Феликс скажет “м-р-р-р” и прыгнет на колени, устроится привычными движениями…— и, не думая о прошлом и будущем, согревая друг друга своим теплом, мы помчимся куда-то вместе с темной разоренной землей… живы еще, живы, живы…

……………….
НЕ К КАРТИНКЕ.
Сделать что-то приличное — только часть дела, ведь и случайно намахать можно. А вот заметить, что СДЕЛАНО, и ЧТО сделано, на это уходят и силы и время, ага!.. А зачем, если УЖЕ сделано? Так продолжения не будет, а из хорошего хотелось бы продолжения… На этом и горим, без тепла и дыма 🙂

С именами путаница бывает. У меня жили две враждующие кошки – Зося и Алиса. Зося недавно умерла. За три месяца до смерти родила котенка, одного, тоже черного, но с белыми пятнышками. Я назвал его Тайсон, он лихо дрался, крепкий быстрый удар, левый крюк. Дикость передается, Зося была диковатой, и Тайсон тоже. Дрался молча и неожиданно. И кусался молниеносно, такого раньше у котов не видел. Потом Тайсон стал ко мне добрей, лапами бил, но не так колюче, даже красиво, и я назвал его Матисс, тот умел размахивать лапами, рисовал чистые линии, загляденье, но, в сущности чепуха, ставишь двадцать листов, и маши, и что-то удается, щегольство, ни души, ни тепла… Значит, стал сын Зоси Матиссом, и звук свистящий есть, и неплохо у него складывалось. Но кусался невозможно, такой скорости ни у кого, только у крокодила. И я решил, Матисс слишком гладко, назвал-переназвал — Покусай. А потом решил, что обидно, и педагогически неверно, и переименовал в Хокусая, тем более, что художник замечательный. И кот у меня Хокусай теперь.
А у Алисы было три котенка, два умерли, особая история, Тося и Серая шейка, забыть их не могу, красавицы обе и умные девки, но вот росли плохо, что-то с рождения не так, наверное, инфекцию мать из подвала притащила… А третий крупный, белый, с серыми боками, темными шашечками на сером, настоящие квадратики. Я назвал его Клетчатым. Под хвост не заглядывал, люблю отгадывать пол по выражению лица, и редко ошибаюсь. Был уверен, что Клетчатый – натуральный кот. Но он рос, и вырос кошкой, пришлось признать ошибку. Надо было лучше назвать. Я назвал ее – Гюльчатай, в ней что-то восточное в поведении и взглядах. У меня была знакомая, похожая, не кошка, но почти.
Так у меня живут они – Хокусай и Гюльчатай, очень дружат. Недавно приходила посторонняя кошка, Серая. Я ее давно знаю, живет в подвале. Там много кошек, но Серая меня особенно признала, провожает, когда ухожу. Иду по тропинке от дома, и жду, сейчас выбежит из темноты… Доведет до девятого дома, и вернется к себе. Наверх в мастерскую не ходила, а недавно явилась. Хокусай заинтересовался, а Гюльчатай ее возненавидела, начала гонять по комнате, и выгнала в форточку. Хокусай не дает свою Гюльчатай трогать. Сидят у меня на коленях, но если поглажу Гюльчатай, он сразу бьет меня лапой, и всерьез. И кусается как крокодил.

//////////////
Одна фигурка из пластилина, другая из пластика со стальным штопором вместо хвоста.

……….
Наука не может доказать, что следующее лето будет обязательно. Мы в это верим, так до сих пор всегда было. Вера в постоянство, «нековарство» мира, природы, жизни. Нет доказательств, дающих основание сомневаться, что солнце снова взойдет. Но весь багаж науки, накопленный за века, говорит, что можем надеяться 🙂
Эта вера кажется мне куда интересней и теплей, чем любая религия, вера в сверхъестественные вещи.

…….
Мифическая личность, корабельный плотник на пенсии и художник-примитивист.
http://www.periscope.ru/bors2/put1_4.jpg
http://www.periscope.ru/gallery/bors2/index.htm
Мне не раз писали: «Вы вроде художник ничего,(кстати, попробуйте перевести на англ!) но дед Борсук лучше».
Я всегда соглашался, лучше Афанасия Борсука мне не стать
Не скажу, что это приятно, но все-таки лучше, когда сравнивают меня со мной, чем с другими.

////////////////////////////

Юрий Александрович Кувалдин напечатал мой небольшой текстик в журнале «Наша улица». Пусть рассказ. Я плохо разбираюсь в формах, ему видней.
http://nashaulitsa.narod.ru/dan.htm
Называется «Про гусеницу».
Он об одной встрече.
Я не мистик. Потому что верю в случай. В то, что мы барахтаемся в огромном мире, среди бешеных случайностей. Которые от нас не зависят, мчатся и бушуют сами собой. Сами с собой борются, мирятся, ведут разговоры на языке света и крайних температур. А я на краю вихря, на чёрта здесь, что высиживаю?..
Возможен и другой подход. Если считать или верить, что сидишь на острие генетического древа, рода своего. Впаян в историю социальной среды, ее частица. Тоже понятно, ведь я люблю, привык к земле, языку, к людям, окружающим… с их историей, ментальностью, это она постороннему — чужая, может даже дикой кажется… Когда-то читал — и не понимал, даже возмущался! строчками Осипа Эмильевича — «я от жизни смертельно устал, ничего от нее не приемлю, но люблю мою бедную землю… потому что другой не видал…» Последние слова ставили в тупик. А теперь понимаю их печальную ясность. Конечно, кинь меня вырасти в любой среде, на любой земле, я бы и там ЛЮБИЛ — то был бы мой язык, моя земля, понятные мне люди… а как же иначе! Любовь по большому счету — УКОРЕНЕННОСТЬ, ВРАСТАНИЕ: среда и жизнь становятся материалом личности, внедряются в позвоночник…
Еще подход, еще глобальней — я частица живой жизни в бесконечном организованном хаосе, который несется, сам не зная куда, вращается сам собой, ни с кем разговаривает, ругается…
Подход от мироощущения зависит, насколько чувствуем себя отдельной единицей жизни, или верим в свое врастание, укорененность. Сегодня одно ощущение, завтра другое. Растворение не приносит удовлетворения, только временное успокоение. Но и обострение личности — бритва в кармане…

ВСЕ ЭТО НЕ ИМЕЕТ отношения к рассказу, который напечатал Юрий Александрович Кувалдин.
Если меня спросят — «вы это всерьез?», то отвечу утвердительно. Просто кивну — чем? — головой. Чем же еще?.. Ну и скука… Скажешь — «кивну», и тут же все знают наперед — «головой! головой!..» Оттого писать не хочется, «уж редко рукою окурок держу» (палиндром Б.Гольдштейна, а то еще скажут — плагиат…)
Нет, лучше махну… рукой — думайте, что хотите…

………………..

Есть внутренние препятствия, через которые перейти, маленько отодвинуть границы и барьеры куда сложней, чем, к примеру,(при всем уважении) — добиться «свободы, равенства и братства», пойду-поеду куда хочу, скажу чего хочу и прочее. То, что называют «способностями» или даже «талантом» не бесконечно высоким забором ограниченная область. Между обычными-привычными, легко понятными уму, уху и глазу строчками, картинками, звуками… интересами, влечениями, пристрастиями… возможностями, что ли(понятно, как случилось-получилось) — и высокими достижениями талантов… между ними темноватая вязкая топкая местность, продвижение по которой — возможно!.. но требует приложения всех имеющихся сил, обострения, затачивания всего, что есть, чтобы — туда! где… нет, не свободно, а мучаясь и преодолевая, живут и работают мастера. И только в самой серединке — область недостижимого, там легко, весело, играючи, но — иногда, по непонятным самим причинам и внутренним толчкам могут оказываться некоторые из местных жителей… Или вдруг — даже рядом живущие, мимо проходящие… Посчастливится. Возьмет да напишет — «одинок месяц плыл, зыбился в тумане…»

…………
довольно сильно поврежденный.

…………..

……….
Название само выскочило, комп запомнил, значит, уже было. Но давно. Мышкой сделанные вещи. В принципе, значения не имеет, как и чем сделано. Собаке надо! Одеваешься кое-как, выходишь на снег, в ночную пустоту. Завидуешь псу, у которого ни щелочки на шее, в которую бы задувал проклятый ледяной ветер с Мурмана…