Автор: DM

//////////////////////////////////////////////////

ЧАСТИЦА СОМНЕНИЯ

Зоопарк был явно антисоветским учреждением. Входишь, и тут же скрываешься в другом особом мире, уже не наш поступок. Ходишь, удивляешься — живут сами по себе, свои заботы, огорчения… Никто не может волку приказать, бегай так, а не иначе! Странная свобода в центре города, в котором никакой свободы. Пусть она за решетками, все равно. Здесь чувствуешь, отпуск получил от человечьей жизни. Нам странно было, что кто-то по-другому живет. Все время вокруг люди, люди, и кажется, другой жизни на свете быть не может. Оказывается, по-другому можно жить…

Каждый раз один — два зверя останавливали меня. Как-то я заметил волка. Я много раз видел их, волков, я сам по себе, и они — за железными прутьями. А теперь смотрю — один зверь, вдруг он появился передо мной. Вернее, это я появился перед ним. Он бегал, легко и рассеянно переступая большими лапами, а я стоял, как подчиненный, вызванный начальником на разговор. Он поглядывал на меня — иногда, как на предмет, не стоящий внимания, и шел на новый круг. Его влекла смутная жажда движения, которая и меня заставила выйти из дома, придти сюда, хотя совершенно незачем было выходить, приходить…

Я ждал. Он неожиданно остановился, бросился на пол, вытянул лапы, и замер. Он лежал ко мне спиной. Теперь он успокоился. Как ему удалось?.. Я смотрел на сухие серые подушечки его лап. Похоже, разговора не будет… Он отбросил все, что его бесило — решетки эти, постоянное стрекотание, писклявое — наши голоса, и забылся. В его позе высокомерие. Он равнодушен ко мне — до высокомерия. Я не интересен ему. Что сделать, чтобы привлечь его внимание? Ничего я не могу сделать… Волк заснул. Мерно колышется лохматый бок, дергаются лапы — он продолжает свой бег там, где ему лучше бежалось. За высоким забором остался город, смотрят в окна люди, и видят — спит волк, а рядом стоит человек, как будто тоже заснул, стоя. Это я там стоял.

Потом я нашел еще одного зверя, из другой стихии. Морского льва. Он носился по короткому бассейну, и вода, как в миске, раскачивалась сразу вся, грозила выплеснуться через край. Он нырял и огромной черной тенью пролетал от одной стенки к другой, круто поворачивал в серой упругой толще, стремительно скользил обратно, и совсем рядом со мной высовывал морду, радостно тряс усами. Потом, совсем другой, неуклюжей тушей выполз на берег, шлепнулся на бетонную плиту. Вода долго раскачивалась еще, и успокаивалась…

Большая загадка в этих звериных движениях — в них свобода. Даже за прочными решетками. Я иду, растерянный, совсем не готов выйти наружу, к людям и машинам, построившим мир по другому принципу…

Но и здесь мне скоро становится не по себе. Мне кажется, местные жители не одобряют мою тонкую кожу, и разные повадки… Молчаливое неодобрение давит, и я спешу к выходу, стараясь сохранить независимость в походке, подавляя желание идти быстрей, и оттого двигаюсь жалким скованным шагом, за который себя презираю…

За моей спиной снова бегает волк, носится, расплескивая воду, морской лев…

Осторожно иду по улице, чтобы не мешать движению машин. Деревья вытянулись в пыльные ряды, торчат из железных решеток… Наконец, дом – подъезд, лифт… Забираюсь в клетку и смотрю, как за частой сеткой проплывают этажи…

Ушел, убежал, но разрушительная работа налицо, частица сомнения поселилась — можно, оказывается, жить по-другому… Или самые дикие африканские племена — ничего о нас не знают!.. А мы им свободу строим столько лет…

В общем, явно антисоветские были наблюдения. Причем в скрытом виде, что опасней, чем книги Авторханова, например. Там прошлое или теория, а здесь — живут и не тужат, ограждены от нас на законных основаниях…

Пришла долгожданная свобода, и что? Оказалось, она на зоопарковскую сильно смахивает – бегай быстрей, еду отнимай у слабых, рычи… чем громче, тем лучше, и дерись, сколько душе угодно.

///////////////////////////////////////
Николай Егорыч, бомж-философ, Диоген по призванию. «Перестройка» дала человеку свободу жить как хочет, на свежем воздухе летом, на теплых трубах — зимой… К несчастью, сохранил призрачное но право на кусок жилья под крышей, на пару метров пола, за что и был убит, и выброшен на помойку.

/////////////////////////////////////////////

СМЕРТЬ ГАРИКА

Худо-бедно события следовали одно за другим, жизнь текла в нужном русле. И вдруг нарушается это понятное движение — печальный факт пробивает защитную оболочку, за ней просвечивает хаос, ужас случайных событий и многое другое. Погиб Гарик.
Ясности в этой истории не было и нет; несмотря на факты, существует несколько версий события. Факты упрямая вещь, но довольно дырявая, между ними многое умещается.
Однажды ночью Гарик очнулся в темной кухне. Он сидел, уткнувшись отечными щеками в скользкую клеенку. Сознание возвращалось постепенно, и еще окончательно не поняв, где находится, он увидел перед собой решение — простое и очевидное — вопроса, который давно считался неразрешимым. Вот так, взял да увидел! За что этому алкашу, пусть несчастному, а Аркадию — ничего? а Марку раз в месяц по чайной ложке! Господи, какая несправедливость… Гарик тут же исчез, только щелкнул стальными зубьями непобедимый Фаинин замок.
Фаина проснулась в пять часов и пошла тушить свет на кухне. Лампа пылает, Гарика нет… обычное дело. Но на этот раз сердце почему-то екнуло у ней, то ли насторожили следы поспешного бегства, то ли вспомнила… Пусть смешной, бессильный, жалкий, но лежали ведь между ними тысячи ночей, слезы ребенка…
Она оделась, вызвала двух штейновских молодцов, через десять минут собрались у пролома, и пошли. В коридорах пустыня, на тонком шнуре болтается неутомимый ночник, жалобно звякает колокольчик — сторож обходит доступную ему часть здания… Фаина впереди, за ней молодцы, они крадутся к дверям комнаты, где когда-то лежал на полу, мечтал об утепленном гробе Гарик. Фаина привычным глазом прильнула к замочной скважине, слышит негромкое гудение. О мощности прибора Гарика ходили легенды…
Приоткрыли дверь, проскользнули — за пультом фигурка. — Гарик, — во весь свой властный голос сказала Фаина, — «я же говорила, не до утра…»
Но что-то неладное творится с Гариком: молчит, не дергается, не трясет плечом, не насвистывает соловьем — даже не обернулся на призыв!
— Гарик… — рыдающим голосом молвила Фаина. Не отзывается.
— Прибор, слава Штейну, на месте… — оглядев могучие контуры, сказал один из молодцов, — не успели, сволочи… — он сплюнул, демонстрируя пренебрежение к могущественным грабителям.
Фаина тронула фигуру за плечо. Упала тюбетеечка, подарок Штейна, под тяжестью руки опустились в кресло одежды, легли угловатой кучкой. Нет Гарика. Но что это?! Один из молодцов, потеряв дар речи, указывал на магнит. Обнажен от оболочек, направлен на кресло зияющими полюсами!..
Нетрудно догадаться, что произошло — гигантский беззвучный всплеск, отделение биополя от телесной субстанции, мгновенный разрыв опостылевших связей, обязанностей, любовей… Бедный Гарик! Несчастный случай? Рискованный эксперимент, девять мгновений одной трагической ночи?..

Когда начала отрываться, со скрежетом и хрустом, душа от тела, Гарик все чувствовал. Это напомнило ему детство — удаление молочного зуба, шипение заморозки, неуклюжесть языка и бесчувствие губ, и со страхом ожидание, когда же в одной точке проснется, прорежется сквозь тупость живая боль. Так и произошло, и одновременно с болью прорезался в полном мраке ослепительный свет. Гигантский магнит, не заметив ушедшей ввысь маленькой тени, всосал в себя, распылил между полюсами и выплюнул в космос множество частиц, остатки студневидной и хрящевидной субстанций, составляющих наше тело. Они тут же слиплись, смерзлись, и пошли кружить над землей, пока раскаленные от трения о воздух, не упадут обратно, как чуждая нам пыль.
То, что промелькнуло, недоступное ухищрениям науки, граммов тридцать, говорят знатоки, — это нечто уже знало, что впереди: никаких тебе садов, фиников-пряников! Но и вечных пожарищ, сальных сковородок тоже не будет. И переговоров со всеведущим дедушкой не предвидится. Предстояло понятное дело — великий счет. Пусть себе мечтают восточные провидцы о переселениях, новосельях — ничуть это не лучше, чем раскаяния и последующие подарки… или рогатые твари с их кровожадными замашками. Нет, нет, ему предстояло то, что он хорошо знал и понимал, чувствовал и умел, ведь непонятным и чуждым нас, может, испугаешь, но не проймешь.
Он пройдет по всем маршрутам своей судьбы, толкнется во все двери, дворы и закоулки, мимо которых, ничтоже сумняшеся, пробежал, протрусил по своему якобы единственному пути. И на каждом повороте, на каждой развилке он испытает, один за другим, все пути и возможности, все ходы до самого конца. Бесплотной тенью будет кружить, проходя по новым и новым путям, каждый раз удивляясь своей глупости, ничтожеству, своему постоянному «авось»… И после многомиллионного повторения ему откроются все начала, возможности, концы — он постигнет полное пространство своей жизни.
Фаина… Душа его предвидела, как будет упорно ускользать, увертываться, уходить в самые бессмысленные ходы и тупики, обсасывать мелочи — отдалять всеми силами тот момент, когда встанет перед ней яркий июньский денек, Фаина на траве, прелести напоказ… Она обиженно, настойчиво — «когда, когда?..» Когда поженимся, уедем от отеческого всезнайства и душной опеки — когда?.. И не было бы ни того ребенка, малютки с отвислым животиком, ни шестиметровой халупы, ни постоянных угрызений — только сказал бы решительно и твердо -«расстанемся!» Нет, ему неловко перед ее напором, она знала, чего хотела — всегда, и это всегда удивляло его. Он никогда не шел по прямой, уступал локтям, часто не знал, чего хочет — ему было все равно… Все, кроме науки! Он не может ей отказать, что-то лепечет, обещает… Домашний мальчик, считал, что если переспал, то и обязан, заключен, мол, негласный договор, свершилось таинство, люди породнились… Воспитание, книги, неуемный романтизм… «Не обеляй себя, не обеляй — ты ее хотел, оттого и кривил душой, обманывал, думал — пусть приземленная, грубая, простая, коварная, злая… но такая сладкая… Пусть будет рядом, а я тем временем к вершинам — прыг-скок!..»
И это тоже было неправдой, вернее, только одной из плоскостей пространства, по которому ему ползти и ползти теперь. Надолго хватит, на миллионы лет. Поймешь, что в тебе самом и рай, и ад.

……………………………..

Познай самого себя и следуй своей природе — советуют мудрецы, но, как говорит один мой приятель, совсем не все так просто. В природе нашей заложены странные привязанности, может быть, наследие давних времен, когда люди были свободными животными, и могли следовать своим инстинктам. Сначала мы обманываем себя, навязываем себе идеалы красоты и хорошего поведения, и нам их навязывают, а как же… а потом наши собственные привязанности начинают понемногу выползать… Встреча с ними может причинить серьезные огорчения, ну, уж недоумение во всяком случае, как натуралисту, который всю жизнь изучал тигра в кабинете, и вдруг обнаружил его в двух метрах от себя… Это была бы интересная встреча, они оба удивились бы, но натуралист больше, потому что свое представление имел…

Я не шучу, это вещи, из-за которых разбиваются жизни людей. Так один мой знакомый, интеллигентный и тонкий человек, к ужасу своему обнаружил, что его привлекают женщины типа продавщицы Маши из институтского буфета, могучего сложения женщины с громким голосом. Он стал искать встреч с этой Машей, однажды даже проводил ее домой, и ждал под окнами несколько раз, а Маша в это время выпивала со своим приятелем, шофером Митей, они смотрели в окно и смеялись над бедным хлюпиком. Митя не стал приятеля бить, а просто сказал: — Ну, куда ты лезешь?.. После Маши были и другие увлечения, и все они кончались ничем. Интеллигентные изящные женщины ему не нравились, хотя поговорить с ними он любил. Что будет дальше с ним — не знаю. Сумеет ли он побороть себя и поступить разумно, или, наконец, найдет свою Машу…
Одна знакомая, культурная женщина лет тридцати с лишним, обожает очень молодых мальчиков, а они на нее не смотрят. С одним, правда, она сошлась, но он оказался дураком и негодяем сразу, и сбежал, прихватив дорогое кольцо и браслет. Она понемногу стареет, но увлечению своему верна… Один приятель признался мне, что ему пришлось расстаться с очаровательной женщиной, умницей и кандидатом наук, только потому что у нее тонкие кривоватые ноги, поросшие волосами. Ему все в ней нравилось — и характер, и походка, и грудь, и бедра… но что об этом говорить — она его любила, и он хотел ее полюбить, а ноги — они все и решили. Теперь он женился на женщине с отличной фигурой, у нее великолепные ноги, полные в икрах, стройные в щиколотке, кожа нежная и гладкая… но она жуткая стерва, грызет его каждый день… А он без нее жить не может, страдает, и счастлив без ума, и чем это кончится — не знаю…
Одной нашей знакомой страшно нравятся мужественные блондины с лицами викингов. Первый викинг бросил ее, ушел к другой. Второй был копией первого и просто обманул ее — сказал, что не женат и долго морочил голову; наконец, она рассталась с ним — и тут же появился третий, не менее мужественный. Он оказался ничтожной личностью, мелким тираном с больным самолюбием — и они расстались через год… Одна женщина говорила мне, что может полюбить мужчину в один момент, если он красиво и умно говорит. И действительно, все ее романы были с мужчинами удивительно интересными, они говорили красиво и увлекательно — один был членом союза писателей, другой — никем, но все равно говорил просто замечательно, а третий говорил лучше всех, но оказался наркоманом и сомнительной личностью, кажется, ему вовсе не нужны были женщины… Все это видно было с первого взгляда, но ведь она не смотрела — она слушала… Есть мужчины, которым нравятся стройные женщины и высокий мелодичный голос, а есть такие, которые сразу напрягаются, когда видят короткие полные ноги и слышат хриплый низкий голос… Потом, если они в состоянии рассуждать, то отделываются легким шоком, сдерживают себя и только провожают глазами, но не всегда так бывает, не всегда… Одна почтенная женщина призналась мне, что у нее слабеют ноги, когда она видит деревенских парней, грубо сколоченных, с крепкими короткими ногами. А ведь она любит своего мужа… Ну и что?.. Природа играет нами, ну, не так уже, конечно, как раньше, но порой напоминает о себе, и тогда мы чувствуем себя неуютно, как будто обнаружили, что сидим на гейзере, и вот-вот произойдет извержение… Вот и познай самого себя…

350-пиксельные миниатюрки — отчет по сегодняшнему сканированию. Более внятные размеры — в ближайшее время в «Иероглифе» и «Фотофилии» (ссылки выше)

……………
Зимний городок
{{вчера делал. Иногда путаю вчера и сегодня, граница приблизительная между 🙂 }}

…………..
Набросок лежащей фигуры

……………………
Вроде бы пейзаж

……………………
Тоже пейзаж, но с небольшой водичкой

………………………..
Сегодня наткнулся на этот кусочек оргалита с ладонь величиной.
…………..
Остальное убрал (цензура). Скучным показалось. Если уж сам себе скучен, то надо меры принимать. Вот и принял. Привет всем!

http://markovich.photophilia.net/d/800-1/2209061ffffff720f.jpg
(около 150 Кб!!!)

……………………

Ну, да — «мы живем, под собой не чуя страны…»
Как ни странно, причины, может, не такие страшные, как тогда, но куда серьезней кажутся. Тогда плыл неглубокий наносной слой, а сейчас глубже поплыло. Ничего вроде страшного, приплывем когда-нибудь в деловитый, оснащенный комфортом усредненный мир. Но все чужое. И согласились было — пора, пора умирать, нет желания долго телепаться в мелкой мутной водичке.
Потом пошел к своим, коты, бомжи, соседи алкаши… В сторону реки жуткий простор, ни звука, ни следа… Еще можно жить, можно… В этом огромном по-своему устроенном мире утонет еще не один Бонапарт… :-))
http://markovich.photophilia.net/d/795-2/dan800.jpg

НАСКВОЗЬ ЛИТЕРАТУРНАЯ ИСТОРИЯ

Я написал рассказ, он начинался так:
«Мне влетела муха в правое ухо, а вылетела из левого. Такие события надолго выбивают из колеи. Если б в нос влетела, а вылетела через рот, я бы понял, есть, говорят, такая щель. А вот через глаз она бы не пролезла, хотя дорога существует, мне сообщили знающие люди…»
Отдал рассказ в журнал, там ахнули, говорят, новое слово в прозе! Обязательно, говорят, напечатаем… в следующем году…
А вот приятель не согласен, — дело серьезное, сходи к врачу, — говорит.
На кой мне врач, когда известность назревает. К тому же, если б не вылетела, а так — инцидент исчерпан. Хотя, конечно, странное дело…
-Да, странное дело, — говорит приятель, но не тот, другой. Он теперь в квартире старого приятеля живет. Тот, кто раньше советовал, умер недавно. Я ходил хоронить.
Пришел за телом в морг, а там странная личность, я давно его знаю.
Мой приятель, который умер, всегда подозревал — с этим типом связана тайна. Обычно он стремительно проходил мимо, в сером костюме, подтянутый, стройный, хотя немало лет, и почему-то насмешливо смотрит на меня. А приятель убежден был, что на него — «кто же он такой, каждый день встречаю…» Так и не успел выяснить, умер внезапной смертью, сердце разорвалось. Теперь проще говорят — инфаркт, но очень обширный, мышца в самом деле пополам.
И я пришел в морг, тело забрать, похоронить.
Смотрю, тот самый тип в углу, в белом коротком халате, рукава засучены, мускулистые руки сложены на груди, тяжелая челюсть… ковбой на расплывчатом российском фоне. Оказывается, вот он кто — патологоанатом. Есть такие врачи, они никого не лечат, и вообще, в клиниках их не видно, среди палат, горшков, вони… Они аристократы смерти. Не слышно, не видно… но стоит только умереть, как тебя везут, к кому? — к нему, к патологоанатому. Там, в тишине, среди пустынных залов, где только костный хруст и скрип, царит этот человек. Врач предполагает — гадает диагноз, пробует лекарства применить, одно, другое, лечит, не лечит… а этот тип располагает, он все раскроет и даст ответ, что было, спасали или гробили — разрежет, посмотрит… Спешки никакой, бояться ему нечего, если шире разрежет, возьмет суровые нитки, кое-как затянет, все равно не очнешься, не завопишь — братцы. что это… Он все тайное сделает явным, и потому его не любят и боятся все другие врачи. Красивый малый в ковбойской шляпе, куртка модная, костюм английской шерсти, ботиночки итальянской мафии… Дьявольская личность, но с притягательным шармом, надо признать. Вот он кто, оказывается. Хорошо, приятель так и не узнал, гулял себе, только удивится иногда — «что за странная фигура, щеголь, лет немало, а держится — не поверишь, что старик…»
А я думаю, это безобразие, что он среди нас ходит — приходите, мол, всегда рад видеть, выясним, что там у вас внутри, что они прозевали, лечащие дураки…
А они, действительно, прозевали, вот приятель и помер во цвете лет. Два года мурыжили, воспаление у тебя легких, говорят, хронический процесс. Оказалось, рак. Сначала медленно и незаметно, а потом за три недели свернулся. Я зашел в палату — где он, спрашиваю?.. Не узнал, серый скелет лежит. Но мы еще поговорили. Хотел его отвлечь:
— Муха, помнишь, влетела? Так ведь не вылетела, ошибся я…
— Странное дело, — он еле слышно говорит, — ты обязательно сходи к врачу, послушай, что скажет.
Последний разговор. А теперь вот пришел, похоронить его надо.
Этот щеголь постоял и куда-то делся, исчез. А что ему, дело сделано, пусть белыми нитками зашито, зато прочными. Он располагает, но не всегда ответ дает.
Похоронили приятеля… Недавно вспоминал его, а заодно про муху вспомнил. Зайду-ка к специалисту, мало ли что… Иногда так заврешься, уже не знаешь, чему верить. Рассказ не история болезни, мог присочинить… Вдруг не вылетела?..
Моего доктора нет, на двери другая фамилия. Вхожу, а там наш ковбой. Наверное, кабинет перепутал, думаю…
— А вот и ты, — он говорит. Обрадовался, похоже, своим считает.
— А где мой врач?..
-Твой помер. А я переквалифицировался, хочу живым помогать.
Я повернулся, и бегом домой.
Не-е-т, этому муху не выдам, пусть еще полетает…

http://markovich.photophilia.net/d/42-1/2087263.jpg

………………………
Лета — котлета… Начинается погружение в холод и темноту. Привет всем, кто на поверхности, а нам в глубину пора :-))

………………..
Тест прошел успешно 🙂 Больших картинок больше не будет.
Эх, шляпа, ведь догадывался, но только во вчерашнем «Моменте истины» услышал, наконец, явственно: наша власть коммунистическая поняла, что большие горизонты себе закрывает и возможности нажиться — своими же соцзапретами. И сменила формацию, оставаясь на ключевых позициях, таким образом прибрала к рукам и то, чем распоряжалась фактически, но формально прав как бы не имела, а теперь стала полным владельцем, по всем правилам рыночной экономики. Ну, это грубо и кратко, но слишком тошнотворно, чтобы углублять и продолжать.

………………………………………..
Уж сли-и-шком велики…
Если хорошая связь, Вам и карты в руки, на
http://markovich.photophilia.net/main.php
ENJOY!

……………………….

……………………….

………………
вариант картины

……………………….

Смешивал зеленое с красным и разным, и удовольствие получал. 1977-1978 гг

……………
1943-й год

…………………..
Этот кот уже был, центральная фигура триптиха (коллекция В.М.Котелкина, Серпухов)

……………..
Мементо мори плюс ин вино веритас, да? Или еще более глубокомысленное что-то?
Забавно, что и в мыслях не было, а только желание построить простой натюрморт. Вот так и приписывают художникам глубокие мотивы 🙂

ФРАГМЕНТИК РОМАНА «Вис виталис»:
…………..
С трудом дождавшись времени, когда занимают места разумные и уважающие себя люди, которые не бегут на работу, сломя голову, как на встречу с любимой, а знают себе цену… Марк никогда не мог понять этих, но привык к их существованию, и знал, что от них порой зависит дело, не в том смысле, как придумать или догадаться, а в том, чтобы дать или взять, позволить или запретить… Итак, он ждал, сколько хватало сил, потом вытер ботинки тряпкой, что валялась у двери, пригладил волосы рукой, и вышел из дома.
И тут же увидел извилистую тропинку, она вела в овраг, исчезала, и появлялась уже на противоположном склоне. Марк шел по плотной скользкой глине, разглядывая обломки богатой научной жизни, вспоминая сокровищницу провинциальной лаборатории — дешевое зеленоватое стекло, единственный резонатор, рухлядь, над ним тряслись…
Пусть восхищается, меня же больше привлекают старые простые вещи, которых здесь тоже было множество — посуда, мебель… Выбрасывая, мы оставляем их беззащитными перед случаем, для которого нет двух одинаковых вещей, Им всем беспроигрышно предсказана непохожесть. Можно было бы приветствовать такое преображение, живописные трещины и патину, мечту эстета… если б случай так часто не превосходил своим напором и жестокостью внутреннюю устойчивость; то же относится к людям — может, испытания и хороши, но под катком все теряет свои черты…

Марк выбрался из оврага и двинулся через поле, холмистую равнину, усеянную теми же обломками, к высокому зданию на краю леса, километрах в двух от оврага. Это и был Институт Жизни. Холмы по пути к нему чередовались со спадами, поле напомнило Марку начертанный уверенной рукой график уравнения. Вот что значит научный взгляд на вещи, мне бы и в голову не пришло искать строгие периоды в вольно расположенных холмах. Эти подъемы и спады скорей напоминают живое дыхание… или музыку?.. Мы часто отворачиваемся от жизни с ее жесткой линейностью причин и следствий, и обращаемся к природе… или языку? — ведь в нем те же свободные вдохи и выдохи, и есть разные пути среди холмов и долин, прихотливость игры, воля случая, возможность неожиданных сочетаний… Конечно, Марк мгновенно поставил бы меня на место, указав на простые законы и периоды, лежащие в основе гармонии, и был бы прав. Уж слишком часто мы растекаемся лужею, не удосужившись рассмотреть за пыльными драпировками простую и жесткую основу… Но я возвращаюсь к своему герою, он на пороге новой жизни.
Марк шел и думал — наконец, он встретит своего Глеба. Наверняка это седой старик, мудрый, все поймет… Перед ним сказочный образ юношеских лет, простота взгляда, решительность и всезнайство той газетной статьи. Он хочет видеть идеал, лишенный сугубо человеческих слабостей. Трудно поверить в гения, который чавкает за едой, потеет, впадает в истерики… Что поделаешь, юность, в своей тяге к совершенству, безжалостна и неблагодарна.
А небо над ним ослепительное, осенние деньки, поле окаймлено сверкающим желтым, за Институтом синий лес, над ним грозные тучи. Кругом тьма, здесь ясно, здесь центр земли, все самое лучшее собрано, славные дела творятся!.. Пусть я не верю, как он, но почему бы не свершиться чьей-то судьбе по сценарию славного индийского фильма, в котором ружье само выстрелит через десять лет и поразит на месте негодяя, а юное и светлое существо добьется блаженства.
Простая мудрость таких сюжетов становится ясней с годами, жажда счастливого конца оказывается сильней любви к истине. О чем мы тогда тоскуем? — чтобы все неплохо кончилось, без больших унижений, боли и душевных мук. Уверяем себя, что заслужили, умеем себя утешить; это не достоинство, а дар нам, чтобы не было так страшно.
…………………….
Вообще, не о том, разве что немного о том, просто намек оказался кстати. Лучше всего, если сам себе намекаешь из прошлого 🙂
Любовь необъяснима, но что-то ведь поддерживает ее. Я имею в виду не любовь к противоположному полу {{(не люблю писать об этом, слишком заинтересованное чувство, мне интересней безответные и бескорыстные мотивы :-))}}, а к тому, если в общих словах, — контексту, в котором существуем, а иногда только в нем и можем полноценно существовать, хотя часто кажется, что можем и так, и не так, и эдак… Потом убеждаемся, что не получается, но уже поздновато разворачиваться, приходится смиряться, привыкать… Хотя, мне говорил один человек, которому я верил, а таких было в жизни два-три, если всерьез… что никогда не поздно, и даже за день до конца… Не знаю, но верю, потому что был заворожен одним-двумя примерами бесстрашия и решимости… То, что встречается редко, все равно возможно — в принципе, и тут же меняет шкалу ценностей.
Если уж о контексте, то три основные вещи бросаются в глаза сегодня, завтра может прибавил бы, но вряд ли вернусь к теме.
Первое — язык. Второе — то, что называют ментальностью окружающих, задние планы, фон мироощущения, с которым взаимодействуешь, ощущаешь, как бы ни был самостоятелен и независим. И третье — климат плюс рельеф. Рельеф местности, оказывается, важен. Именно о рельефах стоило бы поговорить…
Тут важно остановиться, чтобы не портить тему… :-))

///////////////////////////

……………………………………
1943-й год.

……………………………………
Свердловск, 1944г

……………………………………
Тамбов, 1943-й год.

Туся и Масяня не ладят. Тусе восемь лет, худая трехцветка – черный, палевый и яркий розовый на ней цвета, а мордочка — вылитая Нефертити. Но больная – язвенница, нервная, и не может терпеть несправедливости и хамства. А Масяня большая красивого мышиного цвета молодая кошка, ушки круглые, кончики отмерзли в самые холода. Мы ее тогда спасли, крошку, потом оказалось, не совсем крошка, от голода не росла. Быстро выросла — разбойница, глаза желтые, когда злится – косит одним глазом, и веко дергается. Со всеми она неплохо, потому что уступают, а Туська не может уступить. Хотя на многие наскоки не отвечает, рычит и убегает. Но наступает момент, когда ей, вижу, невмоготу. И она, метя по линолеуму хвостом, сгорбив спину подступает к Масяне, и тоненьким голосочком спрашивает – «ты чего???»
Масяня на самом-то деле не всерьез, ей кажется, так интересно погонять старушек!..
А тут видит, старая кошка не шутит, вплотную подступила – ты чего?
А я – ничего… А я просто так… – Масяна отвечает, и боком, боком… спасается. И долго потом сидит в уголке, молчит…
А мы с Туськой сидим. Она не любит, когда гладят по голове, зато разговариваем мордами и носами. Потремся, и понемногу успокаиваемся.
Брось, Туся, я говорю ей, здоровье дороже, а то снова язва откроется… Ну ее, Масяньку, дура она еще…
Да-а, Туся вроде соглашается, но до очередного раза. Снова вспылит… И надежда только на то, что подрастет Масяня, и поймет, что старших уважать надо…

…………………….
Начало 30-х годов.

…………………………………………

НАПРАСНО Я ЭТО СДЕЛАЛ…

Двадцать седьмое, понедельник, минус тринадцать, солнечно, ясно, ветер в морду, что само по себе плохо, зато для нашего окна наоборот. Я шел со вчерашним супом, насквозь овощным, наперед зная, что дохлый номер, им мой суп ни к чему. Люська с Алисой попробуют — из вежливости, Клаус издали понюхает и отойдет, только Костик- беспризорник будет есть с интересом. А Хрюша вчера долго спал, не придет.
Так и было, только с Максом получилась неприятность у меня. Нашел его в мусоре, вместе зашли в подъезд, что большая смелость с его стороны, он тут же под лестницу — обнюхать памятное место и самому оставить след в котовской истории, новички тщеславны и старательны… В это время сверху идут голоса, это самая злая уборщица, с ней мусорщица со своей железной клюкой. Макс их не слышит, замешкался — след оставил, но обнаружил селедочную голову, и, конечно, забыл о своей безопасности и обо мне. Я не мог его там бросить! Он вечно злит меня — не понимает, что хотя я и главный, но не совсем нормальный кот, чем я смогу ему помочь, если вовремя не схвачу за густую шерсть. Ворча, я втиснулся под лестницу, схватил кота за спину. Он тоже заворчал, но стерпел. И я выпрямился.
Напрасно, напрасно я это сделал — надо мной был многотонный незыблемый камень… На миг я забыл, где нахожусь, такой был удар. Потом вспомнил, и с котом в руках, осторожно неся свою голову, поднялся на второй этаж, успев опередить женщин, которые были уже на третьем. Принес кота, и увидел, что лоб крови… А Хрюши так и не было.
Обратно шел кое-как, кружилась голова, я смотрел вниз и видел не дальше следующего шага. И подумал, что так и живу — следующим шагом. В сущности не так уж плохо, важно только помнить, в каком направлении идешь. Иногда я забываю это, но, постояв, всегда вспоминаю. Надо сразу выяснить, утро или вечер, и что в руках, полная кастрюля или пустая. Это просто… Но утешительные мысли чередуются с печальными. Я подумал, что рисую небо, землю, траву, деревья, заборы, окна, ночь, зверей, прогулки с ними по утрам и вечерам — и так мало вижу вокруг себя!.. Опять подумав, я снова утешился — ведь в сущности все давно знаю, видел много раз, и теперь достаточно мимолетного взгляда. Все, что важно, давно во мне, окружающий мир только напоминание или подтверждение. И пишу я не просто деревья и траву, кусты и окна, дороги и заборы — а сам становлюсь то деревом, то камнем, то кустом… то котом в оконном проеме…. Раньше я читал, и буквы превращались в слова, чувства, картины, вещи. Но со временем надоела сложность — знаков, символов, переводов, мне оказался интересней и ближе прямой язык — вещей, красок, теней… И я с завистью думаю о котовской жизни.

Только что вернулись из Серпуховского музея великого русского фотохудожника Николая Платоновича Андреева (1882 — 1947)
http://photophilia.net/shergal/andreev/index.shtml
Вот пример замечательной обработки фотографий, когда никакого Фотошопа и в помине не было — руками, кисточкой, разными простыми и сложными средствами орудовал без стеснения ради своей конечной цели. Теперь многое из этого — легко и просто делает комп! И что? И ничего. Потому что есть вещи, которые никогда не сделает машина, они всегда останутся в области творчества. В первую очередь — Композиция, взаимоотношения светлых и темных пятен, их точность по силе и расположению. Всего-то? А вот ТАК точно сделано и понято, что достигнута цельность, близкая к совершенству.
И тут же рядом, в соседнем зале — современный умелый, хорошо выученный, с прекрасной техникой фотограф — и от порога видно — ску-у-чно. Интересно, что от порога видно. А хорошая фотография (также как хорошая картинка) тут же бросается в глаза — от дверей зала. Пусть висит на противоположной стенке!! Держит, держит внимание!

……………………………

Пошел, потом побежал к тюрьме.
А там они уже снаружи, машина у ворот, кучка людей, собрались отчаливать. Давид, похоже, в микроавтобусе, потрепанная Латвия. Они в другую сторону направились, не на самолет. Может, поездом повезут?..
Мотор заворчал, дрогнули колеса. Тут что-то произошло внутри, торопливое движение, борьба… И он из машины вываливается, с трудом поднялся, побежал в мою сторону. Я стоял за деревом, смотрел, как он приближается. Лица почти не видно, голова опущена. Он медленно бежал, почти шел.
И я подумал еще, какая безумная затея… сейчас догонят, запросто догонят… А они стоят у машины, смотрят… не спеша автоматы сняли с плеч… Ленивыми шагами вышли на середину дороги, окликнули вполголоса несколько раз, “стой, стой…” Он в это время мимо меня пробегал, но я ничего сказать не мог. Стою за деревом, ноги скованы. Он трудно дышал, громко, хрипло, и шаги тяжелые, неровные…
Пробежал, и дальше, по середине дороги. До конца улицы, до поля, метров сто оставалось.
И тут они начали стрелять.
Удары по спине. Я видел, рубашка задергалась на нем. Спина сразу потемнела, он запнулся… толчками, толчками, будто пинали в спину… пробежал еще несколько метров и упал лицом в пыль.
Я уже не мог прятаться, выскочил из-за дерева, и к нему. Я был гораздо ближе, и подбежал, конечно, первым. Они и не спешили, приближались словно прогуливаясь. Увидели меня, переглянулись, ускорили шаги.
Он лежит вниз лицом, вся спина темная. Я перевернул его, знаю, не больно уже, это конец. Он еще дышит, увидел меня. Улыбка пробежала – и очень странно говорит, губы не двигаются, голос из груди:
— А, Заец…
Я взял его кисть, горячую, тяжелую. Он двигает губами… Выдавил, наконец:
– Яб-локи…
Я тут же все понял!.. Те яблоки. Лодка, плывем… упругая вода… на дне перекатываются — большие, с ветками, листьями, рвал-то в спешке…
— Да, да, яблоки!
Он успокоился, прикрыл глаза. Потом широко открыл, губы шевелятся.
— Костя, ухо…
И глаз, карий, яркий, начинает мутнеть, остывать…
Тут они подоспели, схватили меня, я, конечно, не сопротивлялся. Это другие были, не вчерашние. По дороге брань, откуда, кто?.. Случайно тут, говорю, приехал отдохнуть. Шел мимо, испугался выстрелов, за дерево спрятался…
Может, поверили, может, нет. Похоже, им все равно было. Они в своем праве – бежал, застрелен… Давида тащили за нами, сначала за руки, за ноги, потом ноги отпустили, они волочились по гравию. Я сам шел, меня не держали. Пришли. Его бросили в палисаднике под дерево, а меня отвели в пристройку и заперли. Небольшой чуланчик, пол земляной, нары деревянные и крохотное окошко с решеткой. Я сел, потом вскочил, стал ходить, постучал в дверь. Ударили по ней прикладом — “тиха!.. “ И два удаляющихся голоса:
— Откуда взялся?..
— Бомж какой-то… Ихний лейтенант вернется, пусть и разбирается с ним.

………………………..

А в мае началось еще одно событие. Смотрели телевизор.
Как всегда, разговоры о войне. То лица, искаженные гневом, то по-идиотски задумчивые, то все бандиты, то печалимся о мирных жителях, которых кот наплакал, остальные партизаны… То мириться хотим, то бороться беспощадно, то разговаривать, то никакого вам базара, топить в сортире… Годы проходят, и нет просвета. Нет смелости признаться – не туда попали. Пускай живут как хочется, раскинут свои кланы и роды, тейпы и отряды, имеют по сто жен, судят по своим понятиям… Хватит им за двести лет от нас, хватит! И нам хватит, с нашим плоским рылом, бесконечными равнинами… мы не горный народ. Свои у нас неурядицы и разборки, разве мало простора и беспорядка на родной земле? Отдай чужое и уйди. Пора жить по-человечески – дружелюбно, просто, по карману скудно, заботясь о себе, выращивая детей…
И тут Гриша прерывает мои размышления, довольно наивные, и говорит, указывая на экран:
— Смотри, очередное устроили представление. Жаль парня. И тех, кого он… их тоже жаль. Вот сволочи.
Это он о тех, кто все затевает, и с той и с другой стороны. Гриша давно все понял, дольше живет, понемногу просвещает меня. Я тоже кое-что помню, только признаваться не хочу. Признавать, что видел не просто страшное, а нечеловеческое и мерзкое – стыдно, ведь сам замарался, крутился там, старался, может, от страха, может, от дурости, но ведь никуда не делся. А Давид убрался… Ну, и что? Далеко ли он ушел, только ухватился за другой конец дубинки!.. Нам протягивают палку, бери и бей, и кто-то на расстоянии удара. Хитро задумано – на этом расстоянии кто-то всегда имеется, в пыли, в тумане, в песках, свирепых и непокорных…
И ты берешь, потому что свои люди на родном языке советуют и принуждают.
— Смотри, смотри… — Гриша говорит.
И я смотрю, жую шоколадный пряник. Нам немного повезло, пряники на столе. И селедочка, сами солим мороженую, вкусней и дешевле. Гриша все знает и умеет, а мне только «принеси то, купи это…» Квартира у нас одна на двоих, свою я снова сдал. Люди попались хорошие, я с них поменьше беру, нет сил драть, как все дерут. И я смотрю в наш занюханный экранчик.
Давно бы надо купить нормальный японский или корейский ящик, небольшой, но четкость у них невыразимая, а наш столетний мерцает и плавит контуры лиц и вещей. Но иногда приятней смотреть на акварели, чем на родные лица в законе при самой отличной резкости.
Смотрю – и вижу, Давид за решеткой стоит.
Хмурый, давно выросший и даже постаревший, заросший клочковатой с проседью щетиной… Взрослый, многое повидавший человек попался в клетку. Глаза те же, разные глаза. И вообще… как мы узнаем? Непонятно, как, но без сомнения, чудо происходит.
Он не боится, говорит медленно, сквозь зубы – скажет два слова и замолчит. Он не раскаивается, он за свободу, родину и землю… женщин и детей не убивал и не прятался за спины никогда.
Народу море, зал набит, все прут вперед, машут кулаками. Их иногда теснят и удаляют, но вяло и неохотно. Все, все лица горем и ненавистью искажены. Жажда смерти в каждом лице, и ни одного нормального, спокойного…
Каждый заслуживает, чтобы выслушали, пусть ошибался. Может, лучше было бы отложить свободу в долгий ящик, потерпеть, собрать силы и спокойствие, сохранить детей?.. Зачем свобода, если половина народа перебита? Не желаю разбираться, кто прав, кто виноват. Все, кто убивает, виноваты, другого не дано.
Мне бы увидеть его, и чтобы он меня увидел… Хотя бы одно лицо в толпе!.. Чтобы узнал знакомое лицо, не искаженное гневом. Чтобы взгляды встретились. Я поднял бы руку и махнул ему. А он бы узнал – и улыбнулся. Мне сразу бы легче стало. И ему!..
Кивнуть, махнуть рукой – я здесь!
Так нужно, что я слова не могу сказать, дыхание отказало.
И Гриша молчит, смотрит на меня.

Детство ни на какой козе не объедешь, не забудешь. Я о Давиде постоянно думал, недолгое знакомство, но важное. Так получилось, лучшие дни. До семи не считаю, закрытое время, очень уж далеко. А четырнадцать не забывается. Южный воздух, запахи эти… солнце другое, оно всех касается, а не безразличное светило, как в северном краю, светит, да не греет… И вода живая, в ней много движения и суеты. У берега листья плавали мелкие, ржавые… Потом лодка, она громоздкая, старая, но мы ее сами оживили, просмолили на сто лет. Весла, дерево гладкое тяжелое в руках… Еще утренний туман — легкий, веселый, не то, что наш, из болот, душный, вязкий…
И этот парень, заводной, опасный. Посреди озера встал в лодке и давай приплясывать, кривляться.
— Упадешь, — говорю, — а плавать-то умеешь?..
— Не-а… Я вырос без воды, пустыня моя мать.
Плавать не умеет, а скачет без страха.
— А ты умеешь? – ухмыляется, будто знает.
— Тоже не умею, но тихо сижу. Если не раскачивать, ничего страшного.
— Значит и ты? – хохочет, — как же ты будешь меня спасать, если свалюсь?..
— Что делать, — говорю, — вместе пойдем ко дну.
Он нахмурился, перестал плясать, сел на корточки на скамейку.
— Значит, не бросишь меня, если буду тонуть?
Я вздохнул, очень не хочется тонуть, страшно.
— Знаешь, Заец, — он говорит и пристально смотрит на меня карим глазом, — я думаю, ты плохой солдат, но на шухере стоять можешь. Не каждый может. Значит, умрешь, да?..
— Зачем умирать, ты сядь, вода разволновалась.
— Тогда спой!
Петь я всегда был готов, хоть днем, хоть ночью, но на воде раньше не пел. Оказалось, голос далеко летит, отражается от гладкой поверхности. А что спеть, вопроса не было, с «Катюши» всегда начинал. Еще любил «Я ехала домой…» Все смеялись – «кто это ехала, ты, что ли?..» Ничего не понимают в пении.
Вот я и спел свою «Катюшу». Петь сидя трудно и не интересно. И я встал, сначала на дно лодки. а потом и на скамью, выпрямился во весь рост. Мне казалось, что я высоко над водой лечу…
Когда поёшь, ничего не страшно.
Давид как сидел на корточках, так и застыл.
Как только начал про сизого орла, голос у меня сорвался. Так уже несколько раз было, но теперь я особенно огорчился.
Но он не засмеялся, как обычно ребята делали. Немного усмехнулся и говорит – «ничего, все равно здорово было…»
Я часто думал о нем.

//////////////////
Фотография И.Казанской

……….
………

Из тьмы возможностей, которая раньше казалась бездонной, как мешок деда Мороза, начали вылезать на свет определенности. Марк вынужден был с ними считаться, хотя бы по одной причине — достались слишком дорогой ценой: утекало его собственное время, ссыпалось в никуда мелким песочком. Ущерб был не просто заметен, он ужасал.
Марк чувствовал… вот именно — не вычислил, не дошел умом, а почувствовал всем существом: его пространство обнищало, лишилось массы перекрестков, развилок, углов и уголков. Из-за драпировок и покрывал проступила жесткая и довольно мрачная истина, не обещающая раздолья для скачков, прыжков и резких поворотов. Где же осталось все то, что не случилось, не возникло, не согрело, не успокоило — где это все?.. Как много из того, что, казалось, созрело, было готово случиться — промедлило, не прорвалось, не прорезалось, не грянуло… а случилось другое, что вовремя подскочило, втиснулось, выплеснулось без промедления, стукнуло по столу кулаком…
Не стало пространства — возник узкий коридор с жесткими правилами движения и безрадостной перспективой. Его судьба в ряду других судеб, чуть лучше, чуть хуже…

Что поделаешь, пора признать — он всегда был увлечен только собой, как путешествием, разведкой, боем, важным заданием, бесценным подарком… Не было времени жалеть о том, что не дано. Дело увлекало его, если оно было ЕГО делом. Тогда он бросался в самую гущу, не способный примериться, продумать, лишенный глубокой стратегии, дальнозоркого расчета, он брался за самые интересные дела, не считаясь со своими силами и возможностями, даже не думая, что будет в середине дела, тем более, в конце. Враг случайностей, он шел на поводу у первого же интригующего случая, его интерес моментально вспыхивал от любого намека на сложность, глубину, тайну, также как от обещания ясности и понимания.
Да, он был поглощен своими усилиями, мыслями, придумками, достижениями, чувствами, ощущениями, своим пониманием и непониманием, и потому… конечно, потому! он был так пассивен, даже безразличен при выборе профессии, образа жизни, женщины… Он перехватывал у жизни дело, додумывал и развивал его, как книжные истории в детстве. Но тогда никто не мог его остановить, теперь же собственный сюжет постоянно наталкивался на действительность — в ней те же дела, идеи, судьбы шли по другим путям! Он не хотел жить действительностью, он ее не принимал, и ничего, кроме своих выдумок, всерьез принимать не хотел.
Пока наука давала пищу чувству, все было прекрасно — он смаковал мысли, насыщал идеи образами, одушевлял приборы и молекулы, млел, как Аркадий, над осадками, разглядывал пробирки, строил планы и схемы как когда-то домики из песка на морском берегу… Пока он чувствовал науку — он ею жил. А когда осталась жвачка для разума, он тут же начал угасать, сначала скрывал это от себя, потом уже не мог.
Теперь его просто тошнило от знания, от ясности, он не хотел больше верить, что существует в пустой коробке, которой наплевать, есть он или нет; ему надоело все, что не касалось собственной жизни.

— Не годен… — бормотал он, бродя по кривым и горбатым улочкам, проходя мимо крохотных кафешек. Он во что-то не то такую уйму вбухал, столько себя вложил, сколько не нужно было этому делу, сухому, узкому… В нем возникла тоска, какая бывает от картины, на которой сумрак, дорога, одинокая фигура — и сияющий пробел на горизонте. Ужас перед несостоявшейся жизнью охватил его.

Отмахав десяток километров, он вышел к морю, сел на скамейку. Вода была живая, в глубине кто-то ходил, боролся, пена светилась на серых гребнях, чайки метались неприкаянными тенями, тщетно вглядываясь в глубину. Недалеко от берега стоял лось. Видно, плыл в лесок, что рядом, чего-то испугался и теперь думал, стоя по брюхо в воде, плыть ли обратно, или преодолеть страх и несколько метров, отделяющих от суши.
В мыслях было мало нового, почти все Марк знал. Но истина без веры в нее мало что значит, а он еще не верил себе. И потому продолжал, многократно повторяя, вспоминая давно известное ему, готовиться к тому особому состоянию полной тишины и внимания, когда приходит уверенность, как негромко на ухо сказанное слово.
Впрочем, скажи ему это — ого! Он бы возмутился, потому что был за сознательные решения, против неизвестно откуда берущихся голосков. Он был против… но всегда ждал.

……………………………….
Из повести «Последний дом»
……………………………….

Мне не раз говорили – «что ты там окопался… Город в другую сторону полез, а ты как был, в последнем доме, так и остался, блин… Ты же способный был!»
Я не спорю, отшучиваюсь, зачем обижать… Не могу же сказать, – «лучше в последнем доме жить, зато на своей земле.» Не поймут. Этого теперь не понимают, смеются – «дурила, ищи, где глубже…»
Ночью проснусь в темноте, лежу, луну встречаю, тени по стене ползут… Я дома. А если уеду, буду ночами вспоминать, обратно стремиться… Зачем ехать, куда?..
Каждый за свою жизнь горой, чужую правду на дух не выносим. Не хотим себе настроение портить, никому не докажешь ничего. Вот и я, как увижу знакомое лицо, нервничать начинаю, глаз дергается… Делаю вид, что не заметил, разглядываю небо, деревья… Знакомые говорят – «совсем свихнулся…» Пусть… Радуюсь, если успеваю отвернуться. Но иногда не успеваю, и случаются неприятные минуты. Не знаю, кто прав, вижу только, они мне чужие. А свои… это свои.
– Вечно ты упрощаешь, – Генка говорит.
– А мне сложность надоела, сил нет…
Слушаю, терплю, а сам жду, чем же кончатся слова.
Противно смотреть на говорящие рты.

……………
Мелкие вещи на песке, вечер. ПВА-белила на темном фоне, «лессировка» акварелью.
Всего доброго, до ночи всё.

…………………….
Давно было. Здесь собирались возводить что-то гигантское, да бросили. Теперь пустырь зарос высокой травой. И лучше, следов человека все меньше.

……………………
77-79 гг.
Задерживаться не будем.
………..

…………………
Бумага, карандаш, перо-чернила (фотошоп «сухая кисть»)