СНОВА ДАВИД! (гл.6-7 «Белый карлик»)

 

Улица, на которой происходит действие, а вернее, почти ничего не происходит... Нет, проще пиши - живем на границе плохого и хорошего районов. Полчаса ходьбы пешком и выходишь к метро, дома здесь чистые, желтоватые кирпичные, магазины большие, народу много. Последняя на севере столицы остановка метро. Зато в другую сторону от нас, тоже минут двадцать ходьбы, начинаются бесконечные заборы и пустыри, странные заводы без вывесок, между заборами овраги, брошенная земля, ямы, коряги, мусор разных лет и поколений, бродячие люди и собаки... Как в любом большом городе?..

Я люблю ходить в сторону брошенной земли, что доказывает мою нелюдимость. А к метро прихожу редко, там я моряк на берегу, он ждет товарищей с моря, а их все нет. Чем больше лиц и шумней толпа, тем острей понимаешь свою никчемность. Бегут мимо, носы в воротниках, лица опущены, глаза ощупывают землю... как приспособления вроде третьей ноги, чтобы узнавать свою колею, скользить по ней...

- Жениться тебе надо, - говорит Гриша, он постоянно занят, все знает, и все ему интересно.

Мне тоже многое интересно, но насчет женитьбы как отрезало. Помню, как просто и быстро кончается.

- У вас голое экзистенциальное ощущение, - сказал мне один умный человек, с которым я перекинулся словами на скамейке у метро.

То есть, ощущение неприкрытой ничем жизни, без умолчаний и завитушек, которые помогают выносить ее в неразбавленном виде. Что-то такое он успел сказать в ответ на мой простой вопрос, уж не помню, о чем... О времени! Конечно о времени... Или я спрашиваю, что сейчас за время такое, или меня спрашивают, который час... и если завязывается разговор, то всегда возвращается туда же - ко времени, что за время, черт возьми, наступило... Наш прохожий никогда не упускает случая пройтись по общим темам, за это я и люблю его. Он иногда мимоходом, не глядя на тебя, помогает - крепким словом или едким замечанием. В тебе, может, теплится и шевелится мысль, но не спешит родиться, не зная своей формы, а тут не глядя подкинут, и мимо...

А теперь все чаще - только мимо, да мимо... нос спрячет, глаза в землю и бежать.

 

...........................................................................

А в мае началось новое событие. Смотрели телевизор.

Глазеем в ящик, как же... Хотя все в нем возмущение вызывает. Нормальные люди еще сохранились, но их загнали в ночь, а это для меня беда. Мне лучше всего писалось с пяти утра, но для этого надо вовремя ложиться. Не выдерживаю иногда, смотрю до двух, зато утром глаза песком засыпаны.  Сам виноват, глаза промою, и сажусь, про Давида нужно записать.  До половины не добрался, до чего тяжело... Затягивает меня то время, а верных слов не хватает. Вот напишу про него, ведь жизнью обязан... и никогда больше, о чем еще?!  Просто не представляю, о чем бы я еще мог написать... А возвращаться к своим шуточкам, рассказикам смешливым... чувствую, не получится уже...

Сижу как проклятый, но больше трех часов не могу!.. Слова кончаются или такие лезут измочаленные, что пугаюсь и бросаю. Днем, если что придет в голову, нацарапаю пару слов на память, а по серьезному не удавалось. На следующее утро проснусь пораньше, встану, протру водой лицо, оно после ночи чужое, и сажусь в свой уголок.

А ветер неуклонный, бешеный, продувает нашу ячейку от окон до входной двери и наоборот, и я сижу в переплетении потоков, один холодней другого. Делать нечего, будем травиться... Впускаю в дом газ, поджигаю на выходе из горелки, огонек этот, с виду слабенький и ненадежный, совершает чудо. Сначала теплый воздух спешит наверх, выгоняет холодный из-под потолка, и даже круговерть усиливается, борются потоки... Но минут через десять чувствую - потеплело. Беру ручку и начинаю.

 Первый заход, меня хватает на час с небольшим. Потом перерыв - пью чай. Чайник давно сипит, возмущается. Завариваю в пиале две чайные ложки сухого "гранта", он черный и горчит. Так нужно, сижу и думаю, это перерыв. Дальше трудней, буду цедить слова, в мусор кидать сравнения...

Если за три часа образуется страничка, я доволен.

Тем временем за окном неохотно и медленно светает. Гриша зашевелился, копается, он с утра в плохом настроении, пониженное давление, говорит.

Да, так вот, событие... Смотрели телек.

Как всегда, разговоры о войне. То лица, искаженные гневом, то по-идиотски задумчивые, то все бандиты, то печалимся о мирных жителях, которых кот наплакал, остальные партизаны... То мириться хотим, то бороться беспощадно, то разговаривать, то никакого вам базара, топить в сортире... Годы проходят, и нет просвета. Нет смелости признаться - не туда попали... Пускай живут как хочется, раскинут свои кланы и роды, тейпы и отряды, имеют по сто жен, судят по своим понятиям... Хватит им за двести лет от нас, хватит! И нам хватит, с нашим плоским рылом, бесконечными равнинами... мы не горный народ. Свои у нас неурядицы и разборки, разве мало простора и беспорядка на родной земле? Отдай чужое и уйди. Пора жить по-человечески - дружелюбно, просто, по карману скудно, заботясь о себе, выращивая детей...

И тут Гриша прерывает мои размышления, довольно наивные, и говорит, указывая на экран:

- Смотри, очередное устроили представление. Жаль парня. И тех, кого он... их тоже жаль. Вот сволочи.

Это он о тех, кто все затевает, и с той и с другой стороны. Гриша давно все понял, дольше живет, понемногу просвещает меня. Я тоже кое-что помню, только признаваться не хочу. Признавать, что видел не просто страшное, а нечеловеческое и мерзкое - стыдно, ведь сам замарался, крутился там, старался, может, от страха, может, от дурости, но ведь никуда не делся. А Давид убрался... Ну, и что? Далеко ли он ушел, только ухватился за другой конец дубинки!.. Нам протягивают палку, бери и бей, и кто-то на расстоянии удара. Хитро задумано - на этом расстоянии кто-то всегда имеется, в пыли, в тумане, в песках, свирепых и непокорных...

И ты берешь, потому что свои люди на родном языке советуют и принуждают.

- Смотри, смотри... - Гриша говорит.

И я смотрю, жую шоколадный пряник Нам немного повезло, пряники на столе. И селедочка, сами солим мороженую, вкусней и дешевле. Гриша все знает и умеет, а мне только "принеси то, купи это..." Квартира у нас одна на двоих, свою я снова сдал. Люди попались хорошие, я с них поменьше беру, нет сил драть, как все дерут. Селедка больше по моей части, Гриша глотает слюни. Врач прописал ему диету, а я слежу за исполнением. Отвернусь - он хватает кусок сверх нормы, и не прожевывая... Зато пряники всё больше ему, у нас справедливость.

И я смотрю в наш занюханный экранчик.

Давно бы надо купить нормальный японский или корейский ящик, небольшой, но четкость у них невыразимая, а наш столетний мерцает и плавит контуры лиц и вещей. Но иногда приятней смотреть на акварели, чем на родные лица в законе при самой отличной резкости.

Смотрю - и вижу, Давид за решеткой стоит.

Хмурый, давно выросший и даже постаревший, заросший клочковатой с проседью щетиной... Взрослый, многое повидавший человек попался в клетку. Глаза те же, разные глаза. И вообще... как мы узнаем? Непонятно, как, но без сомнения, чудо происходит.

Он не боится, говорит медленно, сквозь зубы - скажет два слова и замолчит. Он не раскаивается, он за свободу, родину и землю... женщин и детей не убивал... и не прятался за спины никогда.

Народу море, зал набит, все прут вперед, машут кулаками. Их иногда теснят и удаляют, но вяло и неохотно. Все, все лица горем и ненавистью искажены. Жажда смерти в каждом лице, и ни одного нормального, спокойного...

Каждый заслуживает, чтобы выслушали, пусть ошибался. Может, лучше было бы отложить свободу в долгий ящик, потерпеть, собрать силы и спокойствие, сохранить детей?.. Зачем свобода, если половина народа перебита? Не желаю разбираться, кто прав, кто виноват. Все, кто убивает, виноваты, другого не дано.

Мне бы увидеть его, и чтобы он меня увидел... Хотя бы одно лицо в толпе!.. Чтобы узнал знакомое лицо, не искаженное гневом. Чтобы взгляды встретились. Я поднял бы руку и махнул ему. А он бы узнал - и улыбнулся. Мне сразу бы легче стало. И ему!..

Кивнуть, махнуть рукой - я здесь!

Так нужно, что я слова не могу сказать, дыхание отказало.

И Гриша молчит, смотрит на меня

 

ЗАТМЕНИЕ (фрагмент романа «Вис виталис»)

 

Именно в тот самый день... Это потом мы говорим "именно", а тогда был обычный день - до пяти, а дальше затмение. На солнце, якобы, ляжет тень луны, такая плотная, что ни единого лучика не пропустит. "Вранье, " - говорила женщина, продавшая Аркадию картошку. Она уже не верила в крокодила, который "солнце проглотил", но поверить в тень тоже не могла. Да и как тогда объяснишь ветерок смятения и ужаса, который проносится над затихшим пейзажем, и пойми, попробуй, почему звери, знающие ночь, не находят себе места, деревья недовольно трясут лохматыми головами, вода в реке грозит выплеснуться на берег... я уж не говорю о морях и океанах, которые слишком далеко от нас.

Утром этого дня Марк зашел к Шульцу. У того дверь и окна очерчены мелом, помечены киноварью и суриком, по углам перья, птичьи лапы, черепки, на столах старинные манометры и ареометры, сами что-то пишут, чертят... Маэстро, в глубоком кресле, обитом черной кожей, с пуговками, превратился в совершеннейший скелет. В комнате нет многих предметов, знакомых Марку - часов с мигающим котом, гравюры с чертями работы эстонского мастера, статуэтки Вольтера с вечной ухмылкой, большой чугунной чернильницы, которую, сплетничали, сам Лютер подарил Шульцу...

- Самое дорогое - уже там... - Шульц показал усталым пальцем на небо, - и мне пора.

Как можно погрузиться в такой мрак, - подумал Марк.

- Сплошной бред, - он говорит Аркадию, пережевывая пшенную кашу, - Шульцу наплевать, как на самом деле.

- На самом деле?.. - Аркадий усмехается. - Что это значит? Представьте, человеку наврали, что у него рак, он взял да помер...

- Аркадий... - Марку плохо спалось ночью, снова мать со своим неизменным - "ты чем занимаешься?.." - Аркадий Львович, не мне вам объяснять: мы делим мир на то, что есть или может быть, поскольку не противоречит законам... и другое, что презирает закон и логику. Надо выбирать, на какой вы стороне.

И тут же подумал - "лицемер, не живешь ни там, ни здесь".

Наступило пять часов. У Аркадия не просто стеклышко, а телескоп с дымчатым фильтром. Они устроились у окна, навели трубу на бешеное пламя, ограниченное сферой, тоже колдовство, шутил Аркадий, не понимающий квантовых основ. Мысли лезли в голову Марку дурные, беспорядочные, он был возбужден, чего-то ждал, с ним давно такого не было.

Началось. Тень в точный час и миг оказалась на месте, пошла наползать, стало страшно: вроде бы маленькое пятнышко надвигается на небольшой кружок, но чувствуется - они велики, а мы, хотя можем пальцем прикрыть, чтобы не видеть - малы, малы...

Как солнце ни лохматилось, ни упиралось - вставало на дыбы, извергало пламя - суровая тень побеждала. Сначала чуть потускнело в воздухе, поскучнело; первым потерпел поражение цвет, света еще хватало... Неестественно быстро сгустились сумерки... Но и это еще что... Подумаешь, невидаль... Когда же остался узкий серпик, подобие молодой луны, но бесконечно старый и усталый, то возникло недоумение - разве такое возможно? Что за, скажите на милость, игра? Мы не игрушки, чтобы с нами так шутить - включим, выключим... Такие события нас не устраивают, мы света хотим!..

Наконец, слабый лучик исчез, на месте огня засветился едва заметный обруч, вот и он погас, земля в замешательстве остановилась.

- Смотрите, - Аркадий снова прильнул к трубе, предложив Марку боковую трубку. Тот ощупью нашел ее, глянул - на месте солнца что-то было, дыра или выпуклость на ровной тверди.

- Сколько еще? - хрипло спросил Марк.

- Минута.

Вдруг не появится... Его охватил темный ужас, в начальный момент деланный, а дальше вышел из повиновения, затопил берега. Знание, что солнце появится, жило в нем само по себе, и страх - сам по себе, разрастался как вампир в темном подъезде.

"Я знаю, - он думал, - это луна. Всего лишь тень, бесплотное подобие. Однако поражает театральность зрелища, как будто спектакль... или показательная казнь, для устрашения?.. Знание не помогает - я боюсь. Что-то вне меня оказалось огромно, ужасно, поражает решительностью действий, неуклонностью... как бы ни хотел, отменить не могу, как, к примеру, могу признать недействительным сон - и забыть его, оставшись в дневной жизни. Теперь меня вытесняют из этой, дневной, говорят, вы не главный здесь, хотим - и лишим вас света...

Тут с неожиданной стороны вспыхнул лучик, первая надежда, что все только шутка или репетиция сил. Дальше было спокойно и не интересно. Аркадий доглядел, а Марк уже сидел в углу и молчал. Он думал.

- Гениально придумано, - рассуждал Аркадий, дожевывая омлет, - как бы специально для нас событие, а на деле что?.. Сколько времени она, луна, бродила в пустоте, не попадая на нашу линию - туда- сюда?.. Получается, события-то никакого, вернее, всегда пожалуйста... если можешь выбрать место. А мы, из кресел, привинченных к полу, - глазеем... Сшибка нескольких случайностей, и случайные зрители, застигнутые явлением.

- Это ужасно, - с горечью сказал Марк. - Как отличить случайность от выбора? Жизнь кажется хаосом, игрой посторонних для меня сил. В науке все-таки своя линия имеется.

- За определенность плати ограниченностью.

Марк не стал спорить, сомнения давно одолевали его. - Что теперь будет с Глебом? - он решил сменить тему. Интриги одолели академика.

- Думаю, упадет в очередной раз, в санаторной глуши соберется с мыслями, силами, придумает план, явится - и победит.

- А если случай вмешается?

- В каждой игре свой риск.

- Я не люблю игры, - высокомерно сказал Марк.

- Не слишком ли вы серьезны, это равносильно фронту без тыла.

Их болтовня была прервана реальным событием - сгорел телевизор. Как раз выступал политик, про которого говорили -" что он сегодня против себя выкинет?.." И он, действительно, преподнес пилюлю: лицо налилось кровью, стал косноязычен, как предыдущий паралитик, и вдруг затараторил дискантом.

- Сейчас его удар хватит, - предположил Марк, плохо понимающий коварство техники. Аркадий же, почуяв недоброе, схватил отвертку и приступил к механическим потрохам, раскинутым на полочке рядом с обнаженной трубкой. "Ах, ты, падла..." - бормотал старик, лихорадочно подкручивая многочисленные винты... Изображение приобрело малиновый оттенок, налитые кровью уши не предвещали ничего хорошего, затем оратор побледнел и растаял в дымке. Экран наполнился белым пламенем, глухо загудело, треснуло, зазвенело - и наступила темнота.

- Всему приходит конец, - изрек Аркадий очередную банальность. - Зато теперь я спокойно объясню вам, как опасно быть серьезным